Пестрая обложка истрепанного черновика

Он почти бежал обратно к своей крепости. Фарид был настолько поглощен своими мыслями, что не заметил два знакомых силуэта, которые ни на секунду не упускали его из виду. Великолепный план Эльчина потерпел крах. Алим внешне казался спокойным, но внутри бушевал ураган. Наконец, он не выдержал и процедил сквозь зубы:

— Ну что? Долго мы еще будем слоняться за этим идиотом? Ты не видишь или предпочитаешь разыгрывать дурачка?

— Ты что-то сказал? — спросил Эльчин.

— Кончай строить из себя болвана, Эльчин! — в ярости завопил Алим. — Скажи, зачем нам это нужно?

— Мы должны его разоблачить…

— Ты должен! Ты! А не я! Тебе это нужно, а не мне! Все, брат, мне это осточертело. Я ухожу.

— Э, нет! — протянул Эльчин и схватил друга за локоть, — ты никуда не уйдешь, а останешься тут, и мы будем вместе это расхлебывать. Что же получается? Ты сначала добровольно соглашаешься, а теперь хочешь слинять? Не выйдет! Если провал, то провалимся вместе. Один я себя на съедение монстру Директору не отдам. Слышишь меня?! Не отдам!

— Ты редкостный дурак, Эльчин. Я думал у тебя голова на плечах, но вижу, что ошибался.

— Все у меня есть и все на правильном месте. Ну, подумаешь, ошибся. С кем не бывает? Но это только сегодня. Рано или поздно мы выведем его на чистую воду.

— Да-да, конечно, ага, выведем. Ты сам-то веришь в эту чушь? — спросил Алим глухим голосом.

— А почему не верить? — ответил Эльчин все тем же невозмутимым тоном, — я по-прежнему считаю, что с ним не все в порядке, что он странно себя ведет, если не сказать большего.

— У тебя мания преследования, тебе повсюду мерещатся шпионы. Ты совсем из ума выжил со своим горе-директором…

— Пожалуйста, не упоминай о нем. Он ждет отчет о проделанной розыскной работе на завтра. Что мы ему скажем? Об этом нужно думать.

— Не мы, а ты. Я в этом участвовать отказываюсь. И вообще, у меня, между прочим, тоже есть работа, на которую иногда, но все-таки нужно ходить. Так что извини, друг, завтра выпутывайся сам. И послезавтра сам. А еще лучше, забудь про Фарида, или как его там. Просто оставим его в покое, а директору своему солжешь что-нибудь. По-моему, идеальный выход. Максимум, что он сделает, так это уволит тебя.

— Ты шутишь? — дрожащим от ужаса голосом спросил Эльчин. Он попытался схватить Алима за рукав, но пальцы соскользнули с мокрой ткани. Алим не обернулся. Его шаги быстро растворялись в шуме дождя и ветра. Эльчин остался стоять один в пустом переулке, глядя на темные окна дома, где затаился Фарид. Город больше не казался ему полем для охоты, теперь он сам чувствовал себя загнанным зверем, над которым нависла тяжелая тень Директора.

Глава 8

Ночная тьма навалилась на Баку внезапно, словно на город набросили тяжелый, пропитанный солью и копотью бархат. Фарид вернулся в квартиру опустошенным. Он наскоро растопил камин. В полумраке комнаты его фигура, застывшая в глубоком кресле, казалась изваянием. Он восседал на этом троне, и глаза его блестели, отражая далекие огни за окном. Весь его вид сейчас напоминал старого римского рабовладельца, у которого еще остались остатки власти над своим маленьким миром, но чья душа давно превратилась в руины, занесенные песком отчаяния.

Его сердце жаждало света. Он шел в этот город, как к алтарю, ожидая, что Баку примет его, обнимет морским бризом и смоет грязь прожитых в бараке лет. Но город остался равнодушен. Эта тоска, выветренная резким ноябрьским ветром, вычеркнула последние надежды на искупление. Фарид хотел перевернуть страницу, начать писать жизнь на чистом листе, но ветер истории раз за разом возвращал его к помятому, исчерканному черновику.

— Забыть старое не получится, — прошептал он, и его голос в тишине прозвучал как хруст сухого льда. — Жизнь меня потрепала, выбросила и забыла. Я вернулся, но не нашел покоя. Шаг вперед и два назад. Я путник, нашедший пристанище в любимом городе, но город выталкивает меня, как чужеродное тело.

