Пестрая обложка истрепанного черновика

— Тебе, наоборот, нужно больше гулять, — сказал Эльчин. — Людям всё равно, кто ты и откуда.

— Согласен, но мой вид… — Фарид коснулся своей бороды.

— Об этом не беспокойся, — ответил Алим. — У меня есть всё необходимое. Завтра от твоего облика бродяги не останется и следа. Сделаем стрижку по последней моде, родная мать не узнает. И вот тогда ты сможешь совершенно спокойно выйти в свет.

— Вернее, вернуться туда, — добавил Эльчин, и все трое захохотали.

Когда они ушли, Фарид остался один в кресле у камина. На глазах выступили слезы радости, но вскоре они высохли, уступив место тяжелым раздумьям.

— Все хорошо, что хорошо кончается, — прошептал он. — Подумать только, я вернулся. Но как-то всё это странно. Слишком неправдоподобно. Тот чертов идиот не соглашался меня выпускать, и вдруг — такая милость. Что послужило причиной? Это все неспроста. Ясно одно: долго и счастливо я здесь жить не буду.

Он расправил бороду и глубже вжался в кресло. Голос его в пустой комнате звучал глухо, но отчетливо:

— Хотя в моем понимании счастье — вещь относительная. Как быть людям, обреченным на вечную муку? Они просто плывут по течению в современности отчаяния. Граница реальности для них — это их собственная жизнь. Где она? Исчезла за поворотом, умерла от эпидемии. Что делать? Спрятаться в логово? Но как тогда жить? И что есть страх для такого, как я? Я вернулся в город, где меня никто не ждет. Меня сопровождают два непонятных, двуличных человека. Они правы: я верю людям без разбору. Но ясно, что они что-то замышляют. Они думают, что я наивный старик, который будет лизать им руки за огонь в камине. Говорун и молчун… Лицемер и доходяга. Они создали вокруг меня красивую тюрьму, глянцевую обложку пошлого журнала. Но внутри этой клетки сижу я, и я все вижу.

Фарид замолчал, глядя на тени.

— Я запросто обведу их вокруг пальца. Конечно, у меня был выбор, но он оставил бы меня в подземелье навсегда. Долго и счастливо… Не хочу возвращать прошлое, но без него никак. Вот моя реальность: кресло ручной работы, вид на руины, ужас позади. Никто не знает, где заканчивается относительность и начинается истина. Представь себе, что скоро всё разрешится, и эти двое исчезнут навсегда. Не верится…

Разум восстает против такой жизни. Я связан по рукам и ногам в собственном доме. Главное, чтобы его не снесли раньше времени. Кто сказал, что я несчастлив? Мое состояние всегда было подавленным. Теперь я совсем один в этой сказке под названием «жизнь». Кромешная тьма ворвалась во все расщелины. Я вижу пресловутый свет в конце тоннеля, но он не приносит ничего, кроме бессмысленных ожиданий. Я не хочу идти на свет, потому что знаю: там меня ожидает конец. Лучше остаться во тьме, из нее лучше видно, что происходит со светом.

Это затишье совсем не конец моей истории. Это лишь пауза перед настоящим боем. Пусть они придут завтра со своими «дружескими» улыбками и ножницами. Я предоставлю им удовольствие верить в их победу. Пока зима не вступила в свои права, у меня есть время всё исправить. Мои улочки скроют меня от их слежки. Завтра я выйду в этот продрогший город не как спасенный, а как тот, кто вернулся за своим.

Кто мне поможет, кроме меня самого? Может, я драматизирую? Но кто эти двое? Они хотят держать всё в своих руках. Наивные! Зима еще не в правах, небо не покрылось пеленой, время есть. Грустно смотреть на поникшие деревья, ожидающие ветра. Они безжалостны. Но меня скроют знакомые улочки. Они будут жить всегда, какой бы облик ни принял город. Эти улочки навсегда в моем сердце.

Мысли продолжали сочиться из души. Фарид словно сросся с креслом, отгоняя сон. Он боялся, что всё это улетучится утром. Огоньки ласкали его, рисуя причудливые картины на стенах и потолке. Они были всесильны перед судьбой, но бессильны перед тлением. Всё кончилось стремительно. Но Фарид не заметил этого. Он сдался чарам Морфея и уснул с улыбкой на губах, крепко сжав кулак — на всякий случай.

