Вампир Таня в аду

— Нам пора, — сказал он неожиданно серьёзно. — Мне туда, — он кивнул неопределённо вверх или вниз. — А вам… вам нужно перестать ходить на кладбище. Найдите себе хобби. Вязание. Или блог заведите. «Записки сельского вампира». Наберёте миллион подписчиков.

— Не хочу я подписчиков, — тихо сказала Таня. — Хочу, чтобы вы меня заметили. Хотя бы сейчас. Когда уже поздно пить боржоми и святой водой умываться.

Владимир подошёл к ней вплотную. От него пахло озоном, типографской краской и лёгким тленом. Совсем не страшно. По-домашнему.

— Заметил, — сказал он. — Ещё тогда, у сарая. Просто я был женат на литературе. А она, знаете ли, очень ревнивая и склочная баба. Хуже вашей гражданки.

Он нежно, почти невесомо коснулся холодными губами её лба.

— Прощайте, Татьяна. И спасибо за капусту.

Светало стремительно. Силуэт писателя начал таять, становясь прозрачным, как первый утренний туман над речкой Вонючкой.

— Подождите! — крикнула Таня. — А роман дописать? У вас же финал открытый остался!

— Финал — это самое интересное, — улыбнулся Владимир, исчезая. — Он всегда остаётся за читателем. Живите долго. Желательно — молча. Сторож идёт.

Таня осталась одна. Солнце выглянуло из-за горизонта, лизнуло верхушки старых клёнов. Вампирша ойкнула, запахнулась плотнее в шаль и быстрым шагом направилась в сторону села Двуречки.

По дороге она выбросила книгу в кусты крапивы. Достала телефон — старенький кнопочный Nokia, найденный на автобусной остановке месяц назад, — и зашла в раздел «Заметки».

Создала новый документ.

Назвала его: «Как я ходила свататься на кладбище, или Почему писателям нельзя верить, даже если они встают из могил».

Улыбнулась уголком бледного рта и начала печатать одним пальцем.

Как Таня из Двуречек с домовым знакомилась

Таня была вампиром. Не тем, что в плаще и с томным взглядом на афишах висит, а настоящим — деревенским, практичным, родом из села Двуречки Липецкой области. Кровь она пила исключительно куриную, потому что от человеческой потом голова болит и соседи косятся.

Жила Таня тихо, почти как все: огород копала (правда, только по ночам), козу доила (коза нервничала, но терпела) и даже ходила на сельскую дискотеку раз в месяц — ради атмосферы. Но однажды случилась беда: завёлся в доме домовой.

— Вот ещё не хватало, — сказала Таня, когда ночью кто-то начал греметь кастрюлями на кухне. — Мне тут нечистой силы одной мало было, теперь ещё этот…

Домовой оказался мелкий, лохматый, с бородой как у учителя труда. Звали его Кузьмич. Он сидел на холодильнике, болтал ногами и ел варенье прямо из банки.

— Ты чего здесь делаешь? — строго спросила Таня, поправляя клыки во рту.

— Живу я тут, — ответил Кузьмич невозмутимо. — Дом старый, бесхозный был. А ты хоть и нежить, но хозяйственная. Я таких люблю.

Таня вздохнула. В учебнике «Вампирское домоводство» про такое не писали. Там вообще главы про домовых не было — видимо, авторы считали, что приличная нечисть должна жить одна, с котом и тоской.

— Ладно, — сказала она. — Только чтобы порядок был. И чтоб без этих ваших народных традиций вроде прятанья моих тапок.

— Тапки я прячу для профилактики, — объяснил Кузьмич. — Чтоб жизнь мёдом не казалась. У меня должностная инструкция такая.

С тех пор они зажили душа в душу. Кузьмич гонял мышей, Таня приносила ему сметану. По вечерам сидели на крыльце, смотрели на луну и обсуждали соседей.

— Петровна опять самогон гнала, — говорил Кузьмич. — Дым такой стоял, что мой хвост чуть не закоптился.

— Это не дым, это астральные флюиды, — важно отвечала Таня. — Она ж экстрасенс районного масштаба.

Иногда к ним заходил участковый — человек простой, пьющий, но справедливый. Он долго смотрел на Таню, потом на Кузьмича и говорил:

— Вы бы хоть шторы задёрнули, товарищи нелюди. Люди же ходят, пугаются.

