Полная версия
— Спасибо за партию. — И встал из-за стола.
— Сергей Сергеевич! — окликнул кто-то. Обернувшись, Лернер увидел сухонького старичка, который усаживался за свободный столик.
— Здравствуйте, Пётр Степаныч, — с улыбкой поздоровался Лернер.
— Сергей Сергеевич, я, конечно, могу попытаться не проиграть вам быстро, но вы должны мне кое-что пообещать, — сказал старичок.
— Я вас слушаю, — ответил Лернер, не переставая улыбаться.
— Никаких сицилианских защит! — серьёзно произнёс Пётр Степаныч.
— Договорились. И вы будете играть белыми, — добавил Лернер, расплывшись в улыбке.
— Рассчитываете затащить меня в свой Каро — Канн? Не выйдет, — проговорил Пётр Степаныч и, включая часы, двинул пешку на d4. — Вот и нету вашего Каро — Канна, Сергей Сергеевич! — добавил он, довольный собой.
— Ну и не надо, — отозвался Лернер и ответил d5. Старичок удовлетворённо кивнул, наблюдая, как Лернер разворачивает игру. Ход d5 был ожидаем, и Пётр Степаныч спокойно продолжил развивать фигуры. Но уже к двадцатому ходу его положение заметно ухудшилось, а к тридцатому стало безнадёжным.
Лернер завершил партию эффектной жертвой слона. Пётр Степаныч дальше сопротивляться не стал. Они сыграли ещё две партии — на этот раз Лернер играл белыми, но результат не изменился. После третьей партии старичок сказал, что ему достаточно.
— Ну всё-таки я оказал вам достойное сопротивление, признайте, — попросил он.
— Было непросто, Пётр Степаныч, — ответил Лернер с неизменной улыбкой. — Спасибо за игру.
Он был сама любезность, улыбка не сходила с его лица, но в глазах горел огонёк азарта: он уже искал в зале новую жертву.
Его взгляд скользнул по рядам столиков, где пары склонялись над досками, погружённые в свои шахматные баталии. Он видел напряжённые лица, сосредоточенные взгляды, нервные движения рук, переставлявших фигуры. Для Лернера это был не просто спорт — это была страсть, почти одержимость, поиск идеального хода, безупречной комбинации и жертвы, которой он сломит волю. Он наслаждался каждым моментом, каждым вызовом. И хотя всегда оставался вежливым и учтивым, внутри него бушевал огонь, требовавший новых побед, новых доказательств превосходства. Зал, наполненный тихим стуком фигур и шёпотом игроков, казался ему огромным охотничьим угодьем, где всегда найдётся кто-то, осмелившийся бросить ему вызов.
— Пётр Степаныч, — обратился Лернер к уходившему старичку, — а кто тот молодой человек, что сидит с книгой и играет сам с собой?
— А это Валентин, — весело пробормотал старик. — Валя — наша местная достопримечательность. Придёт с книжкой, сам с собой позанимается и уйдёт, будто не может дома сам с собой поиграть. Нет, несколько раз он играл с людьми, но шансов никому не оставил, с тех пор и играет со своей книгой. — Старичок усмехнулся, кивнул Лернеру на прощанье и потрусил прочь.
Молодой человек действительно был погружён в занятия: пальцы быстро переставляли фигуры, а взгляд то и дело останавливался на страницах книги, словно он искал там подсказку. По виду лет двадцати, не больше. Лицо сосредоточенное, но спокойное.
Подойдя ближе, Лернер стал изучать позицию.
— Гамбит Блэкмора — Димера, — вдруг произнёс он.
Молодой человек поднял глаза и удивлённо посмотрел на Лернера.
— Вы знаете этот гамбит? — спросил Валентин.
— Приходилось бывать по обе его стороны, — с улыбкой ответил Лернер.
— Хотите сыграть? — оживился Валя.
— Выбирай цвет, — согласился Лернер.
— Я — чёрными, хочу опробовать гамбит, — сказал Валентин.
Лернер сел и включил часы.
Первая партия целиком была за Лернером — гамбит не сработал. Во второй, играя белыми без гамбитов, Лернеру пришлось тяжело, и он с трудом свёл партию в ничью. А третья партия стала настоящим зрелищем, за которым следил весь зал.
Обоюдоострая открытая борьба завершилась победой более опытного Лернера, у которого оказались крепче нервы. Валентин пожал ему руку:
— Впервые вижу в этом клубе соперника такого уровня, — радостно сказал он, не расстроившись поражением.