Глава 7

— Ну вот, — обиженно сказал Эльчин и положил с грустной улыбкой ножницы и расческу на комод с зеркалом, наскоро переделанный под трюмо, — я тут, понимаете, хвалю его с утроенной силой, дифирамбы пою, словно римскому императору, а он меня даже не слышит, задумался и молчит. В чем дело, философ? Какие мысли пришли в твою прекрасную, светлую голову? Почему от тебя пахнет грустью? Твои волосы пропитаны насквозь непонятной тоской. Поведай нам, о мудрейший, и тогда, возможно, мы найдем лекарство?

— Не знаю, — ответил Фарид в нерешительности, — просто задумался и все. Никогда не думал о том, что мои мысли могут быть кому-то интересны. Я выгляжу глупо, не правда ли?

— Нет, о мудрейший из мыслителей, — рассмеялся Эльчин, — это я выгляжу глупо, когда представляю себя со стороны, хвалящим потолок. Осталось совсем немного, еще чуть-чуть подправим здесь и здесь, и будет отлично.

Фарид не услышал его слов. Он погрузился в свои мысли и лишь несколько раз встретился глазами с Алимом, который сидел в кресле и с упоением рассматривал причудливую фигуру на потолке. Фарид не забыл про свои опасения и открытия, сделанные прошлой ночью, поэтому старался ничего не говорить и вообще выглядел очень подозрительно. Внутри него шла тихая работа: он выстраивал стену между собой и этими людьми, превращая свою апатию в щит. Он чувствовал, как с каждым срезанным локоном его прошлое осыпается на пол, но первобытный страх оставался и Фарид ощущал его, как чувствовал запах дешевого одеколона Эльчина.

Эльчин закончил работу и с ловкостью повернул Фарида к зеркалу:

— Ты только взгляни на этот шедевр! Алим мы вполне можем открыть свой парикмахерский салон.

— Да уж, — рассмеялся Алим, — дополнительный доход нам не помешает.

— Да что ты понимаешь?! — в сердцах воскликнул Эльчин. — Что скажешь по этому поводу, Фарид? Нравится тебе твоя новая прическа?

— Довольно-таки неплохо, — сухо ответил Фарид и быстро опустил взгляд. Лицо по ту сторону зеркала казалось чужим и неприветливым. Оно было слишком гладким, слишком «правильным». Этот человек в отражении мог быть кем угодно, но Фарид его не знал.

— Вот видишь, парикмахер, — с усмешкой в голосе сказал Алим, — Фариду тоже не понравилось. Зря ты так расхваливал свое мастерство. Лучше было бы оставить бороду, да и волосы слишком коротко сделал. Посмотри, как ты его изуродовал.

— Да, но ведь я старался, — с горечью в голосе произнес Эльчин, — я всегда стригу себя сам. Извини, Фарид, я думал тебе понравится.

— Все хорошо, не бери в голову. Гораздо лучше того, что было раньше. Это с непривычки я так. Мне неловко смотреть на себя в зеркало, только и всего. Если подправить немного по бокам, получится отлично.

— Не нужно меня успокаивать, я знаю, что получилось отвратительно.

— Но ведь это ничего не меняет, — равнодушно сказал Фарид, — меня все равно никто не узнает в городе, будь я с бородой и длинными волосами, или без них. Конечно, на меня больше будут пялиться, если бы ты оставил все без изменений. Так даже лучше, теперь я стал одним из многих. Ничем не привлекательный, обычный, молодой старик, в общем. Моя внешность волнует меня меньше всего.

— Но почему? Ты совсем еще не старик, но почему-то стараешься подчеркнуть того, чего нет на самом деле! — с досадой вскричал Эльчин.

— Что-то мне подсказывает, что я должен поступать именно так, ребята, — ответил Фарид. Он понимал, к чему клонит разговор Эльчин, но старался выглядеть спокойно и непринужденно. Эльчин изрядно нервничал, задавал неподходящие вопросы, словно старался узнать какую-то тайну, известную лишь ему. Фарид продолжал делать вид, что ничего не понимает, хотя каждое движение его «надзирателей» было для него прозрачным. В конце концов, он согласился с Эльчином и пообещал, что сегодня же вечером выйдет на короткую прогулку недалеко от дома. Эльчин несказанно обрадовался такому повороту и сразу же сообщил об этом Директору. Он считал, что победил. Директор же приказал не спускать с объекта глаз, пригрозив, что при провале операции посадит Эльчина в камеру вместе с его молчаливым дружком. Эльчину стоило немалых трудов уговорить Алима продолжать слежку. Алим понимал, что Фарид водит их за нос, но Эльчин уже летел на крыльях своего мнимого превосходства, воображая себя первым заместителем и вершителем судеб. Алим пропускал половину слов мимо ушей, он устал от постоянной болтовни, нервничал и больше Эльчина желал скорейшего конца этой запутанной истории. Но все доводы против Фарида тут же оспаривались Эльчином. Он свято верил в свою навязчивую идею и вечером, после того как они покинули квартиру, не преминул напомнить Алиму в тысячный раз о важности предстоящего дела, о своей важности и о скорой победе. Алим лишь улыбнулся в ответ, чем привел Эльчина в бешенство, граничащее с сумасшествием.

