Дверь, что не запирают

Викки — девушка пятнадцати лет, семью которой Ник оберегал после смерти Грега, его друга, — шла к его дверям. За эти месяцы она вытянулась, стала резче в движениях и увереннее во взгляде. Дверь по-прежнему оставалась открытой. В квартале про эту дверь говорили, что она открыта, пока Ник жив.

Она не знала, что накануне Бруно, хозяин «Хромого пса», проходил через рыночную площадь и видел, как она срезает кошель у торговца пряностями. Торговец ничего не заметил. Бруно — заметил. А вечером, за кружкой эля, рассказал всё Нику.

В комнате пахло металлической стружкой и старым деревом. Ник стоял у верстака и снова делал отмычки.

— Будешь воровать — получишь, — сказал Ник, не оборачиваясь. Он знал всё, что происходит в квартале, даже не выходя из комнаты. — Если нужны деньги — приди ко мне. — Он помолчал, проверяя изгиб тонкой стальной полоски на свету. — Но не воруй. Воровать — моя работа.

Викки фыркнула, ставя корзинку на стол. Она давно привыкла к его манере — он всегда знал, когда она входит, когда уходит, когда замирает на пороге, не решаясь заговорить.

— Воровать? — она подошла ближе, разглядывая ровные ряды новых отмычек. — Я принесла еду, а не планы на ограбление. Ты слишком высокого мнения о моих намерениях.

Она взяла из корзинки яблоко и с хрустом откусила, не сводя с него глаз.

— И деньги мне не нужны. У меня есть свои способы заработать. — Она кивнула на корзинку. — Но если ты думаешь, что можешь сидеть здесь и делать вид, будто ты всё ещё «одинокий волк», — ты ошибаешься.

Ник помолчал, не отрываясь от отмычки.

— Я предупредил, — сказал он наконец. И, сменив тон, добавил: — Как у твоих братьев и сестры дела в школе? Как мама?

Викки замерла с яблоком в руке. Эти вопросы всегда заставали её врасплох. Ник спрашивал, словно это было самым естественным делом на свете, — хотя сам никогда не говорил о своей семье.

— Мама в порядке, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Всё ещё ворчит на каждого, кто заходит без стука. А дети… они в восторге. Знаешь, они впервые за долгое время не боятся, что завтра им нечего будет есть.

Она оперлась ладонями о край верстака, разглядывая тонкую работу на одной из отмычек.

— Маленький Тоби сегодня пришёл из школы с рисунком. Нарисовал тебя. На крыше, в плаще.

Ник улыбнулся краешком губ:

— Надеюсь, он не сказал учителю имя того, кого нарисовал?

Викки не смогла сдержать улыбки. Она откусила ещё кусочек и покачала головой:

— Нет. Просто показал рисунок и сказал, что это «Тот, кто делает всё правильно». Учительница спросила кто, а Тоби покраснел и спрятал бумагу в сумку.

Она машинально поправила край салфетки в корзинке и снова посмотрела на Ника — на тени под его глазами, на пальцы, перебиравшие отмычки.

— Ты слишком много думаешь о том, что тебя могут выдать. — Её голос стал тише. — Половина квартала знает твою историю. Они не выдадут тебя, Ник. Они тебя защитят.

Она помолчала.

— Ты уже третий день не выходил на улицу после полудня.

— За эти три дня я выспался. — Ник собрал крюк-кошку и закрепил её на поясе. — Пора браться за дело, а то навыки растеряю.

Викки скрестила руки на груди, наблюдая, как он ловко убирает инструменты. Этот его тон — деловой, отстранённый — всегда заставлял её сердце сжиматься.

— Куда ты собрался? — спросила она, хотя уже знала ответ. — Если в городскую ратушу — там сейчас стража по три человека на пост выставила. Управляющий мёртв, и они теперь в три раза бдительнее.

Она сделала шаг, преграждая ему путь к двери.