— Ты был более чем достойный соперник, — ответил Лернер и добавил: — Спасибо за игру.
Попрощавшись, он вышел на улицу. Марат спал в машине.
— Боец, подъём! — весело прокричал Лернер.
Он был счастлив: семь партий — шесть побед и ничья.
— Домой, домой, — сказал он переполошившемуся после сна Марату.
Тот, потирая глаза, завёл мотор. Вечерняя прохлада приятно обволакивала, смывая остатки усталости. Лернер откинулся на спинку сиденья и позволил мыслям свободно блуждать. Он вспоминал каждую партию, каждый ход, каждую эмоцию. Особенно ярко отпечаталась в памяти третья игра с Валентином. Этот юноша с пытливым умом и бесстрашием произвёл на Лернера сильное впечатление. В нём чувствовалась искра, которая отличает настоящего игрока от простого любителя.
«Гамбит Блэкмора — Димера», — промелькнуло в голове Лернера. Сколько лет прошло с тех пор, как он сам, будучи таким же молодым и дерзким, бросался в омут рискованных дебютов, стремясь не столько к победе, сколько к красоте и остроте игры. Валентин напомнил ему молодость — и это было приятно. В этом клубе, где он привык видеть знакомые лица и предсказуемые стили, появление такого игрока было подарком.
Дорога домой показалась короче обычного. Он чувствовал прилив сил и необычайную ясность мысли. Шахматы, как ничто другое, умели очищать сознание, оставляя ощущение порядка и гармонии.
Машина остановилась у дома.
— Завтра в девять тридцать. В десять мы забираем Марию, мою помощницу, и идём на аукцион, — сказал Лернер.
Марат странно посмотрел на него и ответил:
— Хорошо, Сергей Сергеевич. Спокойной ночи.
Лернер заметил взгляд Марата и улыбнулся:
— Спокойной ночи! — сказал он и вышел из машины.
Вернувшись домой, Лернер первым делом с жадностью съел два огромных бутерброда с ветчиной. После душа он съел ещё бутерброд, устроился в любимом кресле с бокалом коньяка и планшетом, намереваясь пробежаться по завтрашнему аукционному каталогу.
Его палец случайно попал на выскочившее рекламное окно автосервиса. Запустился ролик: хозяин гаража улыбался и рассказывал, что в его мастерской, помимо прочего, занимаются ремонтом, реставрацией и покраской советских авто в их родные цвета. В качестве примера он показал ВАЗ-2105, сияющий насыщенным голубым.
Машина на экране словно приковала Лернера. Он не мог отвести глаз: машина казалась ему почти родной. «Что-то с ней не так», — мелькнула мысль. И тут мужчина из ролика произнёс: «Классический пример нашей работы — ВАЗ-2105, восстановленный и покрашенный в голубой цвет под названием „адриатик“».
Словно удар молнии пронзил его. Сердце пропустило удар.
— Конечно! Голубые «Жигули», ВАЗ-2105… пятёрка цвета «адриатик» — Лена! — вырвалось у него. — Да это же её машина! Какой это был год? — Лернер говорил вслух.
Он осёкся, сделал глоток коньяка и откинулся на спинку кресла. Боль, казалось, обняла его, но это была не та боль, что приносит физический дискомфорт. Это было ноющее, тупое чувство утраты — воспоминание о чём-то, что когда-то было близким и дорогим.
Он вспомнил, как познакомился с Леной в клубе филателистов: она собирала марки на спортивную тематику. Вспомнил, как Лена с гордостью показывала ему свою машину.
Она была частью её. Она так любила этот цвет — «адриатик».
Время, как всегда, оказалось беспощадным. Тридцать с лишним лет пролетели как миг. Случайная интернет-реклама выдернула из забвения то, что он так старательно хоронил.
Лернер отпил ещё коньяку, пытаясь заглушить волнение. Аукционный каталог казался теперь незначительным. Мир сузился до одного образа — «Жигули» цвета «адриатик».
Словно призрак, перед внутренним взором Лернера предстала белокурая красавица: большие, слегка миндалевидные голубые глаза, чёткие скулы, маленький нос и полные губы — облик, не подвластный времени. Её открытый невозмутимый и уверенный взгляд. Отличница ГТО, убеждённая коммунистка — родители Лены были шишками то ли в горкоме, то ли в обкоме. Как сложилась их жизнь в новом, безумном мире капитала?
