Вампир Таня в аду

Раки сидели возле своих коттеджей, играли в карты (листья кувшинки) и делали ставки на водомерку.

— Эй, народ! — крикнула Глафира, выпустив пузырь, который превратился в портрет Черномырдина. — К вам гости из высших сфер!

Самый главный рак, старый, поросший мхом Петрович, медленно повернулся. Один ус у него был завязан морским узлом — видимо, вчера гуляли.

— Опа, — сказал рак голосом уставшего участкового. — Русалка. А это кто с тобой? Синяя вся, холодная, глаза горят. Наркоманка?

— Я вампир, — обиделась Таня. — Интеллигентная нежить. Пришла культурно отдохнуть.

— Отдыхать будете на том берегу, где кладбище, — отрезал Петрович. — У нас тут режим. Тихий час. Мы после обеда перевариваем плотву, нервная система расшатана.

Переговоры зашли в тупик. Раки попрятались в норы, выставив наружу только боевые клешни. Выглядело это как противотанковый ёж, только мокрый и недовольный.

— Ладно, — прошептала Таня. — Действуем по плану «Б».

План «Б» заключался в использовании Ленинского обаяния. Не зря она назвала хаски Ильичом. Где революция — там экспроприация.

Таня достала из-за пазухи банку. Внутри сидел Ленин (хаски). Ну как сидел… он скулил через стекло, потому что дышать под водой собакам сложно, а революционная сознательность кислород не вырабатывает.

— Открывай, — скомандовала Таня.

Она открыла крышку прямо перед носом главного рака Петровича. Хаски высунул мокрую наглую морду и издал звук:

— Ав! (Что в переводе с собачьего означало: «Вся власть советам!»).

Клешня Петровича дернулась. Он посмотрел на собаку, которая дышит под водой без жабр. Потом на Таню. Потом снова на собаку.

Это противоречило законам природы, биологии и здравого смысла села Двуречки. Рак такого когнитивного диссонанса вынести не мог.

— Мужики! — заорал Петрович, забыв про тихий час. — Атас! Там сухопутная псина водоплавающая! Щас кусать будет!

Паника среди членистоногих — зрелище эпичное. Раки начали бегать кругами, сталкиваться лбами и падать на спину. Пятиться назад им мешали собственные панцири соседей.

— Лови их! — визжала Глафира, хватая самых крупных. — Вот этого жирненького! У него взгляд умный, философский!

Самогон «Рачья слеза», или Декамерон в тине

В селе Двуречки пьют все. Куры — росу с лопухов, дед Егор — тормозную жидкость по праздникам, а нежить и нечисть — исключительно первач бабы Зины. Баба Зина гнала так, что Минздрав бы плакал, а Роспотребнадзор оформил инвалидность.

Таня-вампир сидела на речном дне как у себя дома. Ну, почти. Дома было суше, но на дне бесплатная парковка для русалок. Рядом пузырилась Глафира. Она поправляла лифчик из старых ракушек и пыталась пригладить волосы, которые от пресной воды стояли дыбом, как у Эйнштейна после удара током.

— Ну что, мальчики, — сказала Таня, обращаясь к группе раков, обступивших их полукругом. — Будем знакомиться?

Главный рак, Петрович (тот самый, с усом морским узлом), выдвинулся вперед. В клешне он держал наперсток. Настоящий алюминиевый наперсток, украденный со швейной машинки покойной учительницы труда.

— Мы это… интеллигенция местная, — прохрипел рак голосом человека, который курит с рождения жабрами. — Не какая-нибудь там плотва дикая. У нас тут эстетика.

Эстетика заключалась в том, что вместо стола они использовали старый утюг «Чайка», лежащий в иле с 1982 года.

Глафира достала из-за водорослей бутыль. Внутри плескалась янтарная смерть.

— «Рачья слеза», — представила она. — Выдержка три дня. Настой на утопшем комаре и тоске.

Первый пошел Петрович. Он опрокинул наперсток.

Сначала ничего не происходило. Потом глаза рака начали вращаться в разные стороны, как счетчик такси. Один смотрел на Кассиопею, другой искал смысл жизни в донном осадке.

— Ох… — выдохнул пузырьками Петрович. — Это ж прям как в молодости, когда меня цапля проглотила! Такая же безысходность, но приятно!

Остальные раки тоже потянулись к бутылке. Пили культурно, по очереди, занюхивая речным сапогом.

