Онтология выбора

Маша ничего этого не замечала — она как заворожённая слушала рассказ Лернера, держась обеими руками за его согнутую в локте руку.

— Почему его предложение изменило вашу жизнь? — спросила Маша.

— Рассказываю, — отозвался Лернер. — Понимаешь, тогда я был, мягко говоря, не самым хорошим человеком — я встречался сразу с двумя прекрасными девушками.

— С двумя одновременно? — уточнила Маша.

— Да, одновременно, — подтвердил он. — Я никак не мог выбрать между ними. Я понимал, что нужно принять решение, но просто не мог этого сделать и продолжал обманывать обеих. Шварц предложил мне переехать в Москву. Он познакомил меня с очень серьёзными людьми — им в столице нужен был свой человек. Я согласился. Бросил обеих девушек и уехал. Сбежал в Москву от своих метаний, а там жизнь закипела с безумной силой. И я стал тем, кто я есть сейчас.

Маша задумчиво посмотрела на Лернера:

— И вот спустя тридцать лет он появился вновь, этот Шварц. Ну и фамилия же у него!

— Именно так, Маша, — подтвердил Лернер.

— Он мне не понравился, Сергей Сергеевич. А после ваших рассказов боюсь его, точнее за вас боюсь, — сказала Маша.

— Машенька, милая, ты слишком драматизируешь. Он, конечно, своеобразный человек, но не опасен. Просто привык добиваться своего, иногда это выглядит устрашающе.

Они медленно брели по вечерним улицам, погружённые в свою беседу.

— Сергей Сергеевич, — неуверенно начала Маша, — расскажите о них, пожалуйста. Какие они были?

Лернер не сразу понял:

— Кто?

— Ну, те девушки, — уточнила Маша.

Лернер улыбнулся:

— А это тебе зачем?

Маша опустила глаза:

— Они ведь вам нравились, Сергей Сергеевич. А я… я хочу знать, какой должна быть девушка, чтобы вам нравиться.

Выдержав паузу, Лернер мягко сказал:

— Давай в другой раз, Машенька. Ты мне и нравишься, какая есть.

Маша игриво прижалась головой к его плечу.

Их разговор перешёл на обсуждение картин и книг. Маша удивляла Лернера своей эрудицией. Они делились впечатлениями о прошедшем аукционе. Так неспешно они шагали по опустевшим улицам, погружённые в свою беседу. Вдруг Лернер произнёс:

— Машенька, кажется, мы на месте.

Маша огляделась — они стояли у того дома, откуда утром Лернер забрал её по пути на аукцион.

— Ой! Сергей Сергеевич, вы проводили меня домой?

— Получается, что так, — с улыбкой ответил Лернер.

— А как же вы доберётесь до дома? — обеспокоенно спросила Маша.

— Не у всех в Москве есть лимузин с личным водителем. — Лернеру отчего-то стало весело. — Но люди же как-то передвигаются по городу. Возьму такси. А с тобой, моя помощница, мы увидимся в понедельник.

— Я бы пригласила вас… — начала было Маша, но Лернер мягко прервал её:

— Мне нужно домой, Машенька. До понедельника.

Она посмотрела ему прямо в глаза, затем едва коснувшись щеки, поцеловала его.

— До понедельника, Сергей Сергеевич, — прошептала она и направилась к подъезду.

— Маша! — окликнул её Лернер. — Ты красивее их обеих.

И, развернувшись, зашагал прочь.

Лернер ехал в такси, и вечерний город проносился мимо окна, словно привидение. Лернер не замечал мелькающих огней. «Неужели я влюбился в эту девчонку? — пронеслось в голове. — Похоже на то, как ни странно. В моём-то возрасте? Влюбился?»

Даже если это было сейчас не совсем так, то самое чувство было вполне ощутимо. «Да какая, собственно, разница, какие у неё намерения? — подумал он. — Она мне нравится, и мне с ней очень хорошо, спокойно, что ли…»

Так он думал, пока такси мчало его домой, унося в мир новых, нежданных чувств. Он поймал себя на мысли, что впервые за долгое время не чувствует привычного напряжения, не прокручивает в голове рабочие проблемы, не анализирует предстоящие встречи. Просто едет, просто думает. О Маше. Это было непривычно и, пожалуй, немного пугающе. Вся его жизнь была выстроена по чётким правилам, где эмоциям отводилось определённое место, и они не должны были переворачивать его жизнь с ног на голову.