Он долго смотрел в окно на суету улиц. Город казался ему непослушным ребенком, который капризничает и не желает засыпать. От огней, рекламы, гула машин рябило в глазах. «Зачем мне это было нужно? — думал он. — Что я потерял в этой суматохе несбывшихся надежд?»

Чтобы не сойти с ума от тишины, Фарид подошел к книжной полке, которую сам соорудил из находок в заброшенной квартире. Книги были его единственными верными союзниками. Он взял первый попавшийся том. Это был Блок. Фарид открыл страницу наугад, такой ритуал всегда заменял ему молитву.

Когда ты загнан и забит

Людьми, заботой иль тоскою;

Когда под гробовой доскою

Все, что тебя пленяло, спит…

Он читал вслух, и каждое слово ложилось на раны его души, как холодный компресс. Когда он дошел до строк о матери, голос его дрогнул:

Когда по городской пустыне,

Отчаявшийся и больной,

Ты возвращаешься домой,

И тяжелит ресницы иней, —

Тогда — остановись на миг

Послушать тишину ночную:

Постигнешь слухом жизнь иную,

Которой днем ты не постиг;

По-новому окинешь взглядом

Даль снежных улиц, дым костра,

Ночь, тихо ждущую утра

Над белым запушенным садом,

И небо — книгу между книг;

Найдешь в душе опустошенной

Вновь образ матери склоненный,

И в этот несравненный миг —

Узоры на стекле фонарном,

Мороз, оледенивший кровь,

Твоя холодная любовь —

Все вспыхнет в сердце благодарном,

Ты все благословишь тогда,

Поняв, что жизнь — безмерно боле,

Чем quantum satis1 Бранда воли,

А мир — прекрасен, как всегда.

— О, мир! Прекрасный и вожделенный мир! — Фарид почти кричал в пустоту комнаты. — Зачем ты заставляешь меня страдать? Почему добро в тебе всегда проигрывает? Ты дал мне увидеть рассветы и закаты, подарил любовь к слову, но зачем ты отбираешь у меня последнее утешение? Неужели нужно отпустить? Вина за ее уход выжигает все внутри! Руки были заняты «важными делами», пока самый дорогой человек угасал… Как жить дальше с этим грузом? Эта вина единственное, что связывает меня с ней теперь!

Незаметно для самого себя он погрузился в сон. Тяжелое забытье перенесло Фарида в прошлое. Он снова увидел мать. Она стояла на фоне окна, залитого неземным, молочно-белым светом. В комнате сразу стало уютно, исчез запах пыли, сменившись ароматом свежего хлеба и ее духов.

— Как ты, сынок? — спросила она. Голос казался музыкой из детства.

— Все хорошо, мама… мне так тебя не хватало.

— Сынок, — ее лицо стало серьезным, — тебе нужно отпустить меня. Ты должен решиться.

— Нет! — Фарид во сне покрылся холодным потом. — Тысячу раз нет! Это равносильно смерти!

— Но я должна уйти, чтобы ты начал жить. Ты по-прежнему мой маленький Фарик, такой неприспособленный к этому жестокому миру. Но ты должен стать сильным. Решись на этот шаг…

Её голос отдалялся, растворяясь в шелесте звезд, оставляя Фарида в абсолютной, звенящей пустоте.

Утром 17 декабря он проснулся от странной тишины. Баку преобразился. Выпал первый снег — чистый, первозданный, скрывший под собой всю грязь и серость подворотен. Фарид, ведомый каким-то внутренним порывом, выбежал во двор. Он бегал по нетронутому снегу, как мальчишка, чувствуя мимолетную, почти забытую радость. Но это была лишь вспышка перед бурей. Он знал, что сегодня день прощания.

Кладбище встретило его мертвенным безмолвием. Сосны и ели гнулись под тяжестью снега, словно скорбящие вдовы. Фарид шел по колено в сугробах, и его дыхание вырывалось из груди облачками пара. Он без труда нашел могилу. Гранитный камень хранил безмолвную тоску ее черт.

Он упал на колени прямо в снег. Холод мгновенно прошил брюки, но Фарид не чувствовал его.

— Мама, почему? Почему ты меня оставила? — закричал он, и этот крик, казалось, разорвал застывший воздух. — Почему ушла, не попрощавшись? Я хотел быть хорошим сыном, но подвел тебя. Я не спас тебя, не заметил боли за своим эгоистичным одиночеством! Я строил из себя философа, пока ты превращалась в тень!

