Три Свечи

— Рождественский?

— Ушёл раньше. После того как извлекли стилет.

Соболев повернул голову.

— Кто разрешил извлечь?

— Зуев. Доктор сказал, что дальнейшее положение оружия уже ничего не изменит.

— Изменило.

— Что именно?

— Теперь мы увидим рану отдельно от оружия и оружие отдельно от раны. А ночью они составляли одну картину.

Лебедев кивнул.

— Записать?

— Нет. Это не факт. Это моё раздражение.

Он осмотрел сургуч.

Печать была цела.

Соболев предъявил городовому распоряжение о передаче дела, снял печать и открыл дверь.

В кабинете стоял холод.

Ночью в камине ещё горели дрова, теперь там лежала лишь серая зола. Воздух пах воском, старым табаком и чем-то металлическим, едва различимым.

Тела не было.

От этого комната выглядела почти обыкновенной.

Будто хозяин вышел ненадолго и скоро вернётся.

Только кресло возле письменного стола разрушало это впечатление.

Соболев вошёл.

— Пока ничего не трогайте.

— Даже записную книжку?

— Книжку можете.

— Благодарю.

Соболев не ответил.

Сначала он прошёл к окнам.

Обе рамы были закрыты. Внутренние шпингалеты опущены.

Он наклонился, осмотрел подоконник.

Пыль лежала ровно.

— Окна ночью открывали?

— В рапорте этого нет.

— Спросим отдельно.

Лебедев сделал пометку.

Соболев повернулся к комнате.

Письменный стол.

Кресло.

Книжные шкафы.

Небольшой оружейный шкафчик.

Камин.

Диван у стены.

Ничего лишнего.

Никаких опрокинутых предметов, сломанных вещей, следов борьбы.

На столе оставались закрытая папка, пузырёк лекарства, графин с водой, чернильница, перо и серебряный нож для бумаги.

Стилета не было.

— Где он сейчас?

— У полицейского врача Дорофеева.

— Почему ещё там?

— Я уже послал человека.

Соболев посмотрел на помощника.

— Хорошо.

Он подошёл к столу.

Бронзовый подсвечник стоял там же.

Три свечи.

Левая и правая были оплавлены почти одинаково.

Средняя оказалась немного выше остальных.

Фитиль лежал в застывшем воске.

Лебедев подошёл ближе.

— Значит, её погасили раньше двух других.

— Похоже.

— Насколько раньше?

— Вот это пусть определяет тот, кто умеет по воску считать время.

— Такие есть?

Соболев посмотрел на него.

— Надеюсь, нет.

Лебедев усмехнулся.

Соболев наклонился к средней свече.

На поверхности воска возле фитиля сохранилась узкая бороздка.

— Видите?

Лебедев приблизился.

— Чем-то прижали.

— Вероятно.

— Ножом для бумаги?

На столе действительно лежал серебряный нож.

Соболев перевёл взгляд с него на свечу.

— По ширине может подойти.

— Проверим?

— Позже. Сначала сфотографируем так, как есть.

Лебедев записал.

— Если это сделал убийца...

Соболев поднял глаза.

— Мы пока не знаем, кто это сделал.

— Хорошо. Если это сделал тот, кто находился здесь перед смертью князя, зачем понадобилось так гасить свечу?

— Не знаю.

— Света мешала?

Соболев оглядел комнату.

Днём вопрос казался почти нелепым, но ночью две оставшиеся свечи вместе с камином давали достаточно света.

— Если мешал свет, проще было погасить все три.

— Значит, дело не в свете.

— Возможно.

Лебедев вздохнул.

— Вы сегодня решительно отказываетесь давать нормальные ответы.

— Нормальный ответ должен появляться после факта, а не вместо него.

Соболев отошёл от стола.

Кресло князя стояло немного под углом.

Он задержался возле него.

Вспомнил ночную картину.

Ардатов сидел чуть завалившись вправо. Голова откинута. Правая рука опущена возле подлокотника.

Соболев присел.

На ковре под передней ножкой кресла была заметна старая глубокая вмятина. Нынешняя ножка стояла немного в стороне.

— Алексей Николаевич.

Лебедев подошёл.

— Что?

Соболев указал на ковёр.

— Кресло стояло иначе.

Лебедев наклонился.

— Его передвинули?