— Погоди хотя бы с обедом. Ты же не полезешь на стену голодным? Это самоубийство, Ник. Даже для тебя.

Ник поцеловал Викки в лоб — коротко, по-отечески — и, бросив «Я уже ел», пошёл к выходу.

Викки замерла. Звук его шагов стих в коридоре, а тепло от этого короткого, почти незаметного жеста всё ещё держалось на коже — там, где он коснулся губами её лба. Она поднесла пальцы ко лбу и нахмурилась.

Она ждала спора, шутки, очередного ворчания — но не этого спокойного, почти нежного жеста.

— Иди уже, — буркнула она себе под нос, отворачиваясь к окну. Сквозь пыльное стекло она видела, как его фигура мелькнула в дверном проёме и растворилась в тени улицы.

Ник шёл быстро, но скрытно, обходя каждый пост, каждый патруль. Он двигался настолько бесшумно, что стража, запиравшая двери казначейства, даже не заметила, как тень скользнула внутрь. Ключи у него уже были.

Внутри казначейства пахло старой бумагой, воском и чем-то холодным — металлом. Ник двигался по залам, перетекая из одной тени в другую, огибая колонны. Камень съедал звук шагов. Ключ холодил ладонь.

Он знал здесь все замки, все скрипучие половицы и слепые зоны, куда не дотягивался взгляд стражника.

Главный зал. Массивные дубовые двери, за которыми хранились счета и документы — те, что управляющий так старательно прятал. Ник не собирался грабить казну. Он пришёл за тем, что по закону должно было лежать в открытом доступе.

Тихий щелчок. Дверь подалась беззвучно. Он склонился над зарплатными ведомостями. Пальцы двигались быстро, уверенно — он не искал мелочь, жалкие гроши стражников или клерков. Ему нужен был кто-то крупный. Тот, чьё исчезновение денег не вызовет подозрений, — потому что признаться в пропаже такой суммы значило бы признаться в том, откуда она взялась.

Взгляд зацепился за строчку: «Барон де Мортви — 500 золотых за консультационные услуги».

Ник прищурился. Де Мортви — член королевского совета, человек, всегда стоявший в тени трона, но никогда не касавшийся дел короля напрямую. Сумма была огромной даже для дворянина.

— Значит, всё-таки кормишься с рук государства, — прошептал Ник, закрывая ведомость.

Он покинул казначейство так же незаметно, как и вошёл.

Глава 2: Сталью — посвету

Час спустя Ник уже был в особняке барона. В доме было тихо. Лишь из дальней залы доносился приглушённый шум — не музыка и не беседа, что-то другое. Ник приоткрыл дверь и заглянул.

За дверью была оргия. Но не разврат богатых бездельников — нет. В центре залы, на каменном возвышении, горел круг свечей, а над ним, выложенный алыми камнями, сиял символ: солнце, перечёркнутое наискось двумя клинками. Знак ордена Перечёркнутого Солнца.

В зале были люди. Много людей из светского общества — те же лица, что вчера стояли на площади и делали вид, что сочувствуют казни управляющего. Теперь они утопали в дыму благовоний и золоте, и в их глазах не было ничего человеческого.

— Если б король знал, что вы ещё существуете… — едва слышно произнёс Ник и улыбнулся недобро.

Он присел на корточки, оставаясь в тени дверного проёма. Внутри всё подобралось, как перед прыжком. Это был ритуал. Те, кто должен был служить короне, были врагами.

Но он не собирался прерывать это шоу. Это было бы слишком просто.

Ник бесшумно поднялся и двинулся к покоям барона. Такие, как де Мортви, никогда не хранят всё в одном месте. Они прячут самое ценное в обыденном: за двойными стенками шкафов, под половицами, в потайных сейфах, вмурованных в стену за картинами.

Ник не искал железных доказательств. Ему хватило бы и косвенных — чтобы король завтра перевернул тут всё в гневе. Он помнил войну с орденом, он знал, что и король её помнил.