Таня тоже выпила. Вампирская печень давно атрофировалась за ненадобностью, поэтому самогон шел сразу в душу. Душа Тани была похожа на чердак старой дачи: пыльно, скрипуче и везде висят банки с соленьями обид.

— Хорошо пошла, — булькнула Таня. — Прям вот чувствую, как мои эритроциты прощаются друг с другом.

— Девки, — икнул раком соседний экземпляр по имени Василий (на спине у него была татуировка якоря, хотя откуда у рака спина?). — А давайте про любовь? Вот ты, вампирша. Ты чего бледная такая? Мужика нет?

— Есть, — мрачно ответила Таня. — Хаски Ленин. Но он больше по политической части. И по курам. Любовь у него чисто гастрономическая.

Раки заржали. Смех под водой похож на землетрясение и отрыжку одновременно.

— Это фигня! — махнул клешней Петрович. — Вот у меня драма! Я свою Раюху вчера застукал с водяным скорпионом!

— Да ладно?! — ахнула Глафира, чуть не выронив хвост. — Он же ядовитый!

— Во-во! — заплакал пузырями Петрович. — Говорит, он темпераментный. А я что? Я просто назад хожу! Зато стабильно! У меня ипотека на нору в камышах, дети-рачата в школу планктона ходят…

К третьей дозе атмосфера накалилась до состояния браги. Ил вокруг начал светиться синим — это проснулись древние бактерии, решившие, что началась дискотека.

— Пятимся мы потому, — вещал пьяный Василий, пытаясь жестикулировать всеми лапами сразу, — что будущее оно… того… стремное! Чего туда смотреть? Там ЖКХ повышают и носки опять дырявые будут. Надо всегда знать путь к отступлению! Эволюция, мать её!

— Глубоко мыслишь, — кивнула Таня. — Почти как мой стоматолог. Тот тоже всё глубже лезет, говорит: «Корень ищу».

Глафира пустила слезу. Слеза упала на дно и прожгла ил до глины, потому что русалки плачут чистым аммиаком разочарования.

— Девочки… ой, простите, членистоногие братья… Как же хорошо-то! Никто не орет: «Глашка, иди борщ вари, демон пришел!» Сидим, люди… ну, существа. Красота.

Где моя клешня?

На дне реки Вонючке было уютно. Ну как уютно… Если вы считаете уютом температуру плюс четыре градуса, давление три атмосферы и запах забытой богом плотвы, то вам бы понравилось.

Таня-вампир сидела на старой покрышке от «Запорожца» и пыталась сделать вид, что она всё ещё аристократка. Это сложно, когда у тебя подол платья облепил корягу, а во рту привкус ила и несбывшихся надежд. Рядом пузырилась Глафира. Русалка расчесывала волосы старым гребнем из рыбьей кости и жаловалась на экологию.

— Девки! — крикнул главный рак Петрович. Он стоял на перевернутой кастрюле, как Ленин на броневике. В одной клешне он держал наперсток с самогоном, другой делал пассы, будто разгонял облака. — Чего приуныли? Сегодня пятница! Время высокой материи!

Пьяные раки — это отдельный биологический вид. Когда рак выпьет баб Зининого первача, его мозг увеличивается до размеров грецкого ореха (снаружи), и он начинает понимать устройство Вселенной. Правда, выводы делает специфические.

Первым взял слово Василий. У Василия не хватало двух лап, одного глаза и самоуважения, но зато была харизма утопленника-философа.

— Вот смотрите, граждане бентоса, — начал он, шатаясь. — Почему мы назад ходим?

Раки замерли. Вопрос был вечнее, чем очередь в поликлинике.

— Потому что будущее — обман! — рубанул воздух клешней Василий. — Вы туда идёте, глазами хлопаете: «Ой, кувшинка новая! Ой, солнышко!» А там бац — сеть! Или дед Егор с вилами. А назад-то мы уже ходили! Там проверено. Там только сапог деда Егора, но он мягкий, я там вчера спал. Эволюция, мать её! Мы самые мудрые существа на планете. Мы живём спиной вперед!

Раки одобрительно защелкали клешнями. Звук был похож на аплодисменты в кинотеатре для слабослышащих.