Он вспомнил её смех — лёгкий, искренний, не похожий на смех женщин, с которыми он обычно общался. Вспомнил, как она смотрела на него — без лести или заискивания, с интересом. И как она, чёрт возьми, умудрилась так легко раздеться в его кабинете, а потом с таким невинным видом свалить всё на несчастную картину? Это было настолько абсурдно, настолько вне всяких рамок, что он невольно улыбнулся.

«Спокойно, что ли…» — снова пронеслось в голове. Да, именно так. Рядом с Машей он чувствовал себя не успешным бизнесменом, человеком с репутацией, а просто мужчиной. Мужчиной, который вдруг обнаружил, что мир вокруг может быть не только полем битвы, но и местом, где можно просто быть, дышать, чувствовать.

Он вышел из такси, вдохнул прохладный вечерний воздух. Шум города казался ему ненавязчивым, недавящим. Он поднялся в свою квартиру, и она не показалась ему пустой. В ней витал лёгкий, едва уловимый аромат Машиного присутствия — или, быть может, это было лишь его воображение?

Он устроился с планшетом в кресле, пытаясь ещё раз рассмотреть работы грузинского живописца. Сегодня на аукционе одно из полотен художника оказалось фальшивкой, и это выбило Лернера из колеи. Но по-настоящему сосредоточиться не получалось. В воздухе словно витал образ обнажённой Маши, безмятежно сидящей на диване в его кабинете.

Тут он вспомнил про Шварца. «Завтра ровно в десять…» Неприятный тип, конечно, но что он тебе сделает? И главное, почему Маша так его испугалась? «Идти или не идти?» Эта дилемма мучила. Но, пожалуй, выбора у него не было. Ему было необходимо выяснить, что спустя столько лет скрывается за внезапным появлением этого человека.

Лернер напряг память, пытаясь воскресить их последнюю встречу. Это было в Одессе, в ресторане «Киев», в далёком восемьдесят третьем. Тогда Шварц, этот проныра, свёл его, молодого и амбициозного, но совершенно запутавшегося в своих чувствах парня, с представителями подпольного бизнеса — с теми самыми «грузинскими цеховиками». Лернер, ослеплённый жаждой успеха, уехал покорять Москву, налаживать каналы сбыта, и в этой гонке потерял и Катю, и Лену. С тех пор они со Шварцем не пересекались. Ходили слухи, что Шварц эмигрировал в Америку, но вот он, чертяка, снова здесь.

Лернер поднялся, подошёл к бару, взял бутылку коньяка и, наполнив бокал до краёв, сел на диван. «Киев». Именно в этом ресторане в восемьдесят третьем году произошла встреча, ставшая для него настоящим поворотом. С того дня начался путь, который привёл его туда, где он находится сейчас. Но та же встреча обернулась и потерей — Лены и Кати.

«Забавно… Откажись я тогда от предложения Шварца, кого бы выбрал: Катю или Лену? Или, не сумев совершить выбор, потерял бы обеих?» Вот он, знаковый перекрёсток его бытия — тот самый день, когда он согласился на встречу с Шварцем. Всего пару дней назад, спустя много лет, из глубин его сознания вдруг всплыли Катя и Лена. И тут же из ниоткуда материализовался Шварц. Невероятное совпадение. Может, дело было не в Шварце, не в его заманчивом предложении?

Коньяк обжигал горло, но не дарил отрады. Вкус был горьким, как и сами воспоминания. Он закрыл глаза. «Боже мой, какой же это был день? Я пришёл в ресторан прямо со стадиона… Ну да, конечно, „Черноморец“ в тот день выиграл, если я не ошибаюсь, у минского „Динамо“». Он открыл глаза, отпил коньяк, который просто согревал, открыл планшет.

