Вампир Таня в аду

Вампир Таня в аду

Владимир Тормышов

© Владимир Тормышов, 2026

ISBN 978-5-0071-0815-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Вампир Таня в аду

Аннотация

Когда дом оказался тесным с вечно моргающим светом, вампир Таня из Двуречек психанула и ушла в ад по собственному желанию. Архангел Гавриил перекрестился левой рукой и подписал обходной лист за три секунды.

Таня думала, что едет домой, к агроному Михалычу и рассолу бабы Клавы, но логистика загробного мира снова дала сбой. Грузчики промахнулись этажом ниже. Теперь у Тани прописка в Центральном секторе Ада. Это такой Мытищи-стайл: очередь грешников стоит от входа до Страшного суда, в администрации пахнет валерьянкой и несвежим печеньем, а местный завхоз Люцифер ходит в растянутых трениках и жалуется на нехватку смолы для текущего ремонта котлов.

Теперь она живет и работает там, где раньше только страдали.

География ада оказалась сложнее, чем план застройки Балашихи:

Северный котел. Там плюс сорок пять в тени, топят так, будто завтра отключат газ навсегда. Живут исключительно наши. Мужики в майках-алкоголичках играют в домино костями врагов, жарят шашлык прямо на лавовых пузырях и матерятся на чертей за то, что те плохо заделали швы при укладке магмы. Здесь Таня чувствует себя как на родительской даче — уютно, шумно и все пытаются всучить ей банку огурцов «от тещи».

Южный сектор. Кондиционеры воют со времен ледникового периода. Вечная мерзлота, пингвины ходят хмурые. Тут прописалась Кристина, дочь Тани. Девочке восемнадцать, она эстетка, носит черное и считает, что бледность — это не признак анемии, а фэшн. Папа у нее демон, поэтому Кристина сидит в сугробе, пьет кровь через трубочку (чтобы не портить помаду) и ведет блог «Хроники Снежной королевы». Рядом жмутся америкосы и европейцы. Они пытались судиться с администрацией из-за нарушения прав человека на климат-контроль, но их просто забыли разморозить перед заседанием.

Восточный котел. Там живут мусульмане, азиаты и австралийцы. Идеальный порядок, ландшафтный дизайн даже на берегах реки лавы, никто никуда не торопится, потому что всё предопределено. Местные джинны научили чертей варить лучший в мире кофе на песке. Таня сюда заходит выбивать долги по квартплате, выпивает пиалу чая, съедает рахат-лукум и забывает, зачем пришла. Выйти невозможно, ноги сами пускаются в танец живота.

Западный котел. Смесь бульдога с носорогом. Латинская Америка танцует румбу на вулкане, Африка стучит в барабаны, Канада вежливо извиняется перед каждым демоном за свой дым. Полный бардак, зато самый веселый район.

Центральный офис разрывается. Грешники требуют перерасчета страданий («Мне обещали вечную зубную боль, а тут всего лишь сверлят без обезболивающего!»), черти бастуют, требуя молоко за вредность, а сверху спускают циркуляр: повысить уровень метафизического ужаса на 15 процентов.

Единственный, кто сохраняет дзен — это сам шеф ада, Вельзевул. Он просто заперся в кабинете с приставкой последнего поколения и делает вид, что управляет геенной огненной удаленно. Потому что когда рядом есть Таня, способная одной фразой про криво наклеенные обои вызвать кризис у архидемона, ад перестает быть страшным. Он становится обычным российским ЖЭКом. Только котлы погорячее и соседи бессмертные.

Петух против вампира

В деревне Двуречки есть два непреложных закона природы. Первый: самогон течет по четвергам и праздникам (а праздники у нас каждый день). Второй: петух Митрич кукарекает в четыре утра с точностью швейцарских часов, которые он украл у председателя.

Таня-вампир посадила герань — типичная городская интеллигентка, только бледная очень и от чеснока шарахается. Мы сначала думали — аллергия весенняя, потом заметили, что она днем спит как убитая. Ну, мало ли, человек устал. Работа нервная, в гостинице работает, и квартальные отчеты сами себя не сдадут.

А потом выяснилось страшное: Таня — нежить. Но знаете что? Самая приличная нежить на районе. Не то что эти городские готы из интернета — те всё страдают, томятся, стихи пишут про луну. А наша Таня просто хочет выспаться!