— Когда-то передвинули.

— Это может быть вчера?

— Может.

— А может неделю назад?

— Тоже может.

Лебедев выпрямился.

— Тогда это пока бесполезно.

— Нет. Просто пока неизвестно, полезно ли.

Соболев оглядел ножки кресла.

На ковре имелось ещё несколько слабых следов. Кресло явно двигали регулярно.

— Не будем делать из этого улику раньше времени.

Он встал.

На ковре возле кресла оставались несколько небольших тёмных пятен.

Кровь.

Соболев долго смотрел на них.

Лебедев тоже.

— Ночью казалось, её больше.

— Потому что смотрели на стилет.

— На рубашке тоже немного.

Соболев кивнул.

— Немного.

— Для ранения в сердце...

— Не продолжайте.

— Почему?

— Потому что мы оба не врачи.

Лебедев помолчал.

— Но вы тоже считаете это странным.

— Я считаю странным только то, что вижу: вокруг человека с клинком в груди оказалось меньше крови, чем я ожидал.

— Разве это не одно и то же?

— Нет. Первое — наблюдение. Второе уже требует объяснения.

Лебедев записал и, подумав, перечеркнул половину строки.

Соболев заметил.

— Что убрали?

— Собственный вывод.

— Есть надежда.

Они подошли к оружейному шкафу.

Он был застеклённым, невысоким, встроенным между книжными полками. За стеклом на тёмной ткани лежали два старинных пистолета, кортик, несколько кинжалов и короткая восточная сабля.

Одно место пустовало.

Узкое.

По форме подходившее для стилета.

— Отсюда? — спросил Лебедев.

— Скорее всего.

Дверца не была заперта.

Соболев слегка потянул её.

Открылась.

— Замка нет.

— Любой мог взять оружие.

— Любой, кто находился в кабинете.

Лебедев посмотрел на ручку дверцы.

— Здесь будто протирали.

Латунная накладка действительно блестела сильнее соседних деталей.

Соболев наклонился.

— Или её просто часто трогали.

— Прислуга?

— Возможно.

— Убийца?

Соболев посмотрел на него.

— Вам очень хочется скорее познакомиться с убийцей.

— Мы всё-таки его ищем.

— Поэтому не надо видеть его в каждом пятне на металле.

Он закрыл шкафчик.

— Узнайте у камердинера, кто обычно вытирал стекло и ручку.

— Хорошо.

— И когда это делали последний раз.

Соболев снова посмотрел на пустое место.

— Что известно о рукояти стилета?

Лебедев пролистал записи.

— Ночью пытались снять следы пальцев. Дорофеев отметил, что поверхность почти чистая. У основания кровь.

— «Почти»?

— Так написано.

— Значит, дождёмся оружия.

— Если рукоять вытерли, это уже интереснее.

— Если вытерли до убийства?

Лебедев задумался.

— Тогда нет.

— Если после?

— Тогда да.

— А если её часто протирал хозяин коллекции?

— Опять ничего.

— Вот видите.

Лебедев захлопнул книжку.

— Вам нравится разрушать версии ещё до того, как они успевают появиться.

— Мне нравится, когда они сначала заслуживают право появиться.

В дверях послышались шаги.

Вошёл полицейский фотограф с камерой и штативом.

Соболев указал на подсвечник, кресло, ковёр, шкаф и весь стол.

— Сначала общий вид. Потом отдельно свечи. Обязательно сверху и сбоку.

— Хорошо.

— Воск крупно.

— Сделаем.

— Кресло вместе с ковром.

Фотограф кивнул.

Пока тот устанавливал аппарат, Соболев подошёл к папке.

Полицейская лента оставалась на месте.

— Её ночью читали? — спросил он.

— Зуев открыл, посмотрел первые листы и решил не разбирать без официального следователя.

— Разумно.

Соболев снял ленту.

Внутри находилось семь листов.

Первый — черновик какого-то распоряжения.

Второй — письмо, начатое и не законченное.

Дальше несколько страниц собственноручных записей Ардатова.

Соболев не стал читать содержание сразу.

Сначала пересчитал бумаги.

Проверил кармашек папки.

Осмотрел края.

Лебедев наблюдал.

— Ищете недостающий лист?

— Ищу всё, чего здесь может не быть.

— Откуда мы узнаем, что его нет?