А люди действительно ходили. Особенно школьники, которые думали, что заброшенный дом на окраине — отличное место для селфи. После встречи с Таней трое стали вегетарианцами, один поступил в театральный, а девочка Маша написала сочинение «Как я провела ночь с вампиром», за которое получила пятёрку и вызов родителей в школу.

Так и жили. Тихо, мирно, по-деревенски. Вампирша, домовой и немного абсурда. Потому что Россия — она ведь вся такая: где ни копни, там либо святой, либо чёрт, либо оба сразу чай пьют.

Звонок из преисподней

Таня сидела на крыльце, грызла сушку и тосковала. Не по крови, не по молодости — сушки закончились. В селе Двуречки Липецкой области это уже повод для кризиса.

Телефон зазвонил внезапно. Номер был странный: +666… и что-то ещё мелким шрифтом, как в кредитном договоре.

— Алло? — сказала Таня осторожно.

— Мам, это я, Кристина! — голос дочери звучал так, будто она звонила из микроволновки. — У меня тут такое…

Кристина работала в аду. Ну, официально — «менеджер по оптимизации страданий», филиал Южное Котловище. Но суть та же: жара, бюрократия, начальство с рогами и корпоративы без закусок.

— Что случилось, доченька? — спросила Таня, чувствуя, как клыки сами собой выдвигаются от тревоги.

— Я развожусь с Пафнутием, — всхлипнула Кристина. — Он оказался банальным инкубом. Никакой глубины. Только секс и разговоры о фьючерсах на души.

Таня вздохнула. Она всегда говорила: выходи за кого-нибудь попроще. За лешего там, или хотя бы за участкового. Нет, подавай ей демона, который раньше был подростком человеческого детеныша.

— А депрессия у тебя откуда? — спросила Таня. — Ты ж нежить, у вас эндорфины вырабатываются автоматически при пытках грешников.

— Так вот именно! — зарыдала Кристина. — Раньше пытки были душевные: котлы, сковородки, вечность в очереди в МФЦ. А теперь всё оптимизировали. Грешники сидят в шлемах, смотрят документалки про ипотеку. Мне скучно, мам!

Таня задумалась. У неё самой жизнь была не сахар: огород копать некому, домовой Кузьмич опять ушёл в запой с водяным, а сериал «След» закончился на самом интересном месте.

— Слушай сюда, — сказала она строго. — Депрессия — это когда ты живёшь в Двуречках, тебе 214 лет после смерти, и все мужики либо козлы, либо буквально козлы. А у тебя ад, карьера и алименты в виде стонов мучеников. Соберись!

— Легко тебе говорить, — буркнула Кристина. — Ты хоть кровь пьёшь. А мне только смузи из отчаяния положено по диете.

— Ладно, — смягчилась Таня. — Приезжай на выходные. Я блины сделаю. На святой воде, как ты любишь. И Кузьмич обещал протрезветь.

— Правда? — оживилась Кристина. — А он играть на балалайке будет?

— Если допьётся до нужной кондиции — обязательно.

Они помолчали. Где-то в аду тикали часы, сделанные из костей бухгалтеров. В Двуречках лаяла собака, которая подозревала всех в связях с НАТО.

— Мам, — тихо сказала Кристина. — Я тебя люблю.

— И я тебя, кровиночка моя, — ответила Таня. — Даже если ты вышла замуж за этого… стартапера потустороннего.

Положив трубку, Таня пошла в сарай искать блинную сковородку. Жизнь продолжалась. Где-то далеко кипели котлы, здесь квасился капустный рассол. Вселенная была сбалансирована.

Чемпионат мира

Таня сидела перед стареньким телевизором «Рубин», поджав ноги в шерстяных носках. На экране бегали двадцать два миллионерских сына, пытаясь закатить мяч в ворота с упорством грешников на исправительных работах.

— Ну куда ты бьёшь, паразит?! — кричала Таня на всю избу так, что домовой Кузьмич просыпался за печкой и крестился перевёрнутым крестом. — Левее бери! Левее! Ой, всё…

Мяч улетел на трибуну, попал прямо в лоб какому-то бразильцу. Тот улыбнулся, помахал рукой и продолжил танцевать самбу. У Тани от возмущения зачесались клыки. Это был плохой знак. Когда у неё чесались клыки, это означало одно из двух: либо хочется крови, либо очень сильно хочется справедливости.