Но был у нас петух Митрич. Это не птица, это будильник с перьями и манией величия. Он считал себя дирижером деревенского оркестра под названием «Жизнь». В четыре ноль-ноль:

— КУКАРЕКУ!!!

И вся деревня просыпается. Коровы мычат спросонья, собаки воют, председатель сельсовета падает с кровати вместе с медалью «За взятие Берлина» (она у него вместо брелока).

Таня терпела неделю. Потом пришла к председателю жаловаться:

— Демонеев, можно вашего петуха… того… перевести на удаленку?

Председатель посмотрел на нее красными глазами (сам после вчерашнего):

— Татьяна, ты ж образованная женщина! Как я могу уволить символ деревни?! У меня план горит — надо три тонны зерна сдать государству, а тут ещё международный конфликт намечается между курятником и свинарником. Терпи!

Таня пошла к самому Митричу. Тот сидел на заборе, чистил перья и выглядел как Наполеон перед Ватерлоо.

— Слушай, пернатый, — сказала Таня максимально вежливо. — Давай договоримся. Ты кукарекаешь в двенадцать дня. Я уже встаю обычно к этому времени…

Митрич посмотрел на неё сверху вниз (буквально) и ответил:

— Женщина, я кукарекал при Брежневе! Я видел, как развалился Советский Союз! Я пережил дефолт девяносто восьмого! И ты мне будешь указывать время?!

На следующий день Таня решила действовать хитро. Выключила все свои телефоны, зашторила окна чёрной тканью, купила беруши размером с картофелину. Легла спать в полдень.

Четыре утра. Кукареку!!!

Беруши вылетели из ушей со звуком пробки от шампанского. Таня села на кровати, глаза красные, волосы дыбом, изо рта показались клыки (от стресса всегда так бывает).

— ВСЁ, — прошипела она. — Объявляю вендетту. Кровную.

Но кого кусать-то? Петуха? Так он невкусный, жилистый. Да и вообще, вегетарианский период у неё начался после того случая с дядей Васей (тот теперь ходит и всем рассказывает, что кровь группы B+ похожа на прошлогодний компот).

Таня пошла в библиотеку. Читала всю ночь (ну, для неё это утро было). Искала способы борьбы с петухами. Нашла рецепт зелья забвения, но там нужен корень мандрагоры, а у нас в сельпо только корешки хрена продаются. Разница принципиальная, продавец Петрович объяснил популярно.

Тогда Таня вспомнила, что она бухгалтер. А бухгалтеры умеют считать. Она взяла блокнот, ручку и начала вычислять траекторию полёта петуха, силу звука его кукареканья, резонанс оконных стёкол…

К утру у Тани была готова презентация в PowerPoint. Называлась: «Оптимизация утренних вокальных практик домашней птицы методом стратегического перераспределения биоритмов».

Она принесла ноутбук к курятнику. Собрала всех кур, петухов (приехал даже соседский Рыжий на разборки), ворон, галок. Показала графики, диаграммы, расчёты экономической эффективности переноса кукареканья на 12:00.

— Видите? — говорила Таня, щёлкая лазерной указкой. — Если перенести основной пик голосовой активности на полдень, совокупная производительность птицефермы вырастет на четырнадцать процентов! Плюс экономия нервной энергии млекопитающих!

Петухи слушали внимательно. Даже головами кивали. Митрич молчал, переваривал информацию. Видимо, слово «совокупная» произвело впечатление.

— Ладно, — сказал он наконец. — Уговорила, очкастая. Буду кукарекать в полдень. Но! Одно условие.

— Какое? — напряглась Таня.

— По субботам устраиваем караоке. Песни восьмидесятых. Пугачёва обязательна. И чтобы подпевала!

Теперь в деревне Двуречки странный график жизни. Ночью бодрствуют люди: пьют чай, смотрят телевизор, ходят друг к другу в гости. Днём спят абсолютно все — даже мухи уважают режим. А в полдень раздаётся громкое:

— КУКАРЕКУ-У-У!!!

И следом из колонок: «Миллион алых роз! Миллион, миллион, миллион алых ро-оз!..»

