Ошарашенки

Ошарашенки

Андрей Семке

© Андрей Семке, 2026

ISBN 978-5-0071-1151-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Оглавление

Ошарашенки

Писать или не писать? Ни строчки — ровно год! Ни одного предложения, ни одного рассказа, ничего!

«Ошарашенки» — это новые рассказы, вернее «пересказы». Художественного подтекста не ищите, его не будет. Сегодня в России более девятисот тысяч писателей и поэтов. Среди них есть настоящие таланты и изумруды, вдохновители и бизнес-литераторы. Увы, я к этим группам себя не отношу. Заработать на слове может только тот, кто голоден. У меня всё иначе. Я счастливый человек, который радуется каждому дню, встрече, улыбке, открытию… Именно поэтому я богат безмерно… Пишу о том, что нравится или о том, что сносит крышу и переворачивает сознание; что дарит положительные эмоции или разочаровывает; о тех людях, которые изменяют мир, свой прежде всего, и о тех, кто нашу землю загаживает своими поступками и ничтожными деяниями; о своих путешествиях и об открытиях; о мечте и её исполнении; об удивлениях и восклицаниях…

Как сказал один мудрец: «Жизнь — это уже счастье!». Повторюсь: «Жить — это счастье!». «Ошарашенки» — это о жизни!

Оляпочки

Вылетели в Сочи, прилетели в Минеральные Воды.

Ничего не предвещало беды, спокойно было в салоне вплоть до момента посадки. Уже был виден в стекле иллюминатора яркий освещённый ободок вдоль Чёрного моря, немного потряхивало самолёт, но это бывало, и к этому привыкаешь. Кто-то уже в предвкушении скорой встречи со своим багажом собирался с мыслями, что лучше: вызвать такси или продолжить маршрут на «Ласточке», другие обсуждали погоду — намечался небольшой дождик, были и те, кто, не ощущая никаких колебаний воздушного судна, посапывал! Ночь, как-никак, взяла уже бразды правления и полноправно затмила густой чернотой всё пространство.

И вот он, Сочи! Из иллюминаторов самолета были видны очерченные фонарями улицы, яркие пляжные зоны, извилистые угасающие дорожки вели в горные посёлки. В этот момент тряхануло так, что весь салон пассажиров ахнул, а затем мы и вовсе провалились в воздушную пропасть, и вновь дружный вопль пронёсся эхом. Уже никто не спал и не разговаривал. Воцарилась гробовая тишина. Самолет трясло, качало, мы то проваливались в бездну, то резко прижимало к сиденьям так, что казалось, ещё мгновенье — и лопнет дерматин.

Нас накрывали новыми и всё более продолжительными воздушными волнами. Даже плач маленьких детей не просто стих, он прекратился. Тишина была такая, что звук работы двигателей самолета отдавался в висках пассажиров, и казалось, что в воздухе царит сердечно-пульсирующее эхо, сливающееся в какое-то ужасное многоголосье. Было очень страшно. В этот момент я начал встречу со своими ушедшими близкими: поздоровался с мамой, обнял брата Мишку, обмолвился фразой с дядей Борей, он ещё как-то странно покачал головой, потом привиделся дядя Серёжа, бабушка, которую я никогда не видел, но эмоционально её представлял…

Я понимал, что все вокруг находятся в оцепенении. Хотелось как-то подбодрить, сделать что-нибудь такое, чтобы люди встрепенулись. Почему-то в голову пришла только песня про победу, «одну на всех». Трясло сильно, провалы то амплитудно увеличивались, то немного стихали. Я всем телом прижался к сиденью, закрыл глаза и начал медленно считать: один, два, три… Хотелось отогнать дурные мысли, отвлечь мозг… А он не притворялся и радовался тому, что я скоро встречусь с мамой, обниму её, расскажу, как я её сильно люблю и как её не хватает…

Тридцать семь, тридцать восемь, тридцать девять… Но на бренной земле моя помощь нужна отцу, он без меня не справится, как быть? Сто двадцать восемь, сто двадцать девять… А мысли снова возвращали на небеса, в чистую, белоснежную, прозрачно-нежную ауру с множеством фиалок, к маме. Проходило мгновение, и я стрелой по какой-то невероятной траектории возвращался к отцу.