— Иногда никак.

На внутренней стороне папки была чуть более светлая полоса.

Соболев провёл взглядом по ней.

— Здесь долго лежало что-то прямоугольное.

— Ещё бумага?

— Или конверт.

— Исчез?

— Может быть. А может, князь сам его убрал месяц назад.

Он перелистнул страницы.

На одной находилось несколько фамилий.

На другой — дата двадцатипятилетней давности.

Ниже — название иностранного города.

Лебедев заглянул.

— Знакомо?

— Нет.

— А фамилии?

— Тоже.

— Значит, это и есть то, о чём Ардатов хотел говорить с вами.

Соболев посмотрел на него.

— Почему?

— Папка лежала перед ним в ночь смерти. Он приглашал вас на разговор. В ней старые записи. Всё сходится.

— Слишком быстро сходится.

— Но логично.

— Логика без проверки иногда просто хороший способ ошибиться.

Соболев продолжил чтение.

Большинство заметок были короткими, почти конспективными. Несколько дат. Инициалы. Суммы. Названия мест.

Ничего, что прямо объясняло бы убийство.

Прямого объяснения смерти князя в записях не было.

— Выпишите фамилии и дату, — сказал он.

Лебедев удивился.

— А минуту назад вы не хотели.

— Минуту назад я ещё не прочитал бумаги.

— Теперь считаете важными?

— Теперь считаю, что их надо помнить.

— Есть разница?

— Большая.

Лебедев принялся записывать.

Соболев закрыл папку.

— Пока никаких поисков по этим фамилиям.

— Почему?

— У нас перед носом восемь живых людей и дом, полный свидетелей. Не хочу начинать с двадцатипятилетней давности только потому, что она выглядит загадочно.

— Но князь собирался о ней говорить.

— Возможно.

— Вы сами сказали «возможно».

— Учитесь.

Лебедев улыбнулся.

В дверях появился камердинер Фёдор Гаврилович.

— Дмитрий Петрович, приехал господин Корсаков.

— Просите.

Через минуту вошёл Иван Матвеевич Корсаков.

Невысокий, плотный, с седой бородой и тяжёлым кожаным саквояжем.

Он осмотрел комнату ещё с порога.

— Доброе утро.

— Для вас, возможно.

— Раз есть работа — уже неплохо.

Корсаков поставил саквояж.

— Тело доставили?

— Да. Я оттуда.

Соболев сразу повернулся.

— Уже смотрели?

— Наружно.

— И?

Корсаков снял перчатки.

— И я не люблю делать выводы в прихожей.

— Мы в кабинете.

— Для выводов всё равно рано.

Лебедев едва заметно улыбнулся.

Соболев указал на кресло.

— Здесь сидел князь.

Корсаков подошёл.

Посмотрел на пятна крови.

Наклонился.

— Это всё?

— На месте — да. На одежде ещё небольшое пятно вокруг раны.

Корсаков не ответил сразу.

Осмотрел ковёр.

— Крови немного.

Соболев повернулся к Лебедеву.

— Теперь можете записать.

— Уже.

Корсаков поднял голову.

— Что вы ему запретили?

— Быть врачом.

— Разумно.

Доктор присел возле кресла.

— Где оружие?

— Сейчас везут от Дорофеева.

Корсаков недовольно поморщился.

— Зачем его вообще вынимали?

— Рождественский счёл, что это необходимо.

— Домашние врачи после смерти пациентов неожиданно начинают торопиться.

Соболев посмотрел на него.

— Это намёк?

— Это раздражение.

— Значит, совпадаем.

Корсаков выпрямился.

— Рана узкая. По наружному осмотру направление определить можно приблизительно. Полный ответ будет после вскрытия.

— Сердце повреждено?

— Вероятно.

— Вероятно?

— Дмитрий Петрович, если хотите категорических ответов до вскрытия, пригласите гадалку.

— Не хочу.

— Тогда ждите.

Соболев кивнул.

— Малое количество крови может что-нибудь означать?

Корсаков посмотрел на него внимательно.

— Может.

— Что именно?

— Несколько разных вещей. Характер повреждения. Положение тела. Работа сердца в момент ранения. Давление.

— Работа сердца?

— Да.

— То есть?

Корсаков некоторое время молчал.