— Верно глаголет! — поддержал Петрович, допивая наперсток одним глотком. От самогона его панцирь заблестел ярче, а взгляд стал абсолютно стеклянным. — Я вот смотрю на вас всех… И думаю о тщете. Вот ты, Танюх. Ты мертвая? Мертвая. Ходить можешь? Можешь. Красивая? Ну… по нашим сельским меркам — Софи Лорен. Так почему тебе грустно?

— У меня писатель любимый умер, — булькнула Таня. Пузырьки воздуха полетели вверх, где их ждала свобода и бакланы. — Читать больше нечего. Всё остальное — Донцова.

— Дичь какая, — посочувствовал рак. — Не читай. Живи так. Вот я грамоте не обучен, живу же! Главное — хвост держать пистолетом. То есть вперед, чтобы тормозить быстро.

Глафира икнула. От её икоты со дна поднялись пузырьки метана и старый носок деда Егора.

— А любовь? — спросила русалка, поправляя бюстгальтер из ракушек, который явно хотел совершить побег. — Есть она?

Тут поднялся такой гвалт, что приплыл сонный сом-охранник посмотреть, не митингуют ли тут против водорослей.

— Любовь — это кредит! — орал безусый юный рак. — Сначала тебе дают все плавники, потом требуют проценты в виде червяков, а заканчивается тем, что тебя выселяют из норы под камень!

— Нет, любовь — это паразит! — возражал усатый старожил Филимон. — Прицепится к сердцу и сосёт! Но приятно..

Петрович слез с кастрюли. Его начало штормить. Клешни выписывали в воде фигуры высшего пилотажа.

— Жизнь прожить — не реку переплыть, — глубокомысленно заявил он, глядя прямо в мертвые очи Тани. — Вот скажи мне как нежить нежити… В чём смысл?

Таня задумалась. Обычно ей задавали вопросы типа «А чеснок точно нельзя?» или «Почему ты не блестишь на солнце?». Про смысл жизни на дне спрашивали впервые.

— Смысл в том, — сказала Таня, — чтобы утром проснуться и понять, что похмелье болит не у тебя, потому что у тебя нет пульса. Мелочь, а приятно.

— Глубоко, — уважительно щелкнул клешней Петрович. — Наливай вторую.

Тост за самок

На дне реки Вонючке шёл банкет. Настоящий, с размахом. Если бы тут оказался ревизор из Рыбнадзора, он бы умер от зависти ещё на входе, запутавшись в серпантине из водорослей.

Таня-вампир сидела на коряге и чувствовала себя как учительница литературы на выпускном в ПТУ — страшно, мокро и хочется домой к Достоевскому. Рядом пузырилась Глафира. Русалка пыталась прикрыть декольте лопухом, но лопух всё время уплывал к поверхности искать солнце и лучшую жизнь.

Гостей было много. Весь раковый бомонд Двуречек: Петрович (председатель), Василий (интеллигент без лапы) и молодёжь, которая путалась в клешнях и собственном величии.

В качестве посуды использовали напёрстки деда Егора, найденные на месте крушения его штанов прошлым летом. Самогон баба Зина гнала такой, что даже ил сворачивался кольцами от запаха.

— Ну что, господа членистоногие! — пробасил Петрович, поднимая свой наперсток. От самогона его панцирь уже приобрёл благородный фиолетовый оттенок. — Первый тост мы пили за встречу. Это святое. Мы ж не какие-нибудь караси-уклейки, мы традиции чтим!

Раки дружно звякнули хитином о хитин. Звук был похож на падение мешка с вилками.

— А теперь! — Петрович сделал драматическую паузу, во время которой мимо проплыла дохлая плотва, отдав честь хвостом. — Второй тост! Он самый важный. За наших самок!

Таня переглянулась с Глафирой. Та пожала плечами. У русалок брачные игры выглядят так, будто две селёдки делят один огурец, поэтому тема была ей близка чисто теоретически.

— Что такое самка рака? — продолжал философствовать Петрович, оседлав старый утюг «Чайка». — Это вам не просто кусок панциря с претензиями! Это… это космос!

Он икнул пузырьками.

— Вот моя Райка… Утром просыпаюсь — она уже молчит. Красота! Но стоит мне чуть-чуть задержаться на охоте за падалью… Вы видели её взгляд? Я когда этот взгляд вижу, я пятюсь назад со скоростью звука! Даже если впереди сеть бабы Зины! Потому что лучше уж в уху, чем слушать про ипотеку на новую нору под тем берегом.