Ник нашёл в нижнем ящике стола письма. Листая, наткнулся на письмо от некого Лаветта. Там не было ничего интересного, кроме лозунга «Сталью — по свету».

— Вот оно, — прохрипел Ник. Он узнал этот лозунг и спрятал письмо во внутренний карман.

Сундук он нашёл в шкафу — за рядом старых камзолов. Три отмычки, один точный поворот — и крышка подалась. Золото.

Ник наполнил поясные сумки, вернул крышку на место и вышел из покоев так же тихо, как вошёл. Шум ритуала за спиной постепенно стихал.

Он выбрался на крышу. Ночной воздух выдувал из лёгких запах дорогого парфюма, вина и благовоний. Ник прыгал с карниза на карниз, и сумки на поясе приятно оттягивали вниз — вес золота был ощутимым, почти физическим подтверждением того, что он сделал.

В переулке у своего квартала он замер в тени, прислушиваясь. Город спал — но это был тот сон, какой бывает у людей, знающих: за стенами их домов есть кто-то, кто не даёт им погибнуть.

Ник не пошёл домой. Он присел на край крыши, глядя на спящие улицы, и достал одну из монет. Внизу, по мостовой, шёл мелкий воришка — мальчишка лет двенадцати, из тех, кого нужда выталкивает на улицу раньше, чем они научатся читать.

Ник бросил монету. Мальчишка поймал её на лету, вскинул голову и замер. Глаза расширились — он увидел силуэт на крыше. Но не закричал, не побежал. В этом квартале крик в сторону крыши означал только одно: пришёл тот, кто видит всё.

Ник поднёс палец к губам, а затем медленно покачал головой: не воруй.

Мальчишка понял. Спрятал монету в рукав, коротко кивнул — и растворился в темноте.

Ник смотрел ему вслед. Пальцы непроизвольно сжали край черепицы. Этот жест — «не воруй» — он повторял сотни раз. И каждый раз это было как молитва, которую не слышал никто.

Он двинулся было к дому — дверь всё ещё светилась приоткрытой щелью, — но развернулся. Ещё есть время. Дворец.

Ник проник в кабинет короля. На столе, как всегда, лежал блокнот. После истории с управляющим они с королём вели безмолвную переписку: днём король оставлял блокнот на столе, а ночью Ник вносил имена и преступления. Король не знал, кто пишет. И, возможно, не хотел знать.

Ник открыл блокнот. Бумага пахла чернилами и королевским воском. Он вывел имя ровным, твёрдым почерком:

«Де Мортви. Член ордена Перечёркнутого Солнца. Коррупция. Злоупотребление властью. Проведение запрещённых ритуалов с участием высших кругов».

Он отложил перо и вложил письмо в блокнот. Потом глянул на своё отражение в тёмном окне — чужое лицо среди золота и шёлка.

Ник закрыл блокнот и положил его ровно на то же место. Проверил, не сдвинута ли чернильница. Ни следа.

Король проснулся на рассвете и первым делом подошёл к столу. Пальцы коснулись обложки — привычка, ставшая ритуалом. Открыл.

Де Мортви. Орден Перечёркнутого Солнца.

Король долго смотрел на имя. Барон был его советником — человеком, которому он доверял. Но почерк в блокноте ошибок не допускал. А упоминание ордена… Это меняло всё. Перечёркнутое Солнце было не просто тайным обществом. Это враг, старый враг.

Перед глазами короля вспыхнуло: поле. Не то, что рисуют на гобеленах, — не зелёное, не с развевающимися знамёнами. Чёрное. Выжженное. Земля, перемешанная с золой и кровью, хрустела под сапогами. Дым стелился над низиной — густой, маслянистый, — и в нём тонули крики. Это была не битва. Это была бойня.

Орден Перечёркнутого Солнца ударил на рассвете — без предупреждения, без объявления войны. Они не прислали герольда, не бросили перчатку. Они просто пришли.