Он скреб пальцами по обледенелому граниту, счищая снег с ее имени.

— Это мой крест! Одиночество стало моим замком, но этот замок оказался моей тюрьмой. Видишь, я совсем один! Вокруг только волки и тени! Поговори со мной! Не оставляй меня на съедение этому городу!

Фарид рыдал, и его слезы обжигали лицо, мгновенно замерзая на щеках кристаллами соли. Он простоял так долго, теряя счет времени, пока колени окончательно не онемели от снега. И когда силы почти покинули его, в звенящем шелесте ветра он отчетливо услышал:

— Фари-и-ид! Подожди, мой мальчик… Останься еще на миг…

Он замер, боясь пошевелиться. Голос матери звучал отовсюду — из-под снежных шапок елей, из самой глубины земли.

— Ты молодец, что пришел, сынок. Я знаю, насколько ты сильный. Ты должен справиться с этой ношей. Опусти мой гроб со своих плеч, Фарик, тебе тяжело, тебе нужно двигаться дальше. Я не хочу видеть тебя таким раздавленным и виноватым. Я всегда буду рядом: в твоих снах, в твоих видениях, в каждом вдохе этого города. Но сейчас тебе необходимо проститься со мной по-настоящему. Иди к свету, мой мальчик… я люблю тебя.

Голос затих, сменившись обычным свистом ветра, но Фарид поднялся уже другим человеком. Он очистил пальто от снега и посмотрел на небо. Замок на сердце действительно лопнул, оставив после себя не пустоту, а странную, звенящую готовность к бою.

Он вернулся в квартиру поздно вечером. Дверь была не заперта. Внутри, в сизом мареве табачного дыма, Алим и Эльчин продолжали свою бесконечную грызню. Фарид замер в тени прихожей, слушая их.

— Ты вляпался в огромное дерьмо и уже утопаешь в нем! — голос Алима вибрировал от злости. — Тебя твой Директор по стенке размажет и даже не заикнется!

— Заткнись! — огрызался Эльчин, нервно отбивая такт пальцами по столу. — Я разберусь сам! Не хочешь сидеть здесь? Тогда уходи!

— А вот и не уйду! Где твой бандит? — Алим вскочил с кресла. — Он нас «кинул», Эльчин! Просто смылся и дело с концом! Теперь тебе, идиоту, понятно, что он изначально водил нас за нос?

Фарид мягко шагнул в круг света:

— Привет, ребята. Извините, я должен был предупредить, что вернусь поздно.

Эльчин издал звук, похожий на вздох утопающего, у которого над головой сомкнулась вода. На его глазах выступили невольные слезы облегчения. Алим же бросился к Фариду, разыгрывая бурную радость:

— Ну наконец-то! Ты живой! Фарид, брат, мы же тут места себе не находили!

— Где ты пропадал? — подхватил Эльчин, вытирая глаза. — Мы же извелись в поисках, все больницы и морги обзвонили! Так нельзя, Фарид, мы же друзья, мы за тебя головой отвечаем перед… — он осекся, но тут же добавил, — перед собственной совестью!

Фарид смотрел на этот театр с холодным интересом.

— Простите, ребята, я поступил неправильно. Я был у мамы, на кладбище. Мне нужно было с ней увидеться.

Друзья молча переглянулись. Лицо Эльчина мгновенно пошло багровыми пятнами. Радость сменилась бешеной яростью загнанного зверя:

— На кладбище?! У мамы на могиле?! — закричал он, теряя контроль. — Фарид, ты в своем уме? Ты же клялся нам, что ничего не помнишь! Как ты нашел могилу? Как доехал?! Ты хоть понимаешь, какую игру ты затеял с Директором?!

Эльчин тут же прикусил язык, поняв, что ляпнул лишнего, но было поздно. Фарид медленно подошел к нему. Воздух вокруг него словно загустел.

— С Директором? — тихо, почти шепотом переспросил Фарид. Его глаза превратились в две ледяные щели. — Значит, маски сброшены?

Он внезапно схватил Эльчина за грудки, приподнимая его над полом. Алим опешил, не веря, что этот «тихий философ» обладает такой силой.