— Крови не хочу, — вслух рассуждала Таня, почёсывая верхний клык спичкой. — Курицу вчера ела. Значит, справедливости.

Справедливость по версии Тани заключалась в том, чтобы судья дал пенальти, комментатор перестал путать фамилии, а сборная России вдруг оказалась в финале вопреки законам физики и здравого смысла.

Кузьмич высунул лохматую голову из-за печи:

— Тань, может, хватит орать? У меня уже штукатурка сыпется. И вообще, футбол этот ваш — бесовщина. Вот раньше были кулачные бои на Масленицу — вот где эстетика!

— Цыц, нечисть, — шикнула Таня. — Тут судьба нации решается. Видишь, как мучаются люди? Им же холодно там, где они сейчас играют… В Антарктиде?

В дверь постучали. Участковый стоял на пороге с лицом человека, который видел слишком много жизни и один раз даже трезвым встретил пятницу.

— Татьяна, — сказал он строго. — Жалоба поступила. От космонавтов с МКС. Говорят, ваши вопли при трансляции заглушают их переговоры с Центром управления полётами.

— Петров, заходи, — обрадовалась Таня. — Я тебе бутерброд с чесноком сделала. Только сначала скажи мне: почему наши опять проигрывают? У них же ипотека, дети, ответственность перед страной!

Петров тяжело вздохнул, сел рядом и взял бутерброд.

— Потому что, Тань, футбол — это метафора русской жизни. Ты вроде стараешься, бежишь, пинаешь, а потом какой-нибудь аргентинец смотрит на тебя как на говорящую табуретку — и всё, жизнь дала трещину.

Таня задумалась. Клыки чесаться перестали. Видимо, справедливость временно восторжествовала или просто закончилась мелкая моторика челюсти.

— Налей-ка мне компоту, — сказала она миролюбиво. — И включи лучше «Поле чудес». Там хоть понятно, кто кого обманывает.

За окном падал снег, в телевизоре Леонид Аркадьевич загадочно улыбался, а где-то далеко-далеко грустил маленький Криштиану Роналду, потому что его снова забыли позвать в Двуречки на блины.

Жизнь была несовершенной, но удивительно уютной. Как старый носок после бани.

Ленин и коты: хроника локальной вендетты

Таня сидела на крыльце, грызла сушку с маком и тосковала. Не по крови — куриная в холодильнике ещё была, не по молодости — ей больше двухсот лет, какая уж тут молодость. Тосковала она глобально, как умеют только вампиры глубокой русской провинции: бессмысленно и с видом на соседский забор.

Рядом лежал её пёс — хаски по кличке Ленин. И взгляд у хаски был такой же бескомпромиссный, как у Владимира Ильича на броневике.

— Вот скажи мне, Владимир, — обратилась Таня к Ленину. — Почему жизнь такая? Вроде бессмертная я, всё видела: и Смуту, и дефолт 98-го, и сериал «Клон». А счастья нет.

Ленин поднял одно ухо, вздохнул тяжело, как министр финансов, и снова положил морду на лапы. Он тоже тосковал. Потому что третий день вёл личную вендетту против всех деревенских котов.

Началось всё с пустяка. Кот Барсик с улицы Ленина посмотрел на Ленина косо. Собака приняла это за идеологическую диверсию. На следующее утро все коты Двуречек обнаружили свои миски перевёрнутыми, а рядом — аккуратную кучку протеста.

— Это он им классовую борьбу демонстрирует, — объяснял Кузьмич, домовой, сидя на крыше сарая с семечками. — У него дедлайн по революции горит.

Коты ответили асимметрично. Ночью они проникли в сарай и написали на мешке с картошкой слово из трёх букв. Ленин прочитал утром, покраснел даже сквозь шерсть и объявил мобилизацию.

Теперь каждый вечер во дворе разворачивалась геополитика. Ленин сидел в засаде под яблоней, замаскированный сеном. Коты делали вид, что просто гуляют, но их хвосты выдавали заговор мирового масштаба.

— Смотри, смотри! — шептала Таня Кузьмичу вечером, наблюдая из окна. — Пушок пошёл на переговоры с Рыжим. Явно коалицию создают.

— Не нравится мне это, — качал головой Кузьмич. — Как бы до ядерной программы не дошло. У меня от радиации перхоть.