Тысячи людей в серых плащах, с алыми солнцами на груди, перечёркнутыми наискось мечами. Их символ — их вера: солнце лжёт, солнце нужно убить, и только во тьме рождается истина.

Марий помнил, как его конь рухнул под ним — стрела вошла в шею, и животное закричало почти по-человечески. Он покатился по земле, ломая доспехи, и встал уже пешим — с мечом в одной руке и обломком щита в другой. Рядом падали его гвардейцы. Синие плащи — гордость короны — становились бурыми.

— Держать строй! — кричал он, но строй уже рассыпался.

Их было втрое больше. Они шли молча — не как солдаты, а как паломники, для которых смерть была не угрозой, а наградой. Марий видел их лица: без страха, без ярости, с каким-то жутким, потусторонним спокойствием. Фанатики. Люди, которым обещали вечность.

Тогда он понял: эту войну нельзя выиграть мечом. Орден сражался не за землю и не за золото — за идею. А идею клинком не разрубишь. Её можно только выжечь — как они выжгли северные деревни, где находили их храмы.

Потом был штурм крепости Спящий Дракон. Снаряды, завалы, кровь Грега на камнях и руки Ника, вытащившие его из-под плиты. Простые солдаты, без титулов и земель — вытащили короля, сами не понимая, что вытащили вместе с ним всё королевство.

А потом были годы зачисток. Тайные трибуналы, ночные аресты, костры, на которых горели их трактаты. Марий лично подписывал каждый приговор — и каждый стоил ему седого волоса.

Он думал, что покончил с орденом. Что вырезал его под корень. Оказалось — нет.

Король подошёл к окну. Внизу город просыпался под золотистым солнцем — обычное утро, обычные люди. Он не знал, кто приходит в его кабинет по ночам. Но он знал одно: этот человек видел то, что не видел сам король.

Глава 3: Вы всёпроспали, Корвин

Солнце заливало особняк де Мортви, и от этого всё происходящее казалось ещё более мерзким. Утренний свет выставлял напоказ каждую деталь — разорванные портьеры, груды перевёрнутых бумаг, барона в ночной пижаме посреди всего этого разгрома.

Де Мортви стоял у стены. Руки в кандалах, на запястьях — красные полосы от железа. Он не кричал, не оправдывался. Только смотрел перед собой — и в его взгляде не было ни страха, ни раскаяния. Было что-то иное. Терпеливое ожидание. Так смотрит игрок, который уже сделал ход и теперь просто ждёт, когда противник поймёт, что проиграл.

Королевские гвардейцы работали молча. Срывали со стен символику ордена — перечёркнутые солнца, вырезанные из дерева, вышитые на знамёнах, выгравированные на кубках. Находили книги в кожаных переплётах с выжженными знаками на корешках. Письма. Много писем.

Марий стоял посреди этого хаоса, вытянувшись в струну, и лично руководил обыском. Его голос, обычно мягкий, почти рассеянный, сейчас резал воздух короткими командами:

— Восточное крыло. Там потайная комната за гобеленом. Взломать. Забрать всё до последнего клочка бумаги.

Гвардейцы подчинялись без слов. Никто не помнил короля таким — собранным и страшным в своей тихой ярости.

Дверь распахнулась. Вошёл офицер тайной канцелярии — высокий, подтянутый, в тёмно-синем камзоле с серебряным шитьём. Элиан Корвин. Лучший аналитик королевства, человек, чья сеть осведомителей опутывала город от дворцов до портовых притонов.

Марий повернулся к нему — и Элиан, ещё не услышав ни слова, уже понял: сейчас будет больно.

— Корвин!

Король не кричал, но от его голоса Элиану стало холодно. Так говорят с тем, в ком разочаровались, а не с подчинённым.

Элиан подошёл. Вытянулся по стойке.