— Если кровообращение уже было резко ослаблено, наружного кровотечения может оказаться меньше, чем ожидаешь.

Лебедев перестал писать.

Соболев спросил:

— Человек мог уже умирать?

— Мог.

— От другой причины?

— Мог.

— И стилет тогда...

Корсаков поднял ладонь.

— Нет.

— Что нет?

— Не продолжайте за меня.

Соболев чуть улыбнулся.

— Хорошо.

— Я сказал только, что малое количество крови допускает разные объяснения. После вскрытия будет понятнее.

— Когда?

— К вечеру дам предварительное заключение.

— Мне нужен точный ответ на один вопрос.

— Какой?

— Мог ли Ардатов получить этот удар уже в состоянии, когда сердце почти не работало?

Корсаков посмотрел на кресло.

— Именно это я и постараюсь выяснить.

Соболев кивнул.

— Достаточно.

Корсаков оглядел стол.

— Что ещё вас беспокоит?

— Свеча.

Доктор посмотрел на подсвечник.

— Которая?

— Средняя.

— Она погашена.

— Спасибо.

Корсаков хмыкнул.

Соболев показал бороздку в воске.

— Фитиль прижали предметом.

Доктор наклонился.

— И?

— Не знаю.

— Тогда зачем мне это знать?

— Чтобы потом не оказалось, что вы заметили что-то, чего не заметил я.

— Очень предусмотрительно.

Корсаков посмотрел на серебряный нож для бумаги.

— Им могло быть.

— Тоже так думаю.

— Отпечатки?

— Проверим.

Корсаков выпрямился.

— А что особенного в трёх свечах?

— Пока только то, что одну кто-то специально погасил.

— Может, князь.

— Может.

— Убийца.

— Может.

— Слуга.

— Тоже может.

Корсаков усмехнулся.

— Прекрасное расследование.

— Первый день.

Доктор подошёл к оружейному шкафу.

— Стилет отсюда?

— Судя по пустому месту.

— Значит, оружие не принесли.

— Похоже.

— Тогда преступление могло быть непредумышленным.

Лебедев снова поднял карандаш.

Соболев сказал:

— Не записывайте.

Корсаков обернулся.

— Почему?

— Потому что вы сказали «могло».

— Правильно.

— А к вечеру это превратится в «убийца схватил первое попавшееся оружие».

Доктор посмотрел на Лебедева.

— Он всегда такой?

— Сегодня ещё спокойный.

Корсаков снова усмехнулся.

— Завидую.

Соболев прошёл к креслу.

— Иван Матвеевич, ещё одно.

— Спрашивайте.

— Если человек сидит здесь, а другой стоит перед ним и наносит удар в грудь, обязательно ли будет борьба?

— Нет.

— Человек мог не ожидать удара?

— Конечно.

— Или был слишком слаб, чтобы сопротивляться?

— Тоже.

— А если удар наносится уже почти умирающему?

Корсаков посмотрел на него.

— Вы опять хотите забежать вперёд.

— Я проверяю границы возможного.

— Тогда границы широкие.

— Спасибо.

Доктор взял саквояж.

— Я вернусь к телу.

— Стилет доставят туда.

— Хорошо.

У двери Корсаков остановился.

— Похороны пока не разрешайте.

— Родственники уже спрашивали?

— Успеют.

— Сколько времени вам нужно?

— До вечера.

— Получите.

Корсаков вышел.

Некоторое время Соболев и Лебедев молчали.

Фотограф уже закончил с общими снимками и теперь снимал подсвечник.

Лебедев наконец сказал:

— Всё-таки возможно, что князь умер не от стилета.

Соболев повернулся.

— Нет.

— Но Корсаков...

— Корсаков сказал, что пока не знает, в каком состоянии было сердце Ардатова в момент ранения.

— Почти то же самое.

— Именно из таких «почти» потом рождаются неправильные обвинения.

Лебедев вздохнул.

— Хорошо. Что у нас есть точно?

Соболев загнул палец.

— Князя нашли со стилетом в груди.

Второй.

— Стилет, вероятнее всего, взяли из его собственной коллекции.

Третий.

— Следов борьбы мы пока не видим.

Четвёртый.

— Крови немного.

Пятый.

— Средняя из трёх свечей была намеренно погашена.

Шестой.

— В кабинете лежала папка, которой князь, судя по всему, занимался перед смертью.