Триста восемьдесят, триста восемьдесят один… Всё это время нас болтало, раскачивало, пытаясь перевернуть: то на несколько мгновений мы ощущали невесомость, то с гигантской силой нас прижимало к креслам, и снова качка, волнения, буйство ветра, стихии и борьба технического прогресса с природным катаклизмом.

Счёт помогал, мозг бросал меня между небом и землей, раз за разом подкатывал ком к горлу. Было страшно! Очень! Четыреста двадцать один, четыреста двадцать два… медленно, монотонно я продолжал считать…

«Командир корабля принял решение пойти на второй круг, — расколотила своим голосом тишину старшая бортпроводница, — это стандартная процедура, оставайтесь на своих местах с пристегнутыми ремнями».

Самолет пошёл вверх. После слов стюардессы стало как-то в салоне ясно, светлее, хотя всё освещение было отключено. Огни города Сочи удалялись, а вскоре и вовсе скрылись за пеленой облаков. Тряска и волнения постепенно нивелировались. Стало спокойнее, но душевные сомнения остались.

Минут десять мы набирали высоту, делая вираж, вибрации и воздушные ямы практически прекратились. В салоне все оживились, мне даже показалось, что по команде пассажиры выдохнули. Забегали стюардессы, помогая тем, кому стало плохо, раздавая малышам и старикам воду. Жизнь восстанавливалась. Но ненадолго. Мы вновь начали снижаться и вновь попали в зону так называемой турбулентности, и вновь мы ощутили на себе неземные толчки, воздушные каньоны, невесомость и перегрузки.

И вновь я принялся считать. Это успокаивало и давало какие-то новые силы не поддаваться паническим страхам. Салон с пассажирами замер в ожидании какого-то большого и непредсказуемого обстоятельства. Либо самолёт удастся посадить, либо все мы полетим на небеса, к Богу…

Как гром прозвенели слова старшей бортпроводницы, а затем и капитана корабля: «Из-за нештатной погоды мы летим на запасной аэродром в город Минеральные Воды».

Дождливое путешествие

Были времена, были люди, была природа, за душу брало так, что не отпускало. Собралась группа в дальнее многодневное пешеходное путешествие: места должны были посетить красивейшие, насытиться чистым воздухом да водицей напитаться чистой, ключевой. Вышли на маршрут, да погода пустилась в пляс проливными дождями. В общем, ни минуты покоя и простоя.

Становились на ночлег, ставят палатки, а они пропитаны влагой. В первую ночь спасало то, что у каждого в герметичном мешке был сухой комплект вещей. Представьте, что вы весь день шли в насквозь промокшей одежде, и вот наступил момент: вы всё это добро с себя снимаете, надеваете сухое, чистое бельё, затем сухой шерстяной толстый свитер и тёплые сухие штаны. Истинное удовольствие, когда во всём этом ты заползаешь в сухой тёплый спальник, закрываешь глаза, и снятся тебе яркие, жаркие, сухие сны.

Но так с нашими путешественниками происходит только в первую ночь, и то не со всеми, а с теми, кто позаботился о себе и о сухости вещей. После первой ночи влага попадает даже в сухие вещи, и они постепенно становятся влажными и мокрыми.

Дождь не прекращался ни днём, ни ночью. Даже горячая еда и чай не спасали. Настроение было на нуле. Утро начиналось с того, что нужно было под проливным дождём собрать вещи и палатки, надеть на себя мокрые вещи и ботинки, и по размокшей почве шагать по влажному, набухшему от воды лесу. Заканчивался день тем, что под проливным дождём нужно было поставить палатки на мокрую, насыщенную влагой землю, снять с себя мокрые вещи, отжать их и, надев влажные, но более-менее чистые, разжечь костер и приготовить горячую еду и чай. На это затрачивались последние силы и много времени. Сухих дров найти в такую погоду невозможно: использовали старые дедовские методы, применяли для розжига берёзовую кору и хвою. Уже в палатке ели приготовленную кашу и пили чай с печеньем. Это немного согревало и дарило счастье. Следующее действие — это залезть во влажный спальник, согреться и под шум дождя, шелестящего по крыше палатки, уснуть.