— Вы всё проспали, Корвин. Всё. — Марий не скрывал презрения. Каждое слово падало тяжело. — Как вы могли проморгать лису в курятнике? Вы хоть понимаете, что происходит? Вы понимаете, что эта «лиса» заседала в моём совете, пила моё вино, кивала, когда я говорил о реформах, — и всё это время носила под камзолом знак ордена Перечёркнутого Солнца?

Элиан открыл рот:

— Ваше Величество, я понимаю…

— Ни черта вы не понимаете, Элиан.

Марий поднял руку — и Элиан осёкся на полуслове. Этот жест был страшнее крика. Король просто закрыл ему рот.

— Закончите здесь всё. Подготовите отчёт. И вечером жду вас в кабинете. — Он выдержал паузу. — Если у вас, конечно, найдётся время между вашими «источниками», которые, как выяснилось, проглядели то, что лежало у них под носом.

Король развернулся и вышел. За ним — четверо гвардейцев. Шаги стихли в коридоре.

Элиан остался стоять посреди разгромленного особняка, чувствуя, как внутри что-то рушится. Это был не просто провал. Это было унижение — публичное и заслуженное.

Он, Элиан Корвин — главный офицер тайной канцелярии, человек, который знал, кто с кем спит, кто кому должен, кто на кого держит зуб, — он не знал главного. Не знал от кого узнал король.

Весь день он провёл в особняке де Мортви. Письма. Книги. Символы. Он изучал каждую улику с дотошностью, граничащей с одержимостью: перебирал бумаги, сверял подписи, составлял схемы связей. Но мыслями он был не здесь. Кто? Кто сделал это?

Глава 4: У тебя будетребёнок

Рыночная площадь гудела от криков. Крики торговцев наслаивались друг на друга: рыбак расхваливал утренний улов, ткач разворачивал рулоны крашеной шерсти, зеленщица звонко спорила с покупателем о цене на репу. Пахло пряностями из южных лавок, горячим хлебом, навозом и речной свежестью. Меж прилавков сновали служанки с корзинами, важно шествовали купцы с кошелями на поясах, шныряли мальчишки — то ли за поручениями, то ли за чужой мошной. Скрипели телеги, лаяли собаки, где-то в тени навеса звенели монеты. Над всем этим — низкое солнце, пробивающееся сквозь полотняные навесы и рисующее золотые полосы на булыжной мостовой.

Ник обернулся — резко, будто запах её почувствовал прежде, чем увидел. Она стояла у лавки ткача. Та самая — из лавандовой спальни. Леди Элейн Мори. Простое платье вместо шёлка, на плечах — тёплая шаль, в корзине мотки пряжи. Она поглаживала живот ладонью — медленно, бережно, едва касаясь пальцами ткани, — и этим жестом было всё сказано. Служанка, суетившаяся рядом, что-то без умолку говорила о ценах на шерсть, но госпожа не слушала. Её взгляд блуждал по сторонам — она искала кого-то. Того, кто увидит её радость и тоже обрадуется.

Он не подошёл. Не улыбнулся. Не отвёл взгляда. Просто стоял и смотрел. На её пальцы, прижатые к животу. На лёгкую припухлость под глазами — так бывает у женщин, когда тело перестраивается под чужую жизнь внутри. На то, как она одними губами, почти без звука, произнесла: «Где же ты».

— Госпожа, вы идёте?

Элейн моргнула. Опустила глаза. И ушла в толпу, в свою жизнь, в свой мир, куда Нику не было хода.

Он остался стоять посреди площади. Вокруг кричали торговцы, скрипели телеги, лаяли собаки. А он не слышал ничего — только стук собственного сердца, тяжёлый и ровный.

Радоваться или бояться — он не знал. Знал только, что теперь у него есть ещё одна причина не умирать.

Ник развернулся, собираясь уйти, но мысли не отпускали. Что он мог дать ребёнку? Он, Ник, — без титула, без фамилии, вор, который за всю жизнь не наворовал даже на большой дом.