Лебедев добавил:

— И он хотел поговорить с вами.

— Это тоже факт.

— Уже немало.

— Слишком много.

— Почему это плохо?

Соболев посмотрел на стол.

— Потому что каждая деталь требует объяснения. А человек любит объяснить всё сразу одним способом.

— Например?

— Убийца вошёл, поговорил с Ардатовым, погасил свечу, взял стилет, ударил, вытер оружие, забрал бумагу и ушёл.

Лебедев задумался.

— Звучит вполне разумно.

— Вот поэтому опасно.

— А что не так?

Соболев указал на подсвечник.

— Мы не знаем, что свечу гасил убийца.

Потом на шкаф.

— Не знаем, когда взяли стилет.

На папку.

— Не знаем, исчезло ли оттуда вообще что-нибудь.

На пятна крови.

— И пока даже не знаем наверняка, какую роль сыграл этот клинок в смерти Ардатова.

Он посмотрел на помощника.

— Стоит принять первую удобную картину — и дальше мы будем не искать правду, а подгонять под неё факты.

Лебедев медленно кивнул.

— Значит, начинаем сначала.

— Именно.

Соболев подошёл к двери.

— Фёдор Гаврилович ждёт?

— Да.

— Хорошо. Сначала камердинер. Потом те, кто подавал ужин.

— Семья?

— После.

— Почему?

Соболев надел перчатки.

— Потому что семье уже известно, какие вопросы задавала полиция. Они успели подумать, что отвечать.

— А слуги?

— Слуги тоже успели подумать.

— Тогда в чём разница?

Соболев открыл дверь.

— Они обычно не считают себя подозреваемыми.

Лебедев усмехнулся.

— Пока.

— Не пугайте людей раньше времени.

Они вышли в коридор.

Соболев прошёл несколько шагов, потом остановился и обернулся на кабинет.

Фотограф собирал аппарат.

На письменном столе стоял подсвечник.

Три свечи.

Две оплавленные сильнее.

Одна — остановленная раньше остальных.

Соболев посмотрел на неё ещё несколько секунд.

— Дмитрий Петрович?

— Иду.

Он закрыл дверь.

Пока у них был человек со стилетом в груди и несколько деталей, которые не желали складываться в одну картину.

Для начала расследования этого было достаточно.

Глава IV. Восемь свидетелей

«Когда восемь человек рассказывают об одном вечере, следователь получает не восемь истин, а восемь способов помнить».

Из записной книжки Дмитрия Соболева

Фёдор Гаврилович Чистяков ждал в малой гостиной.

Он сидел на самом краю кресла, держа спину так прямо, словно находился не на допросе, а продолжал исполнять обязанности камердинера. На нём был тот же чёрный сюртук, что и прошлой ночью. Только воротник оказался расстёгнут на одну пуговицу, а под глазами залегли тёмные круги.

Соболев вошёл первым.

Лебедев сел немного в стороне и открыл записную книжку.

— Фёдор Гаврилович, вы сказали, что служите у Ардатовых двадцать два года?

— Двадцать два года и четыре месяца, Дмитрий Петрович.

— Хорошая память.

— Для моей службы иначе нельзя.

— Именно на это я и рассчитываю.

Камердинер насторожился.

Соболев не стал начинать с убийства.

— Вчерашний вечер восстановим с самого начала. Без предположений. Только то, что вы видели сами.

— Я уже говорил полиции.

— Ночью.

— Да.

— Ночью люди обычно вспоминают самое громкое. Мне нужны мелочи.

Фёдор Гаврилович слегка кивнул.

— Спрашивайте.

— Кто приехал первым?

— Павел Семёнович Левицкий. Без четверти восемь.

— Ужин назначили на девять.

— Он приезжал не как гость. Сначала по делу.

— Виделся с князем?

— Да.

— Где?

— В кабинете.

— Сколько?

— Минут пятнадцать, может, чуть больше.

Лебедев записал.

— После него?

— Николай Андреевич Рождественский. Потом полковник Обручев.

— Вместе?

— Нет. Полковник приехал на несколько минут позже.

— В прихожей пересеклись?

— Да.

— Разговаривали?

Фёдор Гаврилович помедлил.

— Сергей Павлович спросил доктора, видел ли тот сегодня Александра Сергеевича.