Апогеем конфликта стала среда. Ленин притащил домой трофей — тапок председателя сельсовета, который тот оставил у калитки. Положил посреди двора и смотрел на Таню взглядом победителя Куликовской битвы.

— Это что? — спросила Таня.

— Символ угнетения, — серьёзно ответил Ленин. — Я его экспроприировал.

Демонеев пришёл через час. Стоял на крыльце красный, как свёкла:

— Татьяна, ваш большевик мой выходной тапок украл! Я теперь в валенках по райотделу хожу, надо мной уже дежурный смеётся!

Таня развела руками:

— Издержки диктатуры пролетариата. Могу предложить компенсацию — банку солёных огурцов.

В итоге договорились: Ленин возвращает тапок, прекращает революционную агитацию, а коты обещают больше не смотреть на него вызывающе. Подписали договор кровью (куриной), скрепили печатью из сала.

Вечером Таня снова сидела на крыльце. Ленин спал у ног, свернувшись клубком абсолютной исторической справедливости. Коты ходили мимо с таким видом, будто ничего не было, но иногда оглядывались — проверить, не передумал ли.

— Эх, — сказала Таня сушенке. — Всё-таки хорошо в деревне. Никаких тебе биржевых кризисов, одни только межвидовые конфликты местного значения.

И впервые за неделю улыбнулась. Жизнь продолжалась. Где-то далеко падали империи, здесь квасилась капуста. Баланс вселенной держался на честном слове, одном разгрызенном тапке и собаке с манией величия.

Демонический кризис Кристиночки

Таня как раз заканчивала мариновать огурцы по бабушкиному рецепту — с листьями хрена, смородины и тихим проклятием на латыни. Вдруг в сенях что-то грохнуло, зашипело, запахло серой и палёным синтепоном.

— Только этого мне не хватало, — вздохнула Таня, вытирая руки о фартук с котиками. — Опять Кузьмич самогон на адском перце ставил.

Но это был не Кузьмич. На пороге кухни стояла её дочь Кристина. Выглядела она так, будто три дня подряд смотрела Первый канал без перерыва: тушь размазана, крылья опущены, а вместо обычного корпоративного огня в глазах — вселенская тоска пополам с озоновым истощением.

— Мамочка… — прошептала Кристина и рухнула прямо в кадку с капустой. — Он меня бросил…

Таня мысленно перекрестилась (хотя вампирам нельзя), достала дочь из капусты и усадила на табуретку. От Кристины валил пар, как от чайника после инфаркта.

— Так, — сказала Таня твёрдо. — Дыши носом. Рассказывай. Пафнутий опять со своими фьючерсами на души перемудрил?

Кристина зарыдала так громко, что в соседнем селе у коровы пропало молоко.

— Хуже! — выла она. — Он сказал, что я токсичная! Что у меня синдром менеджера среднего звена преисподней! И забрал мою метлу «Бентли»!

Таня села напротив, налила дочери компоту из антистрессовой клюквы и придвинула тарелку с пирожками. Пирожки были с мясом грешников седьмого круга — очень успокаивает нервную систему нежити.

— Кристиночка моя, — начала Таня голосом человека, который пережил Смуту, дефолт и ремонт в хрущёвке. — Давай по порядку. Ты выходишь замуж за инкуба третьего разряда, живёшь в Южном Котловище, работаешь менеджером по оптимизации страданий. Чего ты ждала? Романтического ужина при свечах из костей праведников?

— Я думала, он изменится! — всхлипнула Кристина, макая пирожок в сметану. — Когда мы познакомились, он читал Ницше и играл на виолончели! А теперь только смотрит стримы блогеров-демонов и требует борщ по расписанию!

— Борщ — это святое, — строго заметила Таня. — Тут я его понимаю. Но разводиться из-за этого…

— А ещё он завёл себе стартап! — Кристина перешла на ультразвук. — Называется «Грешник-в-день». Подписка на страдания для начинающих мазохистов! Говорит, масштабируется плохо, потому что кадров нет! Кадров нет, мам! У нас в аду текучка выше, чем в Макдоналдсе!

Таня задумчиво почесала клык. Клыки чесались обычно перед революцией или когда кончалась соль. Сейчас явно было первое.