Мысли оборвались разом, едва он заметил то, во что ещё мог вмешаться. Крыса — соседский мальчишка, которому полагалось быть в школе, — шёл меж прилавков, делая вид, что просто гуляет. Но Ник видел: его цель — толстосум у фруктовой лавки. Крыса подбирался всё ближе, уже протягивал руку, когда Ник перехватил его — жёстко, за запястье, — и повёл за собой, будто отец, уводящий сына от беды.

Они свернули в переулок. Ник присел — так, чтобы их глаза оказались на одном уровне.

— Ты почему не в школе?

— Какого чёрта, Ник?! — возмутился Крыса. — Мне оставалось чуть-чуть — и кошелёк был бы у меня в руках!

— Ты почему не в школе? — Ник повысил голос. — Ты хотел учиться, а не воровать.

— Да? А деньги на еду в семью кто заработает? Ты, Ник? Отец опять запил, мама одна не справляется.

— Я говорил: если нужны деньги — приди ко мне. Но не воруй.

— Я не могу постоянно просить у тебя денег, Ник. Это уже как-то… — Крыса запнулся, подбирая слова. — Ну, ты понял.

— Хочешь закончить как я, Кин? Старым одиноким вором в пустом доме? — Ник почти кричал. — Завтра идёшь в школу. Учишься. А с вашей проблемой я разберусь. Ты понял меня, Кин?

Только Ник и семья называли его по имени. Все остальные привыкли к кличке.

— Я понял, Ник, — произнёс Крыса, опустив голову: то ли от стыда, то ли притворяясь.

— Всё. Дуй домой.

Мальчишка убежал. Ник остался в переулке один.

Мысли потекли дальше. Раздать его запасы на весь квартал не хватит. Сколько у него на чёрный день? Тысячи три золотыми и две — серебром. Нужно дело. Одно. Большое.

Казначейство не годится: в прошлый раз он развёл там бардак с бумагами, наверняка выдал, что был внутри. Охрану усилили, замки сменили. Деньги Лотара уже в казне — не достать. У де Мортви он побывал ночью — всё, что можно, уже взял. Остальные лорды в городе не держат крупных сумм в домах. Брать имуществом? С ним далеко не уйдёшь — слишком заметно.

Ник повернул голову к южной стене. Поместье Вальвенов. Вот она — цель. Вальвен не доверяет банкам и распоряжается поместьем, будто это отдельное королевство.

Ник двинулся домой — за инструментами. Поворот на одну улицу, потом на вторую — и вот уже знакомый переулок, родной запах сырой штукатурки и угольного дыма. Квартал встретил его привычным шумом, но Ник не замечал ничего — он почти бежал.

Дверь, как всегда, открыта. Он взлетел по ступеням, перепрыгивая через две, и сразу к верстаку. Руки заработали прежде, чем он успел отдышаться. Отмычки — в кожаный чехол. Верёвка, пропитанная воском, чтобы не скрипела. Перчатки без пальцев — старые, вытертые до дыр на сгибах, но других не было. Он запихивал снаряжение в заплечный мешок, не глядя, на ощупь — пальцы сами помнили, где что лежит.

Грохот шагов по лестнице. Быстрых, лёгких, встревоженных. Викки влетела в комнату и замерла на пороге, хватая воздух. Её взгляд заметался: открытый мешок на полу, снаряжение, разбросанное по верстаку, Ник, затягивающий ремни с той особенной сосредоточенностью, которая всегда предвещала опасность.

— Ты чего такой суетливый, Ник?

Она шагнула ближе, осторожно, и остановилась у края верстака. Пальцы легли на столешницу, сжались. Она ждала ответа, но, кажется, уже знала: ничего хорошего он не скажет.

— Я видела, как ты вбежал в дом. Опять что-то нарыл?

— Денег кварталу не хватает, — бросил он, не оборачиваясь. Затянул последний ремень, проверил нож в ножнах на бедре и только тогда поднял глаза. — Одно дело. Большая добыча. На первое время хватит.