— И?

— Николай Андреевич ответил, что был утром.

— Всё?

— Всё, что я слышал.

Соболев не стал уточнять, действительно ли это было всё.

— Потом Белецкая?

— Софья Николаевна. После неё Виктор Михайлович Арсеньев.

— Андрей Александрович и Елена Александровна весь день были дома?

— Да.

— Княгиня тоже?

— Да.

— Я приехал последним?

— Последним из гостей.

Соболев кивнул.

— Теперь после ужина.

Фёдор Гаврилович немного изменил позу.

— Когда Александр Сергеевич ушёл в кабинет?

— Около без двадцати одиннадцать.

— Вы уверены?

— Часы в столовой как раз пробили половину, когда подали кофе. Его сиятельство вышел минут через десять.

— Хорошо. Дальше мне нужен порядок. Не минуты. Пока только порядок.

Камердинер задумался.

— Первой вышла Софья Николаевна. Сказала, что хочет пройтись по зимнему саду.

— Вы открывали ей?

— Да.

— Потом?

— Павел Семёнович. Ему понадобились бумаги из комнаты секретаря.

— Он сказал это сам?

— Да.

— Потом Обручев?

Фёдор Гаврилович посмотрел на Соболева.

— Да.

— Куда пошёл?

— В коридор.

— В сторону кабинета князя?

— Да.

— Вы видели, как он входил?

— Нет.

— Как возвращался?

— Да.

— Примерно через сколько?

— Минут через пять-семь.

— Он был один?

— Да.

— Что-нибудь нёс?

— Нет.

— Выглядел иначе?

Фёдор Гаврилович нахмурился.

— Трудно сказать.

— Тогда не говорите.

— Он попросил коньяк.

Соболев поднял глаза.

— Это было обычно для него?

— За ужином он пил мало.

— А после?

— Иногда.

— Хорошо. После Обручева кто выходил?

— Андрей Александрович.

— Сразу?

— Почти.

— Вы видели, куда он пошёл?

— В тот же коридор.

— И как вернулся?

— Да.

— Через сколько?

— Недолго. Минуты три или четыре.

Лебедев поднял глаза от книжки.

Соболев продолжил спокойно:

— После него?

— Елена Александровна.

— Тоже в коридор?

— Да.

— В сторону кабинета?

— Я не могу сказать точно.

— Почему?

— Я в это время разговаривал с лакеем.

— Хорошо. Сколько её не было?

— Дольше Андрея Александровича. Минут семь, может, десять.

— Арсеньев?

— Позже выходил к лестнице.

— Один?

— Один.

— Рождественский?

— Оставался в гостиной.

— Всё время?

Фёдор Гаврилович задумался.

— Насколько я видел.

— Княгиня?

— Тоже.

— Белецкая вернулась из зимнего сада когда?

— До выхода Андрея Александровича.

— Левицкий?

— Вернулся позже, уже с папкой.

Соболев посмотрел на записи Лебедева.

Получался не порядок действий, а множество пересекающихся возможностей.

И почти каждая держалась пока на памяти одного старого камердинера.

— Александр Сергеевич после ухода в кабинет кого-нибудь вызывал?

— Нет.

— Звонил?

— Я не слышал.

— Кто-то спрашивал о нём?

— Полковник.

— До того как ушёл в коридор?

— Да.

— Что именно?

— Спросил: «Где Александр?»

— Хотя знал, что тот ушёл в кабинет?

Фёдор Гаврилович чуть пожал плечами.

— Княгиня ему так и ответила.

— Ещё кто-нибудь?

— Андрей Александрович после возвращения спросил, скоро ли отец выйдет.

Соболев на мгновение задержал взгляд на камердинере.

— После своего возвращения?

— Да.

— Точно?

— Точно.

Лебедев сделал короткую пометку на полях.

— Теперь до ужина, — сказал Соболев. — Князь чем-нибудь отличался от обычного?

Фёдор Гаврилович ответил не сразу.

— Был занят.

— Он часто был занят.

— Вчера иначе.

— Как?

— Будто хотел всё закончить за один день.

— Что именно?

— Вызывал Левицкого. Разбирал бумаги. Несколько раз спрашивал, отправлены ли письма. Велел утром никого к себе не допускать без доклада.

— И всё?

Камердинер посмотрел на него.