— Ты ничего не смыслишь в делах подобного рода, приятель, — заключил Эльчин, — а вот у меня есть огромный опыт в проведении таких операций, иначе господин директор ни за что и никогда не поручил бы мне такого важного дела. Ты знаешь его не хуже меня, он никогда ничего не поручает дилетантам. Ты что же думаешь, что он просто так меня выбрал?

— Да, я в этом совершенно уверен, Эльчин, — для таких дел достаточно быть дурачком вроде тебя и меня. Ты-то понятно, хочешь выслужиться и получить прибавку, а вот я? Зачем я ввязался в эту кутерьму?

— Ты начинаешь меня разочаровывать, Алим, — упорно повторял Эльчин, — наша дружба важнее всего, не забыл? Если забыл, я могу напомнить через что мы прошли вместе, из каких передряг выбирались. Ты хочешь сказать, что какой-то выживший из ума бомж может поколебать то, что строилось годами? Мы поймаем его с поличным сегодня же вечером, можешь в этом не сомневаться. Из премии, которую мне выпишет господин директор я отдам тебе ровно половину. Клянусь честью! Для меня это уже решенный вопрос. Мы обязательно доведем начатое до конца. Ты мне веришь?

— Тебе я верю, а вот этому выжившему из ума, как ты выразился, бомжу я не верю от слова совсем. Он водит нас за нос, пойми же ты это наконец! Почему мы должны ждать его на холоде, что нам это даст? Не знаешь?! Тогда я отвечу за тебя! Нам не перепадет ничего, кроме разочарования! Он никому не нужен, никто не выйдет с ним на связь…

— Выйдет! Я абсолютно в этом уверен!

— Ты меня утомил, Эльчин. В твоем рьяном порыве я начинаю думать, что ты в конец сошел с ума. Что случилось? Раньше ты был другим, а теперь вдруг у тебя появилась навязчивая идея разоблачить этого человека. Зачем? Я уверен, что и имя у него выдуманное, и вообще, он очень странный. Но какой смысл мне это доказывать? Ты возомнил себя сыщиком, что ж, пускай так и будет.

— Раньше, раньше! Что ты заладил, словно испорченный патефон?! Он обязательно выйдет из дома сегодня же вечером, и тогда мы все узнаем.

— А если не выйдет, что тогда? Что ты скажешь своему дражайшему директору? Если все пойдет не так, как ты задумал, то он посадит тебя в тот подвал, ты не забыл? Предупреждаю, Эльчин: если вдруг он захочет сделать что-то и мне вместе с тобой, я не стану церемониться и просто сдам его в полицию. Надеюсь, ты меня понял? Дружба дружбой, но такой каши мне не нужно, это не моя игра, я и пальцем не пошевельну. С меня довольно, брат! Я жду здесь еще полтора часа, если он не появится, я уйду, и больше меня не ищи. Надеюсь, я понятно выражаюсь…

— Куда уж понятнее, ты бросаешь друга в беде. Не такого я ожидал, не так бы я поступил, будь у тебя такие проблемы, — Эльчин вздохнул и замолчал. Алиму на миг стало жаль друга, но он не показал виду. Он отвернулся и отошел подальше.

Прошло полтора часа, сумерки сгустились, и холодная ночь вступила в свои права, окутывая верхушки деревьев зимним одеялом. Одинокое небо грустно глядело в глаза ночи, не понимая, что от него ждут этой зимой. Оно сгустилось черными тучами, готовыми в любой момент обрушить на землю потоки слез. Друзья продрогли, но не подавали виду. Эльчин нервно жевал одну за другой сигарету, Алим беспомощно уставился в черное небо, словно ища у него поддержки от буйства зимней ночи. Наконец, Алим не выдержал и подошел к Эльчину. Он показал на часы и тихим голосом произнес:

— Прошло полтора часа, детектив! Ну и где он?