Молодые раки сочувственно щёлкнули клешнями.

Василий, который считал себя вольнодумцем, высунулся вперёд:

— А моя-то, а! Говорит: «Почему ты ходишь задом?» Да потому что будущее страшное! Там свекровь-суккуб может быть! Или налог на ил повысят! Я спиной иду, чтобы контролировать периметр! Безопасность семьи прежде всего!

— Золотые слова! — всхлипнул кто-то из угла. — Моя вчера заставила меня обои в норе переклеивать. Обои! Раку! В темноте! Где логика?

Петрович сурово постучал по утюгу пустой клешнёй, требуя тишины.

— Тихо, малёк! Не позорь коллектив. Запомни правило жизни: жена всегда права. Даже когда неправа, она правее тебя, потому что у неё клешни красивее накрашены. И морда скорбная. Против скорбной морды ракового мужа нет приёма.

Таня наклонилась к уху Глафиры (которое было похоже на застывшую лапшу).

— Слушай, — булькнула она. — А чего они такие подкаблучники? Они же вооружённые силы дна. У них броня есть. Можно же того… цапнуть…

— Эх, деревня, — вздохнула Глафира, поправляя съехавшую набок диадему из чешуи. — Ты думаешь, почему мы, русалки, мужиков топим? Потому что пока сама не утопишь — фиг ты его уложишь нормально книжки читать. А эти хоть честные. Выпьют — и плачут. Мой бывший водяной вообще после третьей бутылки начинал стихи писать про то, как тяжело носить ласты сорок пятого размера.

Петрович снова потребовал внимания. Его глаза смотрели в разные стороны эпохи.

— Братья! Третий тост будет стоя! То есть… вися на спине! Короче, как получится! Наливай!

Ленин (хаски), которого Таня держала в водонепроницаемом пакете для мусора (в пакете была дырочка для носа), начал скулить. Ему надоело смотреть на подводную оргию через полиэтилен, и он хотел наружу, ловить куриц и свергать мировой империализм.

Декорации для утопленников

На дне реки шёл третий час культурного обмена.

Таня-вампир чувствовала себя как экспонат в музее мелиорации. Вода давила на уши, подол платья стал тяжелее кольчуги, а изо рта вместо изящных фраз вырывались только пузырьки с матом.

Рядом пузырилась Глафира. Русалка была в своей стихии: она висела вниз головой, зацепившись хвостом за корягу, и подпевала ракам. Раки пели «Владимирский централ», но из-за отсутствия связок это звучало как скрежет пенопласта по стеклу, исполняемый симфоническим оркестром паралитиков.

— …за север, за волю, за добрую долю! — хрипел главный рак Петрович, дирижируя клешнёй. От самогона баба Зины его панцирь приобрёл цвет перезрелого баклажана.

И посреди этого подводного шансона сидел хаски Ленин. Вернее, он не сидел. Он стоял. В водонепроницаемом пакете (Таня гуманная хозяйка, пакет был плотный, с ручками).

Ленин смотрел на этот пир духа глазами судьи Дредда. Один глаз голубой, другой коричневый — оба выражали крайнюю степень классового негодования.

Сначала Ленин просто скулил. Пузыри шли ритмично: «У-у-у… я скорблю о судьбах пролетариата…»

Потом он начал лапами рвать полиэтилен. Таня наступила ему на поводок (который тоже уходил под воду), пытаясь сохранить статус-кво.

— Тише, Владимир Ильич, — прошипела Таня сквозь зубы, стараясь не выпускать остатки кислорода. — Мама пьёт. У мамы кризис среднего вечности. Не мешай маме общаться с электоратом.

Но Ленину было плевать на электорат. Ему было скучно. Курицы остались на берегу. Идеи мировой революции здесь никто не поддерживал — раки были слишком заняты самокопанием и самогоном.

В какой-то момент Ленин решил, что дипломатия исчерпана. Он упёрся всеми четырьмя лапами в дно пакета и издал звук взлетающего бомбардировщика. Пакет треснул.

Холодная вода хлынула внутрь. Хаски вдохнул полной грудью. Не от радости — от возмущения.

Он выплюнул попавшую в нос тину, посмотрел прямо в фасеточные глаза Петровича и гавкнул так, что со дна поднялись ил, прошлогодние листья и сом, который спал там еще с мезозоя.