— Послушай меня, гнида, — зашипел Фарид прямо в лицо побелевшему Эльчину. — Ты посмел упомянуть самое дорогое, что у меня есть своим грязным, лизоблюдским ртом? Ты думал, я не видел ваших крысиных игр? Я же тебя в порошок сотру! Кто ты такой? Обычный червь, готовый продать родного отца за копейку от своего хозяина!

Фарид с силой отшвырнул Эльчина в сторону. Стол с грохотом перевернулся, посуда разлетелась в пыль, осколки со звоном запрыгали по паркету.

— Вон отсюда! — рявкнул он, и этот звук ударил в стены, как пушечный выстрел. — Забирай своего дружка-негодяя и катитесь к своему Директору! Скажите ему, что бомжара больше не играет в ваши игры!

— Фарид, опомнись! — трясясь от ужаса, выдавил Алим, вжимаясь в стену. — Ты спятил?! Мы же хотели как лучше!

— Пошли вон, сволочи! Оба! — зарычал Фарид в исступлении, хватая тяжелый стул и замахиваясь им. — Не то я за себя не ручаюсь! Я выжгу здесь всё, но вашего духа в этом доме не будет! Убирайтесь!

Эльчин и Алим, не помня себя от страха, выкатились в коридор. Их топот по лестнице звучал как бегство крыс с тонущего корабля.

Фарид тяжело опустился в кресло. Его трясло от выплеснутого адреналина. Фарид знал: это не конец, и они обязательно скоро вернутся. Через полчаса он уже был этажом ниже, затаившись в нише темной кладовки. Отсюда было видно всё: как они вернулись, как Эльчин, дрожащими руками сжимая нож, первым ворвался в квартиру, как Алим шел следом, бледный и решительный в своем отчаянии.

«Какие же вы предсказуемые, идиоты», — мелькнуло в голове у Фарида. Он бесшумно, словно тень, проскользнул вниз по лестнице и вышел в снежную ночь.

А наверху Эльчин выбивал дверь, орал в пустоту и, наконец, упал на пол среди обломков мебели.

Алим дрожащими руками развернул измятый лист, от которого всё еще едва уловимо пахло той самой кладбищенской сыростью и холодом. Почерк Фарида был ровным, почти каллиграфическим, словно он писал не в спешке, а с наслаждением выводил каждый пунктик смертного приговора.

«Дорогие мои идиоты!

Поздравляю вас — вы официально облажались. Хотя, признаться, я хочу поблагодарить вас обоих. Вы сами того не понимая, спасли меня от неминуемой смерти рядом с вашим секретным объектом, привезли в мой любимый город и на короткое мгновение даже заставили вновь поверить в человеческую доброту. Но как же хорошо, что ваша «искренность» закончилась так быстро.

Вы действительно думали, что сможете манипулировать мной? Черта с два! Вы оба настолько предсказуемы в своей жадности и страхе, что мне не составило большого труда притворяться тем самым «выжившим из ума стариком», которого вы хотели видеть.

Представляю сейчас лицо моего дражайшего Эльчина — небось валяется на полу, сотрясая воздух своими никчемными кулачишками и брызгая слюной от бессилия. Ты, Эльчин, имел неосторожность упомянуть своим грязным ртом мою мать, а это никому и никогда не сходит с рук. Тебе несказанно повезло, что я не пришиб тебя прямо на месте, но пачкать руки о такую падаль — ниже моего достоинства.

А ты, Алим? Строишь из себя святошу, играешь в сочувствие, хотя ты — негодяй, возможно, еще больший, чем Эльчин. Твоя трусость, прикрытая моралью, вызывает лишь брезгливость.

Мне искренне жаль, что пришлось раскрыться так рано. У меня был прекрасный план подольше поиздеваться над вашей идиотской компанией, посмотреть, как вы будете извиваться перед своим Директором, пытаясь продать меня подороже. Но терпение мое не безгранично, а ваше присутствие стало слишком душным.

Мне жаль вас? Нет, ни капли! Вы заслужили эту собачью жизнь. Вы — рабы, которые сами выбрали себе цепи и теперь боитесь, что хозяин ударит вас сильнее обычного. Вы привыкли питаться объедками с чужого стола и называть это «успехом». Свобода, о которой я так часто вам говорил — это не то, что вы можете понять. Это то, от чего вы бежите в объятия своего страха.

Не ищите меня. Вы слишком мелки, чтобы найти человека, который наконец-то обрел себя. Город велик, и в нем тысячи теней, в которых я умею растворяться гораздо лучше, чем вы — в своей бесконечной лжи. Ищите ветра в поле, господа неудачники. Теперь вы предоставлены сами себе и своему Директору.