— Та-ак… Одесский «Черноморец», восемьдесят третий год, лето, домашние матчи, — Лернер бубнил себе под нос. — Вот оно… Двадцать четвёртое июня. «Черноморец» победил минское «Динамо» — три — один. После той игры, вместо того чтобы пойти к Кате или к Лене, я отправился на встречу с Шварцем. Ах, Лена, Лена Яблочкина, моя комсомолка…

Она окончила институт физкультуры и вела занятия ритмикой при Дворце спорта. Я помню, как забирал её оттуда. Помню её родителей — важных партийных начальников. Пятикомнатную квартиру в обкомовском доме с домработницей. Но люди вроде были простые, без снобизма, разговаривали со мной как с равным. Относились ко мне неплохо. Лена их боготворила. А ещё у неё была бабушка — добрейшая женщина. Лидия Степановна, кажется. Лена посвящала её во все свои секреты, советовалась.

А Катя? Катя Москвина, мой Огонёк, была настоящей москвичкой. Её родители развелись, и отец вернулся в Одессу. Катя осталась с матерью в Москве, но что-то у них не сложилось, и она сбежала к отцу. Помню, отец и его новая жена не очень-то обрадовались. Катя жила в общежитии, а на лето перебралась на отцовскую дачу на Одиннадцатой станции Фонтана. Отец с новой семьёй — не помню почему — остался летом в городе. Дачу закрыли, оставив Кате только веранду, на ней она и жила. Помню, летом она работала продавщицей в магазине, кажется, на Шестнадцатой станции. Папа помог ей с работой. Ну хоть что-то…

Лернер, словно опытный археолог, осторожно раскапывал глубины собственной памяти. Каждый слой прошлого открывал ему новые картины — явственно проступали дни, когда в его жизни одновременно существовали две девушки. Две такие разные, но обе — желанные, обе — манящие.

Он помнил, как метался между ними, не в силах сделать выбор, и как в итоге, испугавшись этой нерешительности, сбежал. Сбежал в Москву, гонясь за призрачными возможностями, — и в этой спешке потерял обеих. Теперь, погружаясь в эти воспоминания, он чувствовал лишь горькое сожаление. Он достиг успеха, гнался за ним — и в итоге поймал.

Стал богатым, влиятельным. Но какой ценой? Стал ли он счастливым? Даже самому себе Лернер не мог ответить на этот вопрос.

Поставив бокал с коньяком на стол, он поднялся и зашагал по комнате. Пить совсем не хотелось. Что-то его мучило, какой-то нюанс — что-то ускользало.

«После последней встречи со Шварцем я потерял Катю и Лену, — пронеслось в голове. — Неужели после завтрашней встречи с ним я потеряю и Машу?» Вот что его мучило. Подсознательно он боялся потерять Машу. Это же очевидно: как только у него появились пусть и крошечные, но всё же чувства — на следующий же день назначена встреча со Шварцем. Он попытался себя успокоить: «Во-первых, нельзя потерять то, что тебе не принадлежит. А Маша мне пока не принадлежит. Во-вторых, и это самое главное, хватит валить всё на Шварца. Он сделал предложение, я согласился, мог и отказаться. Это я сбежал в Москву, испугавшись выбора. Это я бросил девушек вполне осознанно. И я встречусь завтра со Шварцем и поговорю. У меня нет причин ему не доверять — он меня не обманывал. Я сам добровольно выбрал свой путь».

Глава 9

В это субботнее утро Лернер проснулся раньше обычного. Не было ни спешки, ни суеты, лишь размеренность и точность движений. Он умылся, включил кофемашину, подогрел булочки с клубничным вареньем, сделал кофе.

В нём не было и следа вчерашних метаний. Абсолютное спокойствие и сосредоточенность. Перед ним стояла задача, и он собирался решить её спокойно, уверенно и быстро. Лернер был готов с решимостью встретить любые вызовы. Он понимал, что встреча с Шварцем лёгкой не будет, поэтому заранее был готов к противостоянию. Именно к противостоянию, и ни к чему другому.

Такие люди, как Шварц, не появляются просто так спустя тридцать лет.

Лернер доел булочку, допил кофе, и в голове уже выстраивался план. Он оделся, спустился на парковку, сам сел за руль, вывел машину на улицу. Дороги были пусты, и уже через пятнадцать минут он парковался на бульваре, под раскидистой липой. Выйдя из машины, он уверенно зашагал по бульвару, где ещё вчера гулял с Машей.

На нём был тёмно-синий элегантный костюм и белые парусиновые туфли. Он шёл, не обращая внимания на редких прохожих, погружённый в свои мысли. По небу плыли редкие облака, а в воздухе витал еле уловимый аромат липы.