Таня вышла на крыльцо, потянулась, улыбнулась всеми тридцатью двумя (включая бонусные):

— Вот теперь заживем!

Сосед дядя Вася выглянул из-за забора:

— Татьяна, а может, перенесем на час дня? Мне до магазина добежать надо…

— Договорились, Васильич! Митрич, сдвигаем расписание!

Петух вздохнул, поправил воображаемый галстук и начал настраивать микрофон. Деревня Двуречки готовилась к очередной смене эпох.

Тоска в Двуречках

Таня сидела на крыльце и тосковала. Не так, чтобы выть на луну — луна сегодня была дежурная, синяя, от неё даже комары дохли с перепугу. Таня тосковала интеллигентно, по-читательски.

Умер её любимый писатель. Тот самый, который писал про сыщиков в плащах и женщин со сложным внутренним миром. Теперь мир у писателя стал совсем простым: черви, тишина и деревянный макинтош. А Таня осталась одна с недочитанной книгой под мышкой и вечностью впереди.

— Эх, — сказала Таня забору. Забор промолчал, потому что был гордый и из штакетника.

Дочь Кристина звонила редко. У неё сейчас «ад». В смысле, буквально ад. Вышла замуж за Пафнутия, ипотека там выгодная, но свекровь — сука. Сосёт радость пылесосом. Кристина звонит только пожаловаться:

— Мам, он носки свои огненные опять в стиралку закинул! Вся центрифуга оплавилась!

А чем тут поможешь? Разве что святой водой поделиться, но она нынче дороже бензина.

Даже хаски Ленин предал идеалы революции. Раньше сидел рядом, смотрел в глаза мудро, как генсек на съезде. А теперь повадился на охоту. На куриц.

Вчера притащил петуха. Гордый такой, хвост веером. Петух орёт благим матом, думает, его на расстрел ведут, а Ленин просто хочет похвастаться добычей перед хозяйкой-вампиром.

— Сволочь ты, Владимир Ильич, — вздохнула Таня, почесывая пса за ухом. — Курица-то в чём виновата? Она ж пролетариат пернатый!

Ленин чихнул и убежал снова. Видимо, брать почту и телеграф (курятник соседки бабы Зины).

Жизнь нежити в селе Двуречки вообще штука специфическая. Кровь пить скучно. Местные мужики после пятницы сами такие синие и холодные, что пока их прокусишь — все клыки обломаешь об перегар. Приходится питаться эстетикой.

Но какая тут эстетика? Писатели мрут один за другим. Пушкин давно истлел, Донцова пишет быстрее, чем Таня успевает читать, а Сорокин пугает сильнее, чем вид собственной челюсти в зеркале (которого нет, но воображение работает исправно).

Таня встала, поправила фату (ей она шла больше, чем саван) и пошла в сарай. Там у неё хранился НЗ — неприкосновенный запас самогона тройной очистки. Если уж тосковать, то качественно. Чтобы утром голова болела не вампирской пустотой, а нормальным человеческим похмельем.

Достала бутыль, гранёный стакан. Наливает.

И тут слышит — «Бздынь!» Это Ленин опять через забор сигает. И не один. За ним бежит инопланетянин. Маленький, зелёный, антенны трясутся.

Видимо, гуманоид заблудился. Или решил, что раз курицы есть, значит, где-то рядом и высший разум прячется.

Таня посмотрела на стакан, потом на пришельца.

— Ну заходи, брат по разуму, — говорит. — Только лапы вытри. И клюв спрячь.

Тоска потихоньку начала отступать. Вечность обещала быть интересной. Особенно если научить Ленина охотиться на летающие тарелки.

Вампирская тоска и демоническая ипотека

Тоска у Тани была не простая, а премиальная. Сельская, густая, как сметана в сельпо по четвергам. Она сидела на крыльце своего дома и смотрела на горизонт. Там ничего не происходило. Вообще ничего. Даже вороны летали медленно, экономя калории.

Вампирство — это вам не «Сумерки». Это когда тебе двести лет, ты прекрасна, бессмертна, а поговорить не с кем, потому что клыки цокают об одиночество.

Тут телефон зазвонил. Мобильник-то Таня держит в гробу, завернутым в фольгу, чтобы батарейка не разряжалась от вечности. На экране светилось: *«Кристиночка — Ад»*.