Я наконец-то дома. А вы — в аду, который сами себе построили. Прощайте, маленькие, жалкие люди».

Фарид стоял внизу, скрытый тенью подворотни. Он смотрел на освещенное окно, где метались тени его бывших тюремщиков, и на его лице блуждала тонкая, хищная ухмылка. Он поправил рюкзак и шагнул в темноту. Снег продолжал падать, бережно заметая следы человека, который наконец-то вернулся домой.

Глава 9

Фарид бежал, не оглядываясь. Исписанная страница должна быть перевернута вовремя, иначе чернила прошлого зальют всё будущее. Город напоминал огромного зверя, затаившего дыхание под снежным одеялом. Улица сменялась переулком, шумный проспект узким горлом тупика. Только когда легкие начало жечь от ледяного воздуха, Фарид рухнул на скамейку в парке.

— Если вдуматься, я был на волоске, — прошептал он. — Еще минута промедления, и эти двое разрезали бы меня на куски. Хорошо, что я сбежал вовремя. Эти придурки никогда меня не найдут, нужно лишь найти тихое место и залечь на дно. Боже, как же холодно! Но я жив и пока этого достаточно, чтобы не намыливать петлю!

Отдохнув еще некоторое время в пустынном парке, Фарид отправился на поиски ночлега. Перспектива ночевки под мостом выглядела слишком картинно, и Фарид, даже будучи на дне, сохранял остатки достоинства. В конце концов, он нашел пристанище в заброшенном детском саду. Стараясь не шуметь, Фарид пролез через отверстие в заборе и незаметно пробрался в здание. В старой котельной он устроил свой первый ночлег: затопил печь из старых ящиков, заделал окна и собрал всю ветошь в надежде обмануть холод.

— Это место станет моей крепостью, пристанищем очарованного странника, — прошептал он. — Прошлое нужно гнать прочь, едва подступит к горлу. Иначе затянет петлю раньше, чем успеешь опомниться. И чем раньше я это пойму, тем лучше. Нельзя доверять людям, нельзя подпускать их слишком близко…

Утром Баку проснулся ослепительно белым. Фарид решил не отставать — он сбрил бороду, надел чистую одежду, припрятанную в рюкзаке и впервые за долгое время посмотрел в зеркало. Из зазеркалья на него глядел человек.

Он решил, что не будет долго прятаться за ширмой старой котельной. Фарид мечтал как можно скорее помириться с городом и морем. Все еще опасаясь, что Эльчин и Алим каким-то образом найдут его, Фарид не выходил из своего убежища в светлое время суток. Но как только наступала ночь, его тень тихо скользила вдоль дорогих ресторанов и магазинов. День за днем он жил одним маршрутом, вдаваясь в пучину раздумий и грез. Мысли не материализовались, они жили, словно своей необдуманной жизнью, наперекор судьбе и року, который за ними не успевал. Когда часть прошлого, наконец, осталась за порогом, монотонный ритм его ночей внезапно оборвался.

Вечером 25 декабря все было как обычно. Фарид превратился в призрак улиц и жил как тень. Он бродил по полюбившимся местам, мимо дорогих витрин, запоминая все детали, запахи, звуки.

— Эй, парень! Подожди! — голос неожиданно вырвал его из раздумий. — Постой, пожалуйста, не уходи!

Фарид обернулся. Перед ним стоял худощавый парень лет двадцати пяти с огромными, лихорадочно блестящими глазами. Он буквально вцепился в плечо Фарида, тяжело дыша. — Наконец-то я тебя догнал! Слушай, не пугайся. Я Заур, работаю вон в том магазине.

— Очень приятно, я Фарид! И что тебе нужно от бродяги, Заур? — Фарид прищурился.

— Ты не понимаешь! — зашептал парень, оглядываясь. — Ты — моя удача. Я наблюдаю за тобой уже несколько дней. И знаешь, что я заметил? Как только ты проходишь мимо нашей витрины, так в магазине начинается столпотворение. Клиенты прут как сумасшедшие, касса бьет рекорд за рекордом! Я сказал об этом директору, а он обозвал меня сказочником. Но я верю в такие вещи. Не знаю почему, но верю всей душой. Ведь это же здорово, что скажешь? Пойдем со мной, я хочу, чтобы он тебя увидел. В тебе есть что-то…

— Странное, бомжеватое, грязное, — усмехнулся Фарид. — Суеверия странная вещь. Иногда только они и держат тебя над бездной. Зачем ему видеть меня? Поверь мне, Заур, я повидал на своем веку достаточно и уже ничего не хочу от этой жизни. К тому же директора по своей натуре одинаковые. Зачем мне лишний раз подвергать себя унижениям — ведь он просто-напросто выгонит меня.