Итак, прошёл второй день, третий. А дождь не издевался над путешественниками, он проверял их на прочность. Потом ещё три дня под проливным, не смолкающим ни на минуту дождём. Придумывали наши герои ритуалы: пели песни о солнце, о хорошей погоде, водили хороводы вокруг костра, вызывая Богов Солнца — сначала Ра, потом Гелиоса, напоследок Даждьбога и Ярилу, -но и это не помогало.

До финишной точки оставался один переход. За завтраком вдруг все начали делиться своими сновидениями. Они оказались практически идентичными. Всем снилась встреча с ангелом, который согрел друзей-путешественников своим теплом и радостью. Это придало толику оптимизма и хорошего настроения. Появились улыбки и искорки в глазах.

Утро началось традиционно, прошли половину дистанции, дождь лил как из ведра, но на него уже мало кто обращал внимание. Постепенно начали подниматься к последним отрогам, которые окаймляли, наверное, красивое озеро, и увидели идущую навстречу женщину. Она встретила туристов улыбкой и фразой:

— Я вас сегодня ждала!

Оказалось, что совсем недалеко от тропы есть небольшая деревенька, где и проживает женщина. Она позвала путешественников к себе в гости, сказав, что ещё утром затопила для них баню и напекла пирогов. До деревни дошли бодро. Баня была великолепной: небольшой, но очень жаркой. Девчонки расцвели, парни покраснели от пыла и жара. Развешенные на верёвках вещи мгновенно высохли. Собрались все за небольшим столом, на котором стояли пирожки и парное молоко, травяной чай и варёная картошка со свиными шкварками. Такой вкусной еды и местных деликатесов туристы не пробовали всю свою жизнь. А спасительница рассказывает:

— Приснился мне сегодня сон, что путники попали в беду, замёрзли, да промокли до нитки. Бог сказал, что спасти их надобно. А тропа у нас одна, вот я к ней и направилась. А тут вы.

Туристов так разморило, что они тут же на лавках уснули. А утром было солнце! Из деревни, как на ладони, было видно красивое озеро, над которым парил туман, и отражался словно, плавающий лес в облаках, в его водах пейзаж! Это было так красиво, что завораживало, а яркое теплое солнце слепило глаза! Путешественники обнялись, они были счастливы!

Лозунг

— Надо законодательно закрепить запрет чиновникам от Минобра выступать с инициативами чаще, чем один раз в пять лет.

— Вообще запретить чиновникам Минобра выступать с инициативами.

— А лучше сразу запретить чиновников в образовании.

— Отличная идея. Но тянет на то, что в мире исчезнут глупость и тупость.

Юморист с профессионалом

— Лермонтов: пророк или одинокий странник?

— Поэт!

— Великий!

— Не измерял!

— Как говорил Толстой: «Вотъ кого жаль, что рано такъ умеръ! Какія силы были у этого человѣка! Что бы сдѣлать онъ могъ! Онъ началъ сразу, какъ

власть имѣющій. У него нѣтъ шуточекъ, — презрительно и съ удареніемъ сказалъ Толстой: — шуточки не трудно писать, но каждое

слово его было словомъ человѣка, власть имѣющаго».

Научные опыты

Вдруг в чате выдающийся химик всех времён и народов пишет:

— Друзья, выручите, для опыта нужно примерно 1 грамм хлората калия (для справки: хлорат калия (бертолетова соль, калий хлорноватокислый) — калиевая соль хлорноватой кислоты).

Решил пошутить и ответил:

— Помогите, срочно, это ради жизни и смерти, для небольшого эксперимента необходимо 25 кг плутония-239 или 50 кг урана-235. Лучше частями.

— Однако!

— У тебя мастер-класс на Ближнем Востоке?

— Нет, у меня экспериментальная физика с элементами «бух».

— Бух — это бабах?

— Бух — это всё!

Вдруг появляется великий химик:

— Ваш бух — это совсем бух, а мне маленький бухчик!

— У меня есть только Терафлекс Ультра, только назначили!

— 50 кг Ультра Терафлекса — это бомба!

Религия — опиум для народа!