— Слушай сюда, кровиночка, — сказала она решительно. — Во-первых, вытри сопли. Во-вторых, верни метлу. По закону Нижних миров совместно нажитое имущество делится пополам. Включая душу кота Барсика, если он там у вас остался. В-третьих…

Она сделала паузу, выдерживая драматическую тишину, достойную МХАТа.

— …В-третьих, переезжай ко мне. В Двуречки. Воздух свежий, люди простые, участковый хоть и пьющий, но надёжный. Будешь помогать мне огород копать. Очень терапевтически действует. Особенно ночью.

Кристина перестала рыдать. Посмотрела на мать красными глазами цвета просроченного кетчупа.

— Правда? — тихо спросила она. — А Кузьмич ругаться не будет?

— Кузьмич обрадуется, — ухмыльнулась Таня. — Ему давно нужен заместитель по терроризму. Да и Ленин твой хаски скучает. Всю вендетту против котов уже закончил, перешёл к депрессии.

Дочь слабо улыбнулась. Потом вдруг снова нахмурилась:

— Мам, а можно я привезу свой любимый кофеварочный артефакт? Тот, что варит эспрессо из отчаяния понедельников?

— Тащи всё, — махнула рукой Таня. — Кроме Пафнутия. Его даже святой водой поливать не буду — бесполезно.

За окном падал снег, где-то далеко в аду закрывался очередной филиал корпоративных страданий, а в избе пахло пирожками, уютом и неминуемым возвращением здравого смысла.

Жизнь продолжалась. Как всегда, вопреки логике, бухгалтерии и законам термодинамики.

Бык Петрович и грехи молодости

Таня сидела на крыльце в позе «вечность перед отпуском» — плечи опущены, клыки чешутся от меланхолии, взгляд устремлён туда, где заканчиваются её полномочия. В селе Двуречки это примерно за магазином «Продукты», сразу после лужи имени участкового.

Вампирская тоска — вещь специфическая. Это когда тебе двести лет, ты всё видела: татаро-монгольское иго, дефолт 98-го года, сериал «Школа». А счастья нет. Есть только огурцы собственного посола и хаски Ленин, который опять украл у кого-то тапок идеологического значения.

И тут эту тишину разорвал звук, похожий на сирену воздушной тревоги и визг тормозов одновременно.

— МААААМА!

На горизонте показалась Кристина. Её волосы развевались по ветру с аэродинамикой отчаяния, крылья были поджаты, как уши провинившегося спаниеля, а глаза выражали всю скорбь налогового инспектора в пятницу вечером.

За ней, тяжело дыша паром из ноздрей размером с лунку для гольфа, бежал деревенский бык Петрович. Бык был не простой — он был идейный. Бывший племенной производитель колхоза «Рассвет коммунизма», ныне пенсионер со скверным характером.

— Мама! — кричала Кристина, перепрыгивая через забор бабы Зины так грациозно, что та выронила тяпку. — Он меня преследует! Я ему просто сказала, что его рога — это компенсация за комплексы!

Таня вздохнула. Спустилась с крыльца одним движением существа, которое помнит лично Ивана Грозного, подошла к калитке и встала руки в боки.

— ПЕТРОВИЧ! — рявкнула она голосом, которым когда-то останавливала польскую интервенцию. — СТОЯТЬ СМИРНО, СКОТИНА КРАСНО-БЕЛАЯ!

Бык замер. Буквально вкопался в землю по колено. У Петровича была травма детства: Таня однажды объяснила ему основы бухгалтерского учёта НДС, после чего он неделю пил воду только из освящённого колодца.

Кристина, пользуясь моментом, залетела матери за спину и пыталась отдышаться, издавая звуки умирающего пылесоса.

— Мам, я не виновата! — заныла она. — Он стоял такой красивый, фиолетовый… Ну, в смысле, красный. Я решила применить навыки корпоративной мотивации из ада. Сказала, что если он пробежит марафон, получит премию в виде стога сена повышенной мягкости. А он почему-то обиделся!

— Ты назвала его «эйчар-брендом деревни», да? — догадалась Таня, глядя на дрожащий хвост Петровича.

— И ещё спросила, почему у него KPI низкие! — всхлипнула Кристина. — Откуда мне знать, что у быков чувствительная самооценка?!

Петрович издал звук, средний между мычанием и заявлением в прокуратуру. Ему было больно. Не физически — душевно. Тридцать лет безупречной службы отечественному животноводству, и вот тебя мотивирует демонесса из преисподней.