— Алё, — сказала Таня мертвым голосом.

— Мамуль! — заорала трубка так, что Ленин вздрогнул. — Я развелась!

Таня села ровнее. Развод в Аду — это серьезно. Там брачные контракты подписываются кровью девственниц, а делят обычно сковородки тефлоновые.

— Как же так, доченька? Пафнутий же был такой перспективный… Инкуб-менеджер среднего звена. Своя пещера в ипотеку на 500 лет…

— Да ну его в геенну, мам! — всхлипнула Кристина. — Он носки свои копытные под диваном прятал! И свекровь… Ты не представляешь! Она суккуб-пенсионерка, она мою молодость пылесосом всасывает просто проходя мимо! Я ей говорю: «Мама», тьфу, «Свекро-демонесса, давайте границы уважать!», а она мне рога правит пассатижами и говорит, что я плохо жарю грешников! Грешники подгорают, мам! У меня духовка барахлит, там клапан выпускного греха заржавел!

Таня молчала. Материнское сердце ныло. Хотелось приехать, дать этой старой перечнице-суккубу лопатой по горбу, но визы в Преисподнюю сейчас дают только по записи через Госуслуги, а у Тани аккаунт заблокирован после случая с паспортным столом в 1987-м.

— Ладно, котёнок, — вздохнула Таня. — Не реви. Найдешь ты себе нормального. Чтоб без ипотеки.

— Ага, — буркнула дочь. — Нормальные все либо ангелы занудные, либо люди. А люди хрупкие, их сожрал — и три дня изжога святостью мучает. Всё, мам, у меня тут котёл номер 42 вскипел, бегу. Целую в ключицу!

Связь оборвалась.

Таня вышла во двор. Возле будки сидел хаски Ленин. Сидел он философски, задрав морду к небу. В зубах у него была курица соседки бабы Нюры. Курица была мертвая, но судя по выражению лица Ленина — счастливая.

Ленин посмотрел на хозяйку одним глазом. Потом тяжело вздохнул. Из собачьей пасти вырвался звук:

— Б*я-а-а…

Таня замерла. Хаски почти начал материться. Это был знак. Когда северная ездовая собака, названная в честь вождя мирового пролетариата, начинает использовать обсценную лексику — значит, кризис накрыл даже животный мир.

— Ильич, — строго сказала Таня. — Следи за базаром. Ты всё-таки символ эпохи.

Ленин выплюнул курицу. Посмотрел на небо, потом на дохлую птицу, потом снова на Таню. В глазах его читалось глубокое понимание тщетности бытия. Типа: «Хозяйка, какая эпоха? Тут перья одни. Жизни нет».

Таня присела рядом. Погладила пса между ушами.

— Ничего, брат. Прорвёмся. Пойдем лучше самогона хряпнем. За твою и мою загубленную нежность.

Ленин гавкнул одобрительно, но цензурно. Революция достоинства продолжилась.

Рыбалка в Двуречках, или Особенности национальной нежити

У вампира Тани из села Двуречки началась депрессия. Не та аристократическая бледная грусть с бокалом вина, а нормальная такая, сельская хандра. Когда хочется лечь лицом в подушку и чтобы баба Зина через забор орала не «Танька, верни тяпку!», а что-нибудь жизнеутверждающее.

— Надо развеяться, — сказала Таня своему хаски Ленину.

Ленин поднял одно ухо. Второе осталось висеть, потому что оно у него было демократичное и имело свободу воли. Ленин вообще был собакой сложной судьбы: во-первых, он был черно-белым, как октябрьский переворот, во-вторых, наглым, как управляющая компания, а в-третьих, его звали Владимир Ильич. Полностью. Попробуйте покричать на улице «Володя, фу!» — сбегутся коммунисты старшего возраста проверять взносы.

— Пойдем на рыбалку, — решила Таня.

Рыбалка для вампира — это особый вид спорта. Удочки у них нет, сети тоже зачем-то серебряные купили по скидке (теперь лежат в чулане, светятся). Вампир ловит рыбу харизмой. Ну, или ногами.

Пришли они к реке Вонючке. Название историческое, там при Екатерине баржи застряли от стыда за лоцмана. И воняло тогда жутко.

Сидят. Рассвет занимается. Красота такая, что даже мертвым завидно.