Брайан был ярым атеистом. Культовые религиозные объекты он обходил за версту и зачастую в кругу друзей, коих у мужчины было не так много, высмеивал религию в любом её виде и проявлении. Причём делал это так яростно, что вызывал у окружающих чувство отторжения и неприятия. Но, как это часто бывает в нашей жизни, случай всё изменил кардинально…

В небольшом приходе около алтаря стоит мужчина в чёрной мантии. Он сосредоточен и учтив. В зале находится с полсотни прихожан, которые после дневной мессы готовы были слушать слово пастыря. И вот он начинает: сначала негромко, а затем с увеличивающейся амплитудой в голосе — рассказывать. Это наш герой. Брайан читал проповедь в небольшом католическом храме и в момент наибольшей рефлексии начал рассказывать необычайную историю.

— Я «умер» на четыре часа, побывал в настоящем аду и был спасён, чтобы предупредить остальных. Я видел не только демонов-мучителей, но и то, как наказывают одного из самых страшных диктаторов в истории. Сорок лет назад я по ошибке выпил заражённую воду. Врачи позже диагностировали у меня холеру и отравление нейротоксином. Оставшись один дома, я почувствовал, что умираю…

«Я» звучало в кирхе, как эхо, отражаясь от стен, окон и уходя куда-то в небеса. Это слово пронизывало мурашками тела прихожан, которые от того, что слышали, были в полуобморочном состоянии. Их бросало то в холод, то в жар, вибрации голоса Брайана заставляли крепче сжимать в руках Библию. Было страшно, но этот страх вызывал подлинный интерес к персоне, которая пребывала там — не среди райских лугов, ангелов и счастья, а совершенно в другом, ужасном месте…

— Сначала всё было как в блаженных рассказах: я парил над своим телом, летел сквозь тьму к свету и слышал «прекрасную музыку». Мне казалось, что в едином концерте переплелись Чайковский, Верди, Бах и Моцарт. Волшебные звуки окутывали всё пространство, которое искрилось разноцветными блёстками. Я кружился в атмосфере тёплых ароматов и золотых подсолнухов, это было чудесно. Но идиллия резко оборвалась. Я не понимал, что лечу на расплату. Внезапно меня затянуло в «отвратительный тоннель». В мгновение ока тона поменялись и стали пепельно-серыми, спокойная музыка сменилась метрономом, который ужасно громко бил набатом, будто тысячи колоколов одновременно. Тёплый ветерок сменился холодным ураганом. Это было похоже на то, как оказаться внутри торнадо. Затем температура стала резко повышаться. С меня градом начал валить пот. Было жарко, мерзко, ужасно пахло какой-то тухлятиной; смрад и вонь дополнялись ужасными звуками. И я слышал смех, хлюпающие звуки, крики, визг. Это было невыносимо громко; казалось, вот-вот — и мои барабанные перепонки не выдержат и лопнут. Хотелось спрятаться, но это было невозможно.

Видно было, что Брайану в этот момент очень сложно: его трясло, он как будто вновь и вновь переживал события, которые произошли с ним десятки лет назад. Но, одолев все страхи и сомнения, он продолжал:

— Я оказался внутри гигантской круглой ямы с ячейками-камерами, сложенными в шесть рядов. Запах был всепоглощающим — смесь серы с гниением и разложением, казалось, что вокруг собраны все тухлые яйца Вселенной. Меня окружили отвратительные существа, некоторые из которых были похожи на ящериц, крокодилов, акул, только искалеченных и неправдоподобных. Всё как на картинах Босха. Я видел этих тварей на полотнах этого гения.

В этот момент Брайан на минуту приостановил своё повествование, взял в руки Библию, прижал её к груди, что-то про себя прошептал и продолжил:

— Внутри камер мучились люди, какие-то чёрные животные заставляли их снова и снова переживать грехи, совершённые при жизни. Это было мучительно: страдающие и беззащитные испытывали ужасы, которые сами когда-то пожелали другим, только увеличенные по масштабам десятикратно. Самые страшные пытки ждали тех, кто находился на нижних уровнях. Именно там я увидел то, что потрясло меня больше всего. Самые страшные диктаторы всех времён и народов, из-за которых погибли десятки миллионов невинных людей, были в камере, полной огня; они горели. Это они горели в печах. Их лица были перекошены, тела выделялись кровавыми пятнами на фоне огня. В тот момент диктаторы были уверены, что это их постоянный дом, и чувствовали полную безнадёжность. Они испытывали ужасные муки и боль!