Шварц сидел на той же скамейке, что и вчера. В том же строгом чёрном костюме в мелкую полоску. Его тёмные, глубоко посаженные глаза внимательно смотрели из-под очков в тонкой тёмной прямоугольной оправе. Тёмные волосы, с заметными залысинами и благородной проседью на висках.

Лернер взглянул на часы: ровно десять. «Всё как мы любим», — мелькнула мысль, и он подошёл.

— Утро доброе, Яков Михайлович, — произнёс он, приветливо улыбаясь.

Ехидная улыбка сползла с лица Шварца.

— Здравствуй, Серёжа, — процедил он и добавил: — Без юной спутницы ты выглядишь куда бодрее.

— Зависть — плохое чувство, Яков Михайлович, — ответил Лернер.

— Зависть? Серёжа, я тебя умоляю, в моём-то возрасте? — И Шварц заулыбался своей улыбочкой, похожей на оскал. — Как сказано в Торе: «Зависть как гниль для костей». Вот и не завидую никогда, просто всегда добиваюсь, чего хочу.

— Вы, Яков Михайлович, ударились в религию? — почти искренне поинтересовался Лернер.

— Я таким родился, Серёжа, — с грустью произнёс Шварц после небольшой паузы. — Моя судьба и тяжёлая участь моего народа не оставили мне выбора, остаётся только верить в высшие силы.

Лернер хмыкнул и сел рядом с Шварцем на скамейку.

— Яков Михайлович, вы же не позвали меня сюда обсуждать вопросы религии. Давайте к делу. Я всегда готов к конструктивному диалогу, — с вызовом произнёс он.

Шварц повернул голову, его взгляд, казалось, проникал сквозь Лернера, изучая не только слова, но и скрытые в них смыслы. В его глазах мелькнула тень усталости, но тут же сменилась привычной твёрдостью.

— Сергей, ты на меня обижен? — наконец спросил он. — Не думаю, что есть хоть малейший повод. Тридцать лет назад я сделал тебе предложение, ты согласился, и вот теперь у тебя целая империя. Я понимаю, что всего ты добился сам, но кто знает, смог бы ты достичь таких высот, если бы тогда отказался? Так что обижаться на меня тебе точно не за что.

— Яков Михайлович, — в голосе Лернера появилась едва уловимая жёсткость, — я не обижен. Обида — это эмоция, которая требует признания вины. А вы не виноваты. Просто я больше не тот юноша, которого вы когда-то встретили.

— Ну, конечно, Сергей, конечно, — протянул Шварц с ноткой снисходительности. — Время меняет всех. Я помог тебе тогда… или, скажем так, открыл двери, которые без меня ты бы, может, и не увидел.

— Давайте оставим лирику, — твёрдо перебил его Лернер. — Вы сказали, что нам нужно поговорить. Я вас слушаю.

— И тебе совершенно неинтересно, где я был все эти годы и как сложилась моя жизнь? — спросил Шварц.

— Нет, абсолютно, — отрезал Лернер.

Шварц вздохнул, окинул Лернера взглядом.

— Из мелкой рыбёшки ты превратился в настоящую акулу, — произнёс он. — Впрочем, как тебе будет угодно. Я хочу сделать тебе предложение. В Нью-Йорке существует знаменитый аукционный дом, принадлежащий тем же людям, что и «Кристи». Они хотят открыть дочернее предприятие в России. Зная твою страсть к искусству, полагаю, тебе придётся по вкусу идея стать хозяином собственного аукциона. С твоими связями ты быстро станешь королём российского арт-рынка и сможешь вернуть в Россию шедевры, за которые здесь заплатят куда больше, чем в Нью-Йорке или Лондоне. Начальные инвестиции не проблема. Всё кристально чисто, никаких мутных схем.

— А какова ваша роль в этом деле? — с лукавой усмешкой спросил Лернер.

— Я посредник, а не бизнесмен. Свожу нужных людей с нужными людьми, и всё, — расплылся в улыбке Шварц.

— Посредник, говорите? Звучит интригующе. Вы режиссёр, а я исполнитель главной роли. Только декораций тут куда больше, чем в Большом, а гонорары — солиднее!