Таня закинула ноги в воду. Сидит, гипнотизирует мальков взглядом серийного кредитора.

— Ловись, рыбка, большая и трезвая…

Рядом сидит Ленин. У Ленина своя метода. Он смотрит на поплавок соседа дяди Васи так, будто этот поплавок ему должен денег с 2014 года. От взгляда Ленина любой карась сам выбрасывается на берег, делает харакири плавником и пишет предсмертную записку: «В жабрах пустота».

Тут клюёт у Тани. Но не на удочке. Ногой она зацепила сома. Огромного, древнего, который помнил ещё татаро-монгольское иго и кредит под залог шкуры.

Сом понял, что его держит конечность, которая холоднее налоговой проверки. Дернулся.

Таня дернула ногой в ответ — рефлекс.

Итог: Таня летит головой в камыши, а сом вылетает из воды по баллистической траектории и приземляется прямо в корзину бабе Нюре, которая шла сдавать анализы в поликлинику. Баба Нюра теперь думает, что у неё белок повышенный до уровня чешуи.

Ленин посмотрел на хозяйку, потом на улетающего сома. И впервые в жизни попытался сказать слово целиком:

— Ё*… — начал он торжественно, глядя на философскую бессмысленность бытия, но осёкся. Всё-таки культурная собака, хоть и революционер. Ограничился тяжелым вздохом астматика.

К обеду улов был скромный: один башмак деда Егора, утопленный еще при царе Горохе, и русалка. Русалка была недовольна, пахла тиной и требовала позвать менеджера.

— Девушка, я тут лежу загораю, икру метать мешаешь! — возмущалась она, прикрываясь лилиями. — Я буду жаловаться в Рыбнадзор!

— Да ладно тебе, — миролюбиво сказала Таня. — Пошли лучше ко мне, самогона выпьем. У меня огурцы хрустящие, душа болит.

Русалка посмотрела на бутыль мутного первача, потом на свои три чешуйки на животе.

— А знаешь… плесни. Только немного, а то хвост развезет, муж-лещ дома прибьет.

И сидят они на берегу: вампир, хаски Ленин, матерящаяся русалка и мёртвый сом в корзине для анализов. Солнце садится. Лепота.

Только комары почему-то над Таней кружат и плачут. Им кровь нужна, а у неё сплошная меланхолия вместо гемоглобина. Невкусно.

— Эх, — сказал Ленин и почесал задней лапой за ухом. — Жизнь-то… того этого… налаживается.

И съел второй башмак. Для баланса вселенной.

Самогон «Русалочий хвост» и квантовая неопределённость

В селе Двуречки вечер пятницы наступает не по часам, а когда у бабы Зины начинает квохтать курица-предсказательница. Таня-вампир сидела на берегу реки Вонючке. Ноги в воде — для охлаждения внутреннего реактора тоски.

Рядом плеснуло.

— Ты кто? — спросила Таня, даже не поворачивая головы. В Двуречках удивляться перестали еще при Иване Грозном.

— Русалка я, — ответила зеленоватая дама, поправляя прическу из тины. — Меня Глафира зовут. Устроилась тут недавно. Вода хорошая, ил мягкий, ипотека бесплатная. Только мужики все скользкие.

— А я Таня. Вампир. Квартира своя, вечная жизнь в комплекте, но соседи шумные. Петухи орут до рассвета, сволочи.

Глафира подтянулась на коряге поближе. От неё пахло свежим карасём и разочарованием.

— Скучно, Тань. Хвост мхом порос. Может… того? По маленькой? Для расширения русалочьего сознания?

Таня мрачно улыбнулась уголком рта, обнажая клык, которым можно открывать консервированные помидоры без открывалки. Достала из-под мостка банку. Внутри плескалась жидкость цвета революции и настроения сантехника.

— Самогон. На мухоморах. Баба Зина гонит. Говорит, рецепт от прабабки-ведьмы остался. Называется «Белочка пришла».

Они стукнулись банками. Звук был глухой, как совесть депутата.

Выпили.

Первые пять минут ничего не происходило. Потом река начала течь вверх. Небо стало фиолетовым в зеленый горошек.

— О, началось, — констатировала Таня, наблюдая, как Ленин (хаски) превращается в бюст Маркса и обратно. — Хорошие грибочки бабуля подкинула.