В этот момент Брайан расплакался, у него началась паника, истерика, он захлёбывался своими же словами:

— Меня тоже бросили в такую печь. Всё тело погрузилось в раскалённое железо. Казалось, что кто-то с тебя заживо снимает кожу… Однако внезапно появившаяся фигура вынесла меня из преисподней. Очнулся я уже в больничной палате, где врачи боролись за мою жизнь, констатировав начальные стадии трупного окоченения. Я наблюдал сверху за ними и пытался помочь. И мне это удалось. И теперь я могу рассказать всему миру, что Бог есть, Он всегда с нами…

Окочуренки

Вот такие медведи

Охота всегда завораживает. С одной стороны — это неизвестность: как сложится, какова будет добыча, повезёт или нет. С другой — это всегда азарт, адреналин и масса положительных эмоций. Сашу и его друзей возбуждала только мысль о предстоящей охоте, они тщательно готовились, проверяли ружья, патроны, снаряжение. Оговаривали все возможные нюансы, а затем дальняя дорога по бездорожью — не менее опасное действие, но места такие, что красоты хватило бы на миллион разнообразных восхитительных живописных пейзажей! Но буераки, резкие подъемы, глубокие каньоны требовали и особой сноровки вождения, и отнимали море сил. Как только наши герои добрались до необходимой точки, сил у них уже не осталось; решили трое друзей поужинать, а с утра поохотиться. Ужин превратился в картину Василия Перова «Охотники на привале». Байки, шутки, горячительные напитки расслабили наших героев. Вечер получился восхитительным: плюс великолепная погода, горная река и красота первозданных и недосягаемых горных вершин.

Беседа продолжалась до тех пор, пока не начало смеркаться. В этот миг кто-то из охотников шёпотом объявил, что видит вдалеке трёх медведей, которые шли прямо к бивуаку. Первая мысль, которая пришла Александру: что делать? Но, видимо, она была слишком долгой, потому что его друзья уже всё сделали для своей безопасности — они залезли на два ближайших дерева. Саше осталось поступить так же, но на поляне осталась только тонкая осина. Он начал залезать на неё. Медведи приближались. Охотник лез всё выше, а осина под его тяжестью прогибалась и опускалась вместе с грузом всё ниже, а медведи были всё ближе. Саша надеялся, что они не заметят его и пройдут мимо или не достанут, но понимал, что осина под его тяжестью прогнулась так, что до земли оставалось метра полтора — для медведя это сущая ерунда. Пока он об этом размышлял, медведи поравнялись с деревьями, на которых сидели, не шелохнувшись, друзья-охотники. Мишки прошли мимо и проследовали к дереву Александра. Он закрыл глаза и затаил дыхание. Будь что будет. Ничего не произошло, медведи удалялись. А друзья нервно ржали — не смеялись, а именно ржали, истерично, эмоционально, громко, оглушая всю округу. Александр спрыгнул с дерева. Его друзья тыкали пальцами в сторону медведей и продолжали хохотать.

Саша посмотрел на охотников, потом на медведей. Пригляделся: это были лошади, которые мирно куда-то следовали вниз по реке. Александра нервно затрясло, всё тело дрожало от пережитых эмоций, он выдавил из себя какой-то звериный крик и начал вместе с друзьями смеяться!

Природа победила

Сироту (так звали нашего героя: то ли у него фамилия была такая, то ли кличка — никто уже не помнил) недолюбливали. Человек был так себе: приворовывал, гадости всякие да сплетни разносил, в общем, хорошего в нём, человеческого, было мало. Один большой плюс: рыбак отменный с силищей гигантской. Если нужно было большую рыбину вытащить, то Сирота был незаменим…

Поехали как-то на чавычу. Рыба тогда шла хорошо, а тут такая удача — выловили большую, метра два, не меньше. Тащили минут пятьдесят, Сирота был в первых рядах, и его помощь была как никогда кстати. Правда, пока боролись с речным исполином, выслушали от дурака столько гадостей и мата, что хотелось в какой-то момент кляп ему в рот засунуть и скотчем перемотать, но в дружной работе нужно слышать команды, иначе никак. Терпим и тянем, уже и рыбалка не в удовольствие, и добыча не радует! Всё портит гадкий Сирота, атмосферу угнетает. Когда рыбину уложили в лодку, немного расслабились, успокоились.