Он вспомнил, как они ездили на пляж в Аркадию, как носились по раскалённому песку, как наперегонки плыли к волнорезу. На ней тогда был купальник того же цвета, что и её машина. «Моя комсомолка», — ласково называл он её.
А потом — потерял. В один день, в одно мгновение. Это ощущение дежавю: всего пару дней назад он вдруг вспомнил Катю — ту самую Катю Москвину, которую звал Огоньком за медно-рыжие волосы. Он потерял её в тот же день, что и Лену.
— Фамилия… Яблочкина! Точно, Лена Яблочкина, — прошептал Лернер. — Я потерял их обеих в один чёртов день. И в тот же день приобрёл «Берег».
Бокал опустел, Лернер, не задумываясь, налил ещё. Память — штука коварная: иногда подсовывает нужные детали, а иногда заедает, крутясь, как заезженная пластинка. Вот и сейчас: Лена, Катя, один день, «Берег», — будто вся прошлая жизнь сошлась в одной точке, а всё остальное лишь туман.
Идеология, ГТО, горком — всё теперь воспринималось как анекдот, особенно когда он думал о Лене. Родители могли и быть шишками, а могли просто устроиться в кабинетах — неважно. Важно, что Лена была из другого теста — настоящая, цельная. Не то что нынешние, суетливые, с желанием что-то урвать.
Он помнил споры с Леной о политике. Она — с горящими глазами, отстаивающая идеалы, которые ей казались незыблемыми. А он слушал, иногда улыбаясь её наивности, иногда восхищаясь её верой. Он знал, что мир не так прост, но именно это и цепляло. Лернер вздохнул и поглядел на чёрный экран планшета. Там отражался полумрак комнаты и его одинокий силуэт. «„Берег“… Да, — подумал он, — я приобрёл „Берег“, когда потерял обеих. Скорее когда понял, что потерял. Одна жизнь закончилась, началась другая — без Комсомолки и Огонька».
Он снова наполнил бокал, но пить не стал: завтра аукцион, голова должна быть ясной. Лернер переместился на диван, не снимая одежды, и скоро уснул, думая о Маше. «Интересная девушка эта Маша, — крутилось у него в голове. — Её действительно сводят с ума картины или она просто играет со мной? На кого она больше похожа — на Катю или на Лену? Они такие разные: честная и правильная Лена — эталон добродетели; Катя — хулиганка, барыжившая импортным шмотками. А Маша… Маша — сплошная загадка».
Мысли путались, образы смешивались, наконец сон накрыл его. В полудрёме ему снова привиделся гамбит Блэкмора — Димера: фигуры двигались по доске, напротив сидел Валентин с сосредоточенным лицом. Потом картинка сменилась: Лена в голубом купальнике бежала по песку, смеялась, махала рукой. И наконец, Маша, её улыбка таила что-то неуловимое, манящее и тревожное одновременно.
Лернер глубоко вздохнул во сне и перевернулся на бок.
Утро обещало быть насыщенным и не только из-за аукциона. Образ Маши, её загадочная улыбка смешивались с воспоминаниями о Лене и Кате.
Глава 8
На следующее утро ровно в девять тридцать Лернер, в сером костюме и начищенных до блеска чёрных туфлях, вышел из подъезда и направился к своему лимузину. Поздоровался с Маратом, назвал адрес Маши.
Когда автомобиль подъехал к её дому, Маша уже ждала на пороге. На ней был элегантный костюм яркого розового цвета, идеально дополненный маленькой сумочкой в тон. Пышные распущенные волосы обрамляли её лицо, а глаза сияли предвкушением. В руке она сжимала небольшой блокнот, готовая запечатлеть каждое слово, каждый взгляд, каждое открытие.
— Доброе утро, Машенька! — поздоровался Лернер.
— Доброе утро, Сергей Сергеевич! — ответила она.
— Готова к приключениям? — спросил он с лёгкой улыбкой.
— Более чем! — с азартом отозвалась Маша.
Лимузин плавно тронулся к выставочному центру. По дороге Лернер погрузил Машу в тонкости арт-рынка, рассказывая, как ценится каждое произведение и как важно уметь «читать» картину, чувствовать её душу. Маша слушала, впитывая каждое его слово.