— Нет, Фарид, Фуад муаллим золотой человек. Он очень строг с нами, но я ни разу не слышал, чтобы он поднимал на кого-то голос, чтобы относился к нам с пренебрежением, чтобы ругал кого-то при всех. Скажи, тебе же нужна работа?

— Золотой человек? Заур, в этом городе золото всегда пахнет чужой кровью. Твой директор святой или просто хорошо считает деньги? — задумчиво произнес Фарид.

— Понимаю твои сомнения, но попробовать все же стоит. Ведь, по сути, ты ничего не теряешь…

— Дело совсем в другом, — сказал Фарид и недоверчиво посмотрел на Заура, — представь себя на моем месте. Как бы ты поступил? Очень странно, я обычный бомж, от меня плохо пахнет… И тут вдруг к тебе на улице подходят и говорят, что ты приносишь удачу.

— Это судьба, друг мой! — с торжественностью в голосе произнес Заур. — Хочешь верь, а хочешь смейся, но ты точно приносишь удачу. Пошли со мной. Фуад муаллим отличный мужик, и он не сделает тебе ничего плохого.

— Ну хорошо, ты меня уговорил… Посмотрим, может что и получится.

Когда они вошли в кондитерскую, Фарид невольно остановился. После холода, грязного снега и пустынных улиц это место казалось почти нереальным.

Он ступил на блестящий мрамор и едва не поскользнулся. Пол был настолько чистым, что ему вдруг стало неловко за свои мокрые ботинки. На витринах лежала золотистая пахлава, и каждый её слой, пропитанный янтарным сиропом, казался отдельной страницей в книге жизни, которую Фариду не давали прочесть. Тяжелые витрины из полированного дерева и гнутого стекла выставляли напоказ белоснежные башни тортов и ряды зеркального лукума. Стены были украшены ручной росписью с восточными мотивами, а в воздухе стоял густой, почти осязаемый аромат кардамона, топленого масла и дорогого бельгийского шоколада. Было видно, что каждый сантиметр этого места создан с любовью и маниакальным вниманием к деталям.

Заур провел его вглубь, к тяжелой дубовой двери с лаконичной табличкой: «Ф. Мамедов. Директор». Он осторожно постучал и, услышав «Войдите!», жестом пригласил Фарида войти. «Хорошо, что я избавился от балахона», — подумал Фарид.

Кабинет Фуад муаллима поразил Фарида своей контрастностью. От роскоши торгового зала здесь не осталось и следа. Простая, почти спартанская обстановка: массивный письменный стол, пара жестких стульев, видавшее виды кожаное кресло и старый сейф в углу. На стенах не было ни картин, ни грамот, только выцветшая фотография старого Баку и полка с религиозными книгами.

За столом сидел мужчина лет шестидесяти пяти. Фуад муаллим был коренным бакинцем той самой старой закалки, которых сейчас почти не осталось. Не с новых проспектов и стеклянных бизнес центров, а из другого времени.

Его лицо покрывали глубокие морщины. Спокойный взгляд и тяжелый подбородок выдавали человека, привыкшего, чтобы последнее слово оставалось за ним. Аккуратно подстриженные седые усы только усиливали это ощущение.

В пальцах он медленно перебирал тяжелые четки. Они сухо щелкали в тишине кабинета.

На фаланге синела старая наколка. Почти стертая временем, но все еще заметная. Фарид, почему то сразу понял: в молодости Фуад муаллим был совсем другим человеком.

— Садись, — Фуад указал на стул, не прерывая щелканья четок. — Про твою «волшебную ногу» я уже в курсе. Теперь хочу послушать тебя. Кто ты? Только честно. Фальшь я за версту чую, так что не трать мое время.

— Я Фарид. И сейчас я — чистый лист, Фуад муаллим, — спокойно ответил он. — Не верю в приметы вашего продавца, зато верю в труд. У меня нет дома, нет семьи и, если честно, почти не осталось памяти о том, что было до прошлого месяца. Зато есть руки и честное слово.