— Слушай, — икнула Глафира, её хвост начал светиться неоном и отстукивать на азбуке Морзе ругательства матом. — А давай позвоним твоей дочке Кристине в Ад? Узнаем, как там демоническая свекровь поживает.

Таня достала телефон Nokia 3310. Телефон тоже выглядел живым и пытался уползти в камыши.

— Алё, Пекло? — сказала Таня в трубку.

Из динамика вместо голоса дочери раздалось шипение масла:

— Бургеры с кровью грешника! Соус барбекю из бухгалтеров! Акция: купи десять казней египетских, одиннадцатая в подарок!

— Ой, — сказала Глафира. — Кажется, мы попали в Макдоналдс Преисподней.

Тем временем берег начал менять очертания. Из воды вылез сом размером с маршрутное такси. Он посмотрел на девушек строгими глазами участкового и сказал голосом директора школы:

— Почему опоздали на линейку? И почему одна из вас босиком? Застудите плавательный пузырь!

— Мы умерли, — пояснила Таня рыбе. — Нам теперь всё равно, застудим или нет.

Сом обиделся, выпустил пузырь воздуха, который превратился в голову Никиты Михалкова, и ушел под воду, бурча что-то про духовность.

— Пошли ко мне на дно? — предложила Глафира. — Там раки танцуют ламбаду.

— Раки? — оживилась Таня. — Я их боюсь. Они же ходят назад. Это нарушает пространственно-временной континуум. Если рак пойдет назад во времени, он встретит своего дедушку и ущипнет его за клешню. Парадокс!

В этот момент мимо проплывала лодка деда Егора. Дед Егор ловил рыбу сетью, но сеть была вязана из нервов бывшей жены, поэтому она сама загоняла ему окуней. Дед увидел двух женщин на берегу, которые спорили с кустом о теории струн, и перекрестился левой ногой.

— Допились, — прошептала Таня, глядя, как голова Ленина на плечах хаски сменяется головой Че Гевары. — Ленин мутирует в кубинского революционера. Историческая справедливость торжествует.

— Девки! — крикнул дед Егор. — Вы щуку видели? Она только что спела арию Ленского и попросила закурить!

— Закури ей сам, старый хрыч! — огрызнулась Глафира. — У нас тут кризис! Мой хвост чувствует вибрации вселенной, а вампирша хочет обнять осьминога!

Операция «Дно», или Как Таня с Глафирой раков будили

У русалки Глафиры началась ломка по социализации. Сидеть на коряге и жаловаться на жизнь можно неделю, но потом чешуя тускнеет, а в глазах появляется то самое выражение, которое бывает у кассирши в «Пятёрочке» перед зарплатой.

— Тань, — сказала Глафира, болтая хвостом в мутной воде реки Вонючке. — Пошли ко мне? У меня там раки.

Таня-вампир вздрогнула. Раки для нежити — это как налоговая для живого: неприятно, щиплется и пятится назад, нарушая все законы физики.

— Они же… эти… членистоногие экстремисты, — попыталась отбрыкаться Таня. — Ходят задом наперёд. Я когда такое вижу, у меня мой внутренний готический замок даёт трещину. Мне нужен порядок! Вперед головой!

— Брось, — махнула плавником Глафира. — Нормальные ребята. Просто они так видят будущее. Мы идём вперёд, не зная что там, а они уже смотрят, откуда драпать будем. Мудрые твари. И самогон уважают.

Аргумент про самогон был решающим. Вампирская душа требовала праздника, даже если этот праздник будет пахнуть болотом.

Глафира нырнула первой, подняв фонтан брызг. Таня вздохнула. Вечная жизнь хороша всем, кроме того, что тебе периодически приходится задерживать дыхание ради сомнительной компании. Она набрала полные лёгкие воздуха (запахло сыростью и прошлогодними листьями) и ушла под воду.

Под водой было темно и грустно, как в душе бывшего мужа. Проплывали водоросли, похожие на спагетти, которые забыли слить ещё в прошлом веке.

Внизу виднелось поселение раков. Это была настоящая Рублёвка речного дна. Норы огорожены затонувшими велосипедными корзинками, вместо фонарей — утопленные китайские садовые гномы со светящимися глазами.