Из-за забора высунулся Кузьмич:

— Татьяна, может, я его веником успокою? У меня заговорённый остался, от снохи достался.

— Не надо веника, — устало сказала Таня. — Петрович, иди домой. Жена твоя, Марфа, борщ сварила. На костном бульоне. Из тех самых бухгалтеров, которые тебя квартальной отчётностью мучили.

Бык посмотрел на Таню благодарными глазами ветерана Куликовской битвы, развернулся и побрёл прочь, переваливаясь с достоинством танка «Армата».

Таня повернулась к дочери. Посмотрела на неё тем самым взглядом, от которого пересыхают реки и уходят в монастырь налоговые инспекторы.

— Кристина, — начала она медленно, разделяя слова, как атомы. — Тебе сколько лет?

— 17.

— Вот. А ума как у инфузории в период турбулентности. Какая корпоративная культура?! Какой эйчар?! Это ДВУРЕЧКИ! Тут единственный HR — это участковый, и тот работает за самогон!

— Но мам, я хотела повысить эффективность сельского хозяйства…

— Эффективность повысит дождь, а не твои коуч-сессии с крупным рогатым скотом! — отрезала Таня. — Марш в дом. Будем пить чай с чабрецом и учить матчасть. Сегодня проходим тему «Как отличить колхозное быдло от стартапа».

Они пошли в избу. За окном садилось солнце. Петрович доедал чей-то огород, размышляя о бренности бытия. Хаски Ленин думал, что революция отменяется, — барыня занята воспитательным процессом.

Таня смотрела вслед дочери, которая уже потянулась к вазочке с печеньем, и понимала: бессмертие — это не дар. Это педагогическая практика длиной в вечность.

Вампирша Таня поправила на переносице картонажные клыки из «Фикс-прайса» и заглянула в комнату дочери. В комнате было темно, как в душе у налогового инспектора.

— Кристина, — позвала Таня голосом, полным загробной тоски и вчерашнего борща. — Ау. Ты там цела?

Из-под одеяла, которое по плотности могло остановить танковую дивизию, раздался звук падающего метеорита. Это вздохнула семнадцатилетняя Кристина.

— Чего тебе, женщина? Я пытаюсь достичь дна Марианской впадины своего кризиса. Не мешай процессу.

Таня принюхалась. Пахло пылью, несбывшимися надеждами и котлетами. Она протянула поднос с едой прямо сквозь стену, потому что была вампиром старой закалки и не платила за ремонт.

— Ешь, детка. Кровь девственницы. Ну, то есть, свекольник со сметаной. Почти одно и то же по гемоглобину. Выходи давай, я шторы задёрну, а то ты тут совсем мумифицируешься.

Одеяло издало ещё один тектонический стон.

— Зачем мне свет, мама? Моя душа — это комната без окон в Мытищах. Там всегда пасмурно и капает с потолка чужое несчастье.

Таня села на край кровати. Кровать скрипнула так, словно жаловалась на жизнь своему психотерапевту.

— У всех подростков депрессия, — бодро сказала она. — Вот мы в твоём возрасте тоже страдали. От отсутствия польской туши «Пантер». Это был такой треш, что сама Анна Каренина бы передумала ложиться на рельсы, посмотрела бы на нас и пошла варить компот. А сейчас чего? Айфон двенадцатый, парень твой этот… ну, который выглядит, как если бы скейтборд научился говорить слово «краш».

— Его зовут Виталик, — глухо донеслось из-под одеяла. — И он глубокий. Он вчера три часа смотрел на сохнущую краску. Говорит, постигал бренность бытия. А потом съел доширак просто сухим, чтобы почувствовать текстуру тщеты.

Таня уважительно кивнула.

— Сильный мальчик. Но всё равно дурак. Доширак надо заливать кипятком, иначе гастрит, а это уже реальная боль, а не ваши ролевые игры в Достоевского.

Кристина высунула бледную руку из-под одеяла и драматично уронила её на пол.

— Вы ничего не понимаете. Ваше поколение жрало дефицит и радовалось фантику от жвачки. А мы живём в эпоху пост-иронии и глобального потепления. Мне страшно выходить на улицу. Там солнце. Оно выжигает мою тонкую душевную организацию.