Гавкнула собака громко. Так громко, что у раков временно отказали задние ходильные конечности. Они замерли, забыв пятиться. Философия мгновенно вылетела из их голов вместе с остатками разума.

— Ой, всё, — сказала Таня. Она поняла, что сейчас либо случится международный скандал, либо Ленин начнет строить баррикады из утопленных сапог деда Егора.

Таня схватила Ленина за шкирку. Тот сопротивлялся, рычал и пытался прочитать ракам лекцию о прибавочной стоимости ила, но бульканье портило артикуляцию.

— Глаш, мы погнали! — крикнула Таня русалке. — Там революция без присмотра!

— Куда? — икнула Глафира, отрываясь от микрофона из рыбьего черепа. — А десерт? Будет торт из пиявок!

— Мы пришлем почтой! — соврала Таня, волоча брыкающегося вождя мирового собаководства к поверхности.

Петрович очнулся первым:

— Стоять! Интеллигенция речная! Вы куда?! А поговорить про то, почему жизнь — боль?!

— В следующий раз! — бросила Таня через плечо. — Мне нужно выгуливать эту тоталитарную морду, пока он не объявил войну бобрам!

Выход на поверхность напоминал запуск баллистической ракеты. Сначала всплыл мусор. Потом Ленин, похожий на мокрый воротник. Затем Таня, которая тянула собаку вверх, используя навыки тяжелой атлетики.

Воздух показался Тане вкуснее, чем кровь девственницы-студентки филфака. Солнце ударило по глазам. Мир был ярким, тёплым и совершенно сухим.

Ленин немедленно вырвался, упал на траву и начал кататься, стряхивая с себя реку, её обитателей и чувство собственного достоинства.

— Ав-ав-бульк-гав! — доложил он кусту ивы. Что означало: «Эти декаденты потеряли связь с массами! Я предлагал им штурм Зимнего, а они мне наперсток мутной жижи суют! Невежество!»

Вампир по имени Таня жила в селе Двуречки так давно, что местный сельсовет уже трижды менял название на более жизнеутверждающее, но для Тани это ничего не меняло. Жизнь её состояла из тоски, комаров и попыток приготовить самогон из томатной пасты. Комары были единственной формой жизни, которая проявляла к ней искренний гастрономический интерес.

Но главной причиной вселенской скорби был писатель Владимир. Он приезжал в Двуречки лет сорок назад — подышать природой, попить парного молока и написать главу про ужас берёзовой рощи. Владимиру было тогда слегка за тридцать, у него была бородка чеховского интеллигента и взгляд человека, который точно знает, куда уходят ёжики умирать. Для Тани, почти живой и цветущей, он стал событием сродни падению метеорита. Она млела, краснела и один раз даже случайно перевернула ведро с молоком прямо ему на кирзовые сапоги. Это была любовь.

А потом случился нелепый инцидент с колхозным быком-производителем Борькой, осиновым колом, который оказался частью забора правления, и врачебной ошибкой фельдшера Игната. В общем, Таня умерла, а через три дня воскресла, она ж вампир, но уже с бледной кожей, отвращением к чесноку (которого она и при жизни не ела) и стойким желанием спать днём в прохладе погреба.

Владимир уехал в город на следующее утро после инцидента с Борькой, так и не узнав о глубине чувств вампирши. Он написал пару гениальных романов, получил премию, женился на редакторе издательства «Мысль» и умер от приступа коклюша в своей квартире, глядя на стену, где висел диплом. Его привезли хоронить в Двуречки, потому что здесь дешевле участок и вид лучше.

И вот каждую ночь вампир Таня шла на кладбище.

Она пробиралась между оградок, как тень отца Гамлета, если бы тот носил телогрейку и резиновые боты. Луна освещала табличку: «ВЛАДИМИР ТОРМЫШОВ (1966—20..). Покойся с миром. Мы тебя помним».

— Помнят они, — бурчала Таня, присаживаясь на соседнюю скамейку. — Небось, жена твоя красивая даже мусор подмести сюда не ездит. Всё дела, презентации, фуршеты с фуа-гра. А я тут одна страдаю во мраке.