— Я…Я не знаю, — обрывающимся голосом ответил Эльчин, — он уже давно должен был выйти. Не пойму, что там у него происходит. Может, поднимемся наверх?

— Ты совсем из ума выжил? Еще и унижаться перед ним? Как можно быть таким упрямым ослом?

— Еще полчаса, ждем полчаса и все!

— Что все?! Ему наплевать на все, что происходит в жизни, почему до тебя это никак не дойдет, Эльчин? Он усталый придурок, готовый умереть прямо сейчас, у него нет ничего, никаких ценностей, кроме веры в черт знает что. Неужели ты думаешь, что он на кого-то работает и что он оказался там не случайно? Я тебе вот что скажу, но только ты не обижайся: кроме тебя, идиота, и твоего дражайшего директора, тоже, кстати, идиота никто и никогда не поверит в этот бред. Ты превратился в жалкое посмешище, друг мой! Плевал твой директор на тебя! До каких пор ты будешь так унижаться? Я твой друг и мне больно смотреть, как ты стал заложником несбыточных надежд и глупых мечтаний.

Эльчин ничего не ответил. Он не хотел признавать крах своей великолепно продуманной операции и лишь сокрушался немым упреком по поводу невыполненного Фаридом обещания.

Фарид тем временем сидел перед зеркалом, погруженный в тяжелое оцепенение. Он не мог свыкнуться с мыслью, что этот незнакомец в зеркале и есть он сам. Захмелевшее зеркало подверглось жестокому испытанию временем, предлагая лишь смазанное изображение. Фарид напрочь забыл о данном обещании. Жизнь вернулась в барак и долго держала его там взаперти. Он не мог пошевельнуться, словно зеркало сковало его в огромной темнице под открытым потолком неба. Земля уплывала из-под ног. Такого быстрого поражения Фарид не ожидал. В его взгляде появилась доля сомнения. Ошибку признать было невозможно потому что ее не существовало. Город слился воедино с ночью. Тюрьма казалась самым легким наказанием за расточительство жизни. Везде, где луч света мог проникнуть в логово, высилась стена, и каждый её кирпич выглядел по-своему грустно. Кто мог это проверить? Ответа не было. Мысли затихли, а душа превратилась в пену морских волн.

Зеркало оставалось невозмутимым храмом спокойствия и веры в прошлое. Возвращаться туда не хотелось. В бесславном исступлении Фарид воздел руки к небу. Внезапно из самого сердца города донесся странный звук. Он манил сильнее Сирен, отчетливо отдаваясь в прибое. Время в его горделивом понимании перестало существовать. Все замерло в предвкушении необъяснимого — это чувствовалось всеми фибрами устланной грустью души.

— Я так истосковался по этому звуку, — прошептал Фарид, словно просыпаясь после летаргического сна. — Воображение уже рисует картины прошлого. Зачем мне возвращаться назад? Почему ты так настаиваешь? Прошлое должно умирать быстро. Нет смысла его помнить, но еще бессмысленнее стараться восстановить. За что мне просить прощения у самого себя? Где я допустил ошибку? Никто не знает правды, никому она не интересна, кроме меня. Как бы то ни было, город ждет. Мне обязательно нужно встретиться с ним. Ведь я заслужил, не так ли? Пройтись по волнам памяти под парусом из грез, вне всякого сомнения, прекрасная затея!

Он продолжал говорить сам с собой, упиваясь звуком собственного голоса в пустой комнате:

— Кто знает, что будет завтра. Сегодняшний день и есть последний, во всяком случае, для меня. Мы с городом заодно: я его гордость, а он мое спасение. Я не заслуживаю прощения. Нужно бежать! Представляю, как он обрадуется, увидев меня. Пора! Пора! Неважно, что было раньше, важно что будет сейчас. Душу переполняют прекрасные чувства. Это наваждение слишком правдиво, чтобы быть правдой. Руки, словно крылья ангела, рвутся на свободу! Красивая сказка про самого счастливого человека на земле. Я дома, я богат!