— Денег всегда не хватает, Ник.

Пауза. Он смотрел на неё в упор — твёрдо, без тени сомнения.

— Я иду в поместье Вальвенов.

Викки моргнула. Раз. Другой. А потом рассмеялась — звонко, запрокинув голову, будто услышала самую удачную шутку за последний месяц.

— Ха-ха-ха! Поместье Вальвенов! Ну ты даёшь, Ник!

Смех оборвался так же резко, как начался. Она увидела его лицо. Никакой улыбки. Никакого подвоха. Только холодная, спокойная решимость — та самая, с которой он уходил на каждое опасное дело и которую она научилась бояться больше всего.

— Ты что, рехнулся, Ник? — голос упал почти до шёпота. — Это тебе не город. Не твои переулки, где ты знаешь каждую тень и каждый выступ. Там негде спрятаться. — Она шагнула ближе. — Поместье это открытая местность, Ник. Ров, заборы, собаки. Злые собаки, которых не подкупишь колбасой. Охрана не сонные городские стражники с алебардами, а бывшие военные. И если ночь будет безоблачной… — она указала пальцем в окно, за которым ещё светило солнце, — …ты даже не дойдёшь до ворот. Тебя ни одна тень не скроет. Ни одна.

— Нет, я не шучу, — отрезал Ник. Он забросил мешок на плечо и выпрямился. — Дети опять воруют. Крыса сегодня пытался срезать кошель у фруктовой лавки. Ещё пара дней и кого-нибудь поймают. Большой улов даст кварталу время. А там, что-нибудь придумаю.

Викки смотрела на него молча. Что-то дрогнуло в её лице — не страх, нет. Хуже. Понимание. Он уже всё решил. Всё равно что спорить с ветром.

Она скрестила руки на груди. Подбородок вздёрнулся вверх — знакомый упрямый жест, который Ник помнил ещё с её детства.

— Ты идиот, Ник.

— Спасибо, я в курсе.

— Я пойду с тобой.

— Нет. — Он даже не посмотрел на неё. — Ты идёшь домой.

Викки шагнула вперёд и встала между ним и дверью — руки в боки, глаза горят.

— А вот хрен тебе.

Ник замер. Медленно поднял брови.

— Что?

— Ты слышал. — Она не двигалась с места. — Тебе там задницу без меня откусят.

— Викки…

— Нет, Ник. — Она ткнула пальцем ему в грудь. — Ты идёшь в логово, где из тебя сделают котлету, а я должна сидеть дома и молиться? Я не мама. Я не умею просто ждать. Может, я хоть смогу отвлечь охрану на себя, пока ты будешь делать свою работу.

Повисла тишина. Ник смотрел на неё — на растрёпанные волосы, выбившиеся из пучка, на сердито сдвинутые брови, на побелевшие костяшки пальцев, вцепившихся в край его плаща. На месте неё Грег сказал бы то же самое.

— Ладно, — выдохнул Ник. — Но если я скажу «назад»…

— …я разворачиваюсь и ухожу. Знаю, знаю. Ты это каждый раз говоришь.

Викки уже подхватила со стола запасной набор отмычек и сунула в карман куртки. Её движения стали такими же быстрыми и точными, как у него, она научилась этому за годы, проведённые рядом.

— Выдвигаемся сейчас. До темноты нужно быть на месте. — Ник шагнул к двери, но на пороге обернулся. — И, Викки…

— Что?

— Спасибо.

Она фыркнула, пряча улыбку:

— Потом поблагодаришь. Если выживем.

***

К вечеру, вернувшись в свой кабинет в восточном крыле дворца, Элиан сел за стол. Перед ним лежал черновик отчёта. Аккуратные стопки бумаг — письма барона, показания слуг, опись изъятого. Но он не видел ни строчки. Перед глазами стояло лицо короля — разочарованное — и рука, поднятая в жесте, который говорил яснее всяких слов: «Ты мне больше не нужен».