Таня достала из-за пазухи потрёпанный томик рассказов Владимира. Обложка пахла сыростью и безысходностью. Она открыла его наугад:

«Снег ложился на стылую землю, словно саван на лицо уснувшего великана…»

— Эх, Володя, — вздохнула Таня. — Какой слог. Какая метафора. А носки-то штопал плохо. Я ж тебе тогда намекала…

Кладбище жил своей ночной жизнью. Где-то ухала сова, которую местные считали призраком бывшего бухгалтера. Пробежала кладбищенская собака Жучка, посмотрела на Таню с уважением (ещё бы, своя) и побежала дальше искать шашлык.

Таня положила книгу на могилу.

— Вот принесла тебе почитать. Свежак. Про любовь там есть немного, но всё больше про рефлексию интеллигенции. Тебе бы понравилось. Ты же любил копаться в душе человеческой… Правда, мою душу ты как-то пропустил. Там тоже богато. И тараканы имеются. Крупные такие, породистые.

Она замолчала, прислушиваясь к тишине. С креста сорвался ворон, каркнул что-то похожее на «Графиня изменившимся лицом бежит пруду» и улетел в сторону заброшенной фермы.

— Думаешь, дура? — спросила Таня у фотографии на памятнике. На фото Владимир был молод, красив и смотрел вдаль с видом победителя соцсоревнования. — Конечно, дура. Надо было тогда просто подойти, взять за руку и сказать: «Володя, пошли ко мне в сарай, я покажу тебе звёзды». Глядишь, жизнь бы иначе сложилась. Уехали бы в Воронеж. Или хотя бы в Липецк. А теперь что? Теперь я пью кровь у заблудившихся ежей, а ты лежишь тут, холодный и недоступный, как ипотека.

Из-под земли донёсся глухой звук. Таня вздрогнула. Земля на могиле писателя едва заметно шевельнулась.

— Господи, только не вставай, — прошептала она. — Я не накрасилась. Да и вообще, мы расстались. Неловко будет.

Земля снова дрогнула. Показалась рука. Белая, аристократичная, явно принадлежавшая не трактористу дяде Васе, которого похоронили вчера после конфликта с культиватором.

Таня зажмурилась.

— Только попробуй встать, и пойти искать живых, чтобы мозги у них есть. Я тебя упокою обратно. У меня осина заточена.

Рука пошевелила пальцами, нащупала край могилы и замерла. Послышался тихий, интеллигентный кашель.

— Кхм… извините, — сказал голос из-под земли. Голос был бархатный, с лёгкой хрипотцой, точь-в-точь как на аудиокассетах, которые Таня заслушала до дыр. — Вы не подскажете, какой сейчас год? И почему я чувствую себя как забытый черновик?

Таня осторожно приоткрыла один глаз. Над краем могилы показалось бледное лицо. Очень знакомое лицо.

— Две тысячи двадцать шестой, — сглотнув, ответила она. — От Рождества Христова. А от моего разбитого сердца — вечность плюс два понедельника.

Писатель Владимир подтянулся на руках и сел на краю собственной могилы. Поправил галстук, которого на нём не было, и строго посмотрел на Таню.

— Странно. Меня хоронили в костюме. Куда делся костюм? И почему вы сидите на могиле гражданки Пилипчук? Она, между прочим, заслуженный агроном района.

— Я совмещаю, — нашлась Таня. — Сижу культурно, не мусорю. А костюм твой моль съела. Хороший был костюм, бостоновый.

Владимир моргнул. Процесс возвращения с того света давался ему нелегко.

— Огород… — задумчиво произнёс он. — Да, помню. Капуста у вас знатная росла. И глаза. Огромные, испуганные. Я тогда подумал — какая глубокая душа в этом сельском пейзаже.

— Душа! — всплеснула руками Таня, чуть не выронив книгу. — Видите! Вы всегда видели только пейзаж! А я, между прочим, ради этой капусты три ночи не спала! Поливала её слезами неразделённой любви!

Писатель окончательно выбрался из могилы. Отряхнулся. Оглядел свои истлевшие брюки.

— Неразделённая любовь — отличная тема для новеллы, — оживился он. — Представьте: он лежит в земле, она ходит по ночам, питается грызунами, но чувства живы. Мистика быта. Назовём «Гемоглобиновая тоска».

— Издеваешься? — обиделась Таня. — Я тут страдаю, можно сказать, некротически, а он сюжеты собирает. Нет бы сказать: «Танечка, выходи за меня, пока нас утренняя смена сторожа не застукала».

Владимир посмотрел на восток. Небо начинало сереть.