— Марат, останови здесь, — попросил Лернер. — У нас ещё есть время до начала, погода прекрасная, и мы с удовольствием прогуляемся по этому чудесному бульвару.
Как только машина остановилась, Лернер добавил:
— Марат, поставь машину на стоянку возле дома и свободен до понедельника.
— А вы?.. — удивился водитель.
— Я разберусь, — ответил Лернер, и они с Машей вышли из машины на бульвар, утопающий в пышной зелени.
Бульвар только просыпался. Косые лучи утреннего солнца пробивались сквозь листву деревьев, ложась на мощёную дорожку длинными узкими полосами. Воздух ещё хранил ночную свежесть, смешанную с густым ароматом цветущих лип. Где-то неподалёку дворник шаркал метлой по асфальту, а редкие прохожие спешили по своим делам.
Маша невольно улыбнулась, принимая предложенную Лернером руку.
— Знаешь, Машенька, — начал Лернер, когда они неторопливо ступали под сенью деревьев, — коллекционирование, с точки зрения многих людей и профессиональных психологов в том числе, — психическое расстройство.
— Думаете, они правы? — лукаво спросила Маша.
— Не знаю. Иногда кажется, что я действительно псих, раз трачу огромные деньги на вещи, которые будут просто стоять на полке или висеть на стене.
— Это не просто вещи, Сергей Сергеевич. Это предметы искусства, ценность которых определяется не только деньгами, — серьёзно сказала Маша. А затем добавила: — Да и потом, Сергей Сергеевич, я категорически не согласна с тем, что вы псих!
Они одновременно рассмеялись. Лернер, держа Машу под руку, слушал её рассказы о детстве. Она с увлечением вспоминала, как собирала красивые открытки и кукол определённой фирмы.
На одной из кованых скамеек сидел пожилой мужчина. На нём был строгий костюм, такой же, как и на Лернере. Он держал на коленях ноутбук и, казалось, был целиком поглощён тем, что видел на экране. Когда Лернер с Машей проходили мимо, мужчина поднял на них свои бесцветные глаза. Лернер встретился с ним взглядом и почувствовал, как по спине пробежал холодок, а ладони слегка вспотели. Пройдя ещё несколько шагов, он обернулся. Старик с неприятной улыбкой смотрел ему вслед, и этот ледяной взгляд, казалось, прошивал Лернера насквозь. «Кто это?» — пронеслось в голове. В этом пожилом человеке было что-то очень знакомое и одновременно пугающее. Лернер пытался вспомнить, где он встречался с этим персонажем, но тщетно.
Тем временем они дошли до выставочного центра, и мысли Лернера полностью переключились на предстоящий аукцион.
Маша была поражена интерьером. Высокие потолки, приглушённый свет, тихие голоса, запах старой бумаги и что-то ещё неуловимое, но притягательное. Вокруг сновали одетые со вкусом люди, их лица выражали сосредоточенность и ожидание. Лернер уверенно вёл её сквозь толпу, здороваясь с некоторыми знакомыми. Маша чувствовала себя частичкой этого большого, загадочного мира, и это ощущение волновало.
Лернер напрягся, не найдя в выставочном зале картину грузинского художника.
— Машенька, подожди меня здесь. Я сейчас вернусь, — бросил он и ушёл.
Когда он вернулся, его лицо было мрачнее тучи.
— Что случилось, Сергей Сергеевич? — встревоженно спросила Маша.
— Понимаешь, Машенька, — начал Лернер с саркастической усмешкой, — картина, ради которой мы сюда пришли, снята с торгов.
— Почему? — Маша удивлённо подняла брови.
— Оказалась подделкой, — грустно констатировал Лернер.
Маша разочарованно вздохнула.
— Но как же так? — прошептала она. — Такая известная галерея, такой аукцион… Неужели они не проверяют?
— Я уже представлял её на своей стене, — добавил Лернер. — Представлял, как буду пить кофе, глядя на дикие грузинские пейзажи… Ну что ж, придётся искать что-то другое. А пока, может, прогуляемся? Настроение, конечно, подпорчено, но всё ещё впереди.
Маша кивнула, чувствуя, как напряжение последних минут постепенно уходит.
— Да, Сергей Сергеевич, давайте прогуляемся. Если это подделка, вы избежали большой траты и разочарования. Может, это к лучшему.
— Предлагаю прогуляться до буфета, — сказал Лернер. — Там отличный кофе и чудесные закуски.