Голос его становился всё более взволнованным:

— Все трудности отступили. Я сам прорвался через этот частокол! Жил неправильно, но теперь, после стольких мучений, всё встанет на свои места. Приближение чего-то великолепного — вот он, единственный миг, ради которого стоило ждать. Самое лучшее время в жизни, чтобы вернуться! Говорят, зимнее солнце не греет. Сегодня оно взошло только для меня. Я хозяин своего счастья, весь мир существует лишь для меня одного. Каким же был идиотом! Как часто упивался гордостью во вред рассудку. Представлял себя на вершине горы с короной на голове. Что получилось в итоге? Вся жизнь похожа на обрывок черновика. Бесцельно я бродил среди обрывков и страниц, не зная, чем себя занять. Бывает так в тщете мечтаний, когда на миг проснешься стариком. Пусть даже мне совсем немного лет, я прожил так не одно десятилетие. Сдавал в багаж одну неделю за другой, представ перед судьбой в обличии кардинала. Но мантия не принесла мне облегчения, я стал притворщиком без грез. Тогда осталась жизнь во мне без цели сожаления, осталась смерть в подобии другом. Святой отец ждал, что я вернусь в себя, порабощенный страхом, но я пошел за надеждой. Когда пришла пора прощаться, надежда стала вдруг другой и превратилась в сущий ад. Красота ускользала из-под рук. Я проскользнул в другое измерение. Такое одиночество мне ни к чему! Кривая линия восстала против послушания.

Фарид замолчал на мгновение, вглядываясь в темноту за окном:

— Дикие звери купаются в лучах зимнего солнца. Мое одиночество приносит веру, но мне она не нужна. У шута не может быть много обличий. Рано или поздно они упадут под натиском всемогущей правды. Но какую роль они отведут обычному человеку? Ты можешь его убить, но победить никогда! Вся роскошь бытия дает свободу от пристрастий. Что есть свобода? Она неосязаема, одиночество не может взять над ней верх. Крепись, человек, ты на верном пути. Оставайся собой, и твоя победа не заставит себя долго ждать. Свобода лишь привидение. Представь себе ее, почувствуй разницу и узнай, что она значит для тебя. В конечном итоге ты многого не поймешь. Извечные вопросы так и останутся с тобой до конца жизни. Не преувеличивай своей значимости, ведь ты всего лишь пешка в какой-то партии и, в конце концов, тебя уберут с дистанции. Мысли и чувства неосязаемы, осязаемость данной секунды проявляется в набросках картины времени.

Он встал, чувствуя прилив странной, болезненной силы:

— Происходящее со мной давно потеряло веру в благополучный исход. Помощи ждать неоткуда: впереди лишь неизвестность, позади лишь мираж. Кто я в своем одиночестве? Размытая картина, не более того. Вся жизнь скомкана и исковеркана назойливым бродягой по имени Время. Мы не властны над ним, нам просто хочется жить. Радость восставшего из мертвых не ценится «высокой культурой». Ты сам волен решать, куда пойти сегодня вечером. Можешь остаться дома. Дом это так необычно… Море останется лишь оттенком в далеком будущем. Прости меня, мое прошлое. Я хочу уйти навсегда, но не знаю как. Право же, судьба выбрала мне в помощники «выдающихся» людей! Они не умеют ничего, кроме бахвальства и нытья. Скажи им, что я в них не нуждаюсь! Остановись, мир, ты летишь вперед слишком быстро. Вчерашние дети превратились в немощных стариков. Как тебе не стыдно? Ты заставляешь страдать неповинных людей. Моя одежда скоро станет никчемной, как и мое тело, но характер… характер мечтает остаться молодым. А как же великое провидение? Куда оно исчезло? Твой океан страсти высох. Время никого не ждет: запомни это и не делай больше бессмысленных выводов о своей «старческой натуре». Кто послал меня в этот барак и какова моя миссия? Кто поведает правду? Пока всё слишком темно, но кто знает, что будет завтра… Скажи же мне, кто я? Поведай тайну, а дальше я сам разберусь. А сейчас я тороплюсь на встречу, которую ждал так долго. Прощай!

Погруженный в эти мысли, Фарид наспех надел свой балахон и, стараясь не шуметь, спустился вниз. Город кипел вечерней жизнью, купаясь в витринах дорогих магазинов. Фарид бродил и не узнавал ничего, он словно заново знакомился со старым другом. Он не заметил, как по пятам шли два «друга». Эльчин был на седьмом небе от счастья. Он шел с видом победителя своей дуэли с Алимом.

Прохожие не обращали на Фарида никакого внимания, спеша по своим делам. Старые переулки сменялись ново построенными зданиями, тихие улочки жили рядом с огромными проспектами. Фарид дошел до Старого Города и погрузился в пучину Крепостных Стен. «Здесь меня никто не найдет», подумал он. Душа Баку открывалась ему снова и снова.