Чавыча такая большая, что голова свешивается с одного края кормы, а хвост — с другого. Душа радуется, что смогли, одолели, вытянули. А Сирота не унимается, вокруг лодки ходит, рыбу по брюху похлопывает, а та жабрами шевелит, плавниками водит, смириться с поражением не может. Подошёл Сирота к хвосту, руками размеры пытается измерить, в этот момент чавыча ему так хлестанула, что отлетел рыбак метра на два, упал и не дышит. Смотрим на него: рожа вся в крови, царапины такие, что кожа как береста отслоилась.

Начали его водой холодной поливать да в чувства приводить, сгрудились все вокруг неудачника. Чего только не делали, а Сирота как мёртвый лежит. Правда, чувствуем, что дышит, только в сознание не приходит. Видимо, отправила его рыбина в глубокий нокаут. Часа полтора бились, пока он глаза не открыл. Только тогда облегчённо все вздохнули. С одной стороны, поделом невеже, с другой — жалко силача. Лежит, ничего не понимает, речь какая-то бессвязная: ни «мэ», ни «нэ», ни «кукареку». Главное, что живой, теперь точно очухается.

Когда вернулись к лодке, то она была пуста. Гигант, видимо, выпрыгнул, дополз до реки и был таков. Природа нас победила.

Самородок

Фёкла приехала на золотые прииски впервые. Позвали её готовить в столовой для промысловиков. Повар она была знатная, как говорится, домашнюю еду лучше неё никто не готовил. А что нужно старателю после изнурительной, тяжелой работы? Конечно же, сытный и вкусный обед. Фёкла старалась, чтобы этим измученным и обездоленным мужикам было как дома. Всегда чистая и опрятная, улыбчивая и разговорчивая, она привечала работяг шутками, анекдотами. Старатели хорошо платили, так что всё было отлично!

Ходил в столовую один сварщик, который ремонтировал всякое износившееся оборудование; звали все его Сидорыч. Ел он медленно, причмокивая, много перчил и солил блюда, от этого его продирало, и сварщик кашлял так, что эхо ходило кругами по столовой. Старик был приятным и уважительным и как-то сразу расположил Фёклу к себе. А у неё была одна мечта: увидеть настоящий золотой самородок. Тихонечко, чтобы никто не слышал, она об этой мечте рассказала Сидорычу, а тот в ответ предложил ей вместо одной котлеты давать ему три за принесённые золотые самородки! Для Фёклы это было разорительно, но когда на весах лежит блестящий кусок драгоценного металла, то пойдёшь на всё.

И вот на следующий день сварщик в укромном месте, чтобы никто не увидел, достал из кармана грязный промасленный платок, развернул его, и повариха глазам не поверила: на нём лежал крупный, грамм тридцать, самородок, блестящий, похожий на какого-то неведомого зверя. Обрадовалась Фёкла такой удаче, математический склад ума быстро перевёл граммы в хрустящие рубли, от этого закололо у неё в груди, она взлетела от счастья в облака! От радости повариха облобызала старика и затискала в своих объятиях!

Старик же по договору получил причитающиеся дополнительные три котлеты, смачно и сытно пообедал и сказал, что каждый день носить самородки не сможет, а вот разок в три-четыре дня будет у него получаться, но пайку ему нужно давать каждый день. Фёкла была на седьмом небе от счастья, она уже видела себя в новой шубе, красивой машине с накачанным юнцом где-нибудь на золотых пляжах Доминиканы.

Сидорыч своё обещание сдерживал, систематически приносил в грязном платке самородок: иногда небольшой, грамм на пять-десять, иногда чуть больше, — получал свои заветные три котлеты, насыщался и спокойно уходил. Так прошло три месяца, у поварихи набралась уже достаточно увесистая коллекция, которая должна была обогатить её.

Пора было, как говорит народ, на большую землю. Но между старателями ходили всякие страшные истории о том, как ловят тех, кто крадёт у государства. Распихала Фёкла самородки так, что никто не нашёл бы их, дрожала от того, что могло с ней приключиться — с виду добропорядочной и законопослушной женщиной. Тряслась только от вида блюстителей порядка, а они на неё даже внимания не обратили. Выдохнула повариха и оставшуюся дорогу к дому провела с фантазиями о будущей богатой жизни…