— Не вижу причин отказываться, — заулыбалась Маша.
Их встретили лёгкий шум и оживлённая атмосфера буфета. Запах свежесваренного кофе смешивался с ароматом выпечки. Лернер заказал две чашки капучино и тарелку канапе с сёмгой. Маша взяла небольшой круассан и воду. Они сели за столик у окна, откуда открывался вид на небольшой сквер.
— Знаете, Сергей Сергеевич, — начала Маша, отламывая кусочек круассана, — иногда такие неожиданные повороты оказываются на руку. Представьте, если бы вы купили эту картину, а потом выяснилось, что она фальшивая. Это было бы куда хуже.
— Абсолютно с тобой согласен, — сказал Лернер, кладя в рот канапе.
Когда с лёгким завтраком было покончено, Лернер сказал:
— Ну что, Машенька, пойдём поглядим, как сегодня идут торги.
Они вошли в зал для торгов и заняли свои места. Маша не переставала оглядываться по сторонам. Лернер же, напротив, был предельно сосредоточен.
Первые картины были довольно скромными. Но напряжение нарастало. И вот наступил момент, когда на помост вынесли полотно, вызвавшее в зале настоящий фурор. Это была обнажённая женская фигура, написанная с невероятной страстью и мастерством. Взгляд Лернера, пронзительный, словно прошил Машу насквозь.
— Маша, ты помнишь одну из целей нашего визита сюда? — наконец прошептал он, не отрывая от Маши пристального взгляда.
— Помню, Сергей Сергеевич, — прошептала она в ответ. — Только… я ничего не чувствую.
— Ничего? — Лернер чуть склонил голову. — Тебе совсем не хочется стать частью такого искусства?
Маша молчала, щёки её залил румянец.
— Прекрасно, — произнёс он, отводя взгляд.
В дальнейшем на аукционе ничего интересного не происходило. Лернер с Машей ещё несколько раз ходили в буфет и возвращались в зал. Лернер попытался купить китайские вазы, но его ставку быстро перебили — дальше торговаться он не стал.
Аукцион тем временем перешёл к более скромным лотам. Две старинные книги, обтянутые кожей, не вызвали особого ажиотажа. Лернер, кажется, потерял интерес к происходящему, его взгляд блуждал в пространстве, будто он искал выход из этой затянувшейся процедуры. Маша, напротив, с любопытством рассматривала публику, иногда шепча что-то Лернеру на ухо, на что он отвечал неопределённым кивком.
В зале ощущалось лёгкое утомление. Многие посетители, вероятно, ожидали более захватывающих торгов, но монотонность происходящего раздражала. Обитые бархатом кресла уже не казались такими удобными, вкусные запахи из буфета стали ярче в вялой палитре происходящего.
Лернер чувствовал, что его терпение на исходе. Зевнув, он взглянул на часы. Китайские вазы, несмотря на их кажущуюся ценность, оказались лишь попыткой разогнать скуку, которая, впрочем, потерпела фиаско. Наконец он предложил:
— Может, пойдём? Всё равно ничего интересного больше не будет.
Маша пожала плечами. Они встали и направились к выходу, оставляя позади угасающую интригу аукциона.
Выйдя на улицу, Лернер взял Машу под руку, и они неспешно зашагали по бульвару подальше от суеты выставочного центра.
— Вы расстроились, Сергей Сергеевич? — участливо спросила Маша.
Лернер переспросил с лёгкой усмешкой:
— Я расстроился? Вовсе нет. Наоборот, я очень рад. Проводить время в обществе прекрасной дамы — чего мне ещё желать? — Он улыбнулся.
Маша снова залилась краской.
Они гуляли по бульвару, начинающему тонуть в вечерней дымке. Низкое солнце красило небо в розовое и оранжевое, лёгкий ветер шевелил листву. Они смотрели на прохожих, и им казалось, что мир на миг замер вместе с ними.
— Я очень извиняюсь, молодые люди, — раздался скрипучий, словно треск ломающихся веток, голос.
Лернер и его спутница остановились. На скамейке, что и утром, сидел тот же пожилой мужчина, вид которого тогда встревожил Лернера. Мужчина поднялся и неспешно направился к ним.
— Здравствуй, Серёжа, — проскрипел старик. — Хотя, наверное, уже не Серёжа, а Сергей Сергеевич. — Его смех неприятно проскрипел в тишине.