— Боже мой! Сколько времени меня здесь не было! — прошептал Фарид. — Твоя история начинается заново. Я хочу признаться тебе: пусть даже пройдет тысяча лет, я все равно буду повторять тебе о моей страсти. Девичья Башня была, есть и будет после нас. Позволь мне увидеть ее… взглянуть и пойти дальше, к моему морю.

Он встретился с Башней в оцепенении. Буря эмоций пронеслась в сердце. Затем он услышал знакомый запах моря и устремился на бульвар. Он бежал, как сумасшедший, привлекая взоры недовольной толпы, но ему было все равно.

А вот и Каспий! Его тяжелые черты всегда напоминали Фариду о Посейдоне, он чувствовал море и любил его не меньше города. Прошлое нахлынуло со всей красотой восприятия, и Фарид не стал противиться этому порыву. Он хорошо понимал, что не сможет убежать от него прямо сейчас. Было бы неправильно не насладиться этим упоением. Фарид молча вдыхал свежий морской воздух, разбавленный доброй порцией вкуса «черного золота». Море казалось недовольным, неопрятным и слишком расслабленным. Зима, подумал Фарид. Он знал, что море становилось таким каждый год. Год за годом оно лишь хорошело. Ветер хлестал волны о берег, совершенно не задумываясь о своей репутации. Фариду стало спокойно на душе. Он бродил по бульвару и представлял себе картины великих художников, которые с таким интересом разглядывал в детстве. Ему вспомнились моменты из «той» жизни. Он хотел отогнать их, но море лишь поддакивало в ответ, и он отступил. Эльчин и Алим словно превратились в невидимую тень Фарида. Эльчин был уверен, что тот кого-то ждет. Он смог передать свою уверенность Алиму, и он также начал проявлять живой интерес к происходящему. Фарид пропитался запахом моря, он чувствовал себя одиноким в огромном городе, родном городе, который так ждал его возвращения. Краски ночи сгущались. Море не умело волноваться слишком сильно, никакой ветер не мог заставить его поднимать огромные волны, оно не умело сердиться и город отвечал ему взаимностью. Фарид чувствовал запах жизни, и печаль растворилась в морской пене. Одиночество было лишь предлогом всему происходящему. Город не казался продрогшим от холода, из всех уголков, маленьких закоулков, больших проспектов лилось тепло и любовь. Фарид чувствовал дыхание моря и теплое одеяло любимого города. Все стало по-старому. Но он изменился. Он уже никогда не станет прежним.

— Какая ночь! — прошептал Фарид. Он расхаживал по бульвару, не обращая ни малейшего внимания на холод, ночь и взгляды прохожих. Ему казалось, будто он вернулся из далекого мира и случайно остановился проститься с уходящим днем. — Превосходно! Прекрасно! Как же может море быть таким суровым и великолепным одновременно? Сколько я потерял дней и ночей без этой красоты. Такое ощущение, что жизнь прожита зря. Ничего уже не вернешь. Но я и не хочу что-либо возвращать. Я хочу остаться здесь и питаться чувствами от этой стихии. Отныне я не буду жаловаться на судьбу. Да и зачем тебе знать обо мне и моих страданиях? Ведь все, что произошло со мной, было следствием моей глупости. Я просто не сумел повзрослеть. Ты понимаешь меня? Согласен, очень часто сам с трудом понимаю себя. Представляешь, мне совсем не холодно, ты даришь мне свое тепло в зимнюю ночь. Можешь называть меня сумасшедшим, но я скучал. Я забыл все, но не забыл твоего запаха и шума, твоих волн и тепла летом. Спасибо за все! Нет-нет, я вовсе не собираюсь уходить. Ты знаешь, где меня найти. Мне пора…

Погода нашептывала дождь со снегом. Тучи сгустились, и город был в предвкушении водного карнавала. Ветер пустился в танец со стройными деревьями. Ночь торжественно восседала на троне и наблюдала за всем происходящим с утонченным безразличием. Погода ухудшилась и Фарид, поглубже завернувшись в свой балахон, решил возвращаться домой. Сердце беспокойно колотилось в груди, нагоняя воспоминания. Он побрел вдоль берега, старался ни о чем не думать, но мысли так и лезли в голову, наводя еще большую тоску. Фарид ничего не понимал. То, о чем он мечтал, не принесло ему ожидаемого удовлетворения.

— Опять что-то не так, — прошептал Фарид. — Какое-то все другое. Неужели люди изменились? Не пойму. Пойду-ка я лучше домой, а то как бы не промокнуть…