Это был невысокий, худощавый человек с небритым лицом. Взгляд его маленьких чёрных глаз словно пригвоздил Лернера на месте.
— Ты меня не узнаёшь? А, Серёжа? — продолжал старик.
Лернер молчал. Он чувствовал, как дрожит Машина рука, держащаяся за его локоть.
Старик достал из кармана пиджака визитку и протянул её Лернеру:
— Держи, Серёжа. Завтра здесь в десять утра, надо поговорить, очень надо, — сказал он.
Поклонившись Маше, мужчина быстро зашагал прочь.
Лернер взглянул на визитку. Витиеватыми буквами на ней были напечатаны три слова: «Яков Михайлович Шварц». Ни адреса, ни телефона — только имя и фамилия.
— Кто это? — Её голос дрожал.
— Старый знакомый, — наконец произнёс Лернер, выходя из ступора. — Очень старый.
Они продолжили прогулку, но напряжение не спадало. Несколько минут они шли в тишине, пока Маша не решилась нарушить её:
— Сергей Сергеевич, не хочу показаться бестактной, но я не могу промолчать: от этого человека исходит опасность, я просто физически её ощущаю.
Лернер посмотрел на Машу и не без усилия улыбнулся:
— Машенька, буду ли я с ним встречаться или нет, я ещё не решил. Но в любом случае я знаю этого человека. Он, конечно, не самый приятный в общении персонаж, но людей он не ест.
Маша, казалось, не оценила его юмора. Её брови были сведены, а взгляд оставался напряжённым. Она покачала головой, словно пытаясь отбросить невидимую тень. Лернер видел, что её беспокойство было глубже, чем неприязнь к неприятному персонажу. В её глазах читалось предчувствие чего-то серьёзного, что она не могла или не хотела высказать. Он почувствовал лёгкое раздражение от её настойчивости, понимая, однако, что она искренне тревожится.
Они прошли через весь бульвар и свернули в парк. Неожиданно Лернер стал рассказать Маше то, о чём вовсе и не собирался говорить.
— Его зовут Яков Михайлович Шварц. Я познакомился с ним давным-давно, ещё в Одессе. Я был очень деятельным молодым человеком и в начале восьмидесятых занимался марками, монетами, книгами, фарфором — в общем, всем, что можно было дёшево купить у людей несведущих и подороже продать коллекционерам. Вот такой у меня был скромный бизнес. Правда, тогда это называлось спекуляцией и грозило мне лишением свободы — от трёх до пяти лет, но меня это не останавливало.
Шварц был заядлый коллекционер, деньги у него всегда водились, и, естественно, мы встретились. Помню, его интересовали золотые монеты и старинный фарфор. Мы заключили с ним несколько хороших сделок, и я неплохо заработал.
Слухи про него по городу ходили самые разные. Говорили, что у него когда-то была молодая красавица жена, но она то ли умерла, то ли ушла от него. Ещё говорили, что он был извращенцем и что проститутки, которых он снимал чуть ли не каждый день, рассказывали про него всякие ужасы. Но меня эти слухи вообще не интересовали. Какая мне была разница? Главное, что платил он исправно, а остальное меня не касалось.
Сам про себя он рассказывал, что он детдомовский, что румыны во время оккупации Одессы убили его семью, что он закончил ПТУ и работает завхозом в санатории «Маяк». Доподлинно известно лишь то, что в санатории он проворачивал свои мутные делишки, а когда им заинтересовалась милиция, свалил всё на директора, который сел на десять лет, а Шварц вышел сухим из воды. Кстати, фамилия несчастного директора была Весёлый. Только ему было совсем не весело, — улыбнулся Лернер и посмотрел на Машу, которая слушала его чуть дыша. — Тебе интересно? — спросил Лернер.
— Очень! — ответила Маша.
— После нескольких успешных сделок Шварц сделал мне серьёзное предложение, которое я принял, и это в корне изменило мою жизнь, — Лернер продолжил рассказ.
В парке было много народу. Стемнело, фонари освещали желтоватым светом аллеи. Люди гуляли парами, семейками, с колясками и собаками. На главной аллее развернулась импровизированная ярмарка. Продавцы зазывали посетителей, предлагая сладкую вату, разноцветные воздушные шары и безделушки, которые любят дети. Слышался смех, музыка из переносных колонок, где-то играла гармошка. Детвора носилась по траве, играя в догонялки и футбол.
