Полная версия
Он сделал паузу, наблюдая за Машей. Она смотрела на него, и в её взгляде уже не было робости. Лернер видел, как она обдумывает его слова.
С минуту они сидели молча, глядя друг на друга. Вскоре вернулся официант с изящно запылённой бутылкой. Он разлил вино по бокалам.
Маша сделала глоток и улыбнулась.
— Идеально, — прошептала она, отвечая на вопросительный взгляд Лернера. — Просто идеально.
Они вновь встретились глазами, и в этом безмолвном диалоге читалось нечто большее, чем просто предвкушение приятного ужина. Маша слегка приподняла свой бокал:
— С вас первый тост.
Лернер улыбнулся:
— За тебя, Машенька. За твою красоту.
Хрусталь тихо и мелодично звякнул.
Тем временем вернулся официант, и на столе появились тарелки с закусками.
— Пахнет потрясающе, — улыбнулась Маша. Лернер улыбнулся:
— Приятного аппетита, Машенька.
— Спасибо, и вам тоже, Сергей Сергеевич, — отозвалась Маша, едва прожевав первый кусочек.
Когда их тарелки наполовину опустели, Лернер подлил в бокалы вина.
— Теперь твой тост, Машенька.
Он смотрел на неё в упор. Девушка подняла свой бокал:
— Я хочу выпить за удачу, Сергей Сергеевич. Чтобы она вас никогда не покидала.
Снова раздался хрустальный звон. Допив вино, Маша поставила бокал на стол и опустила глаза. Затем она едва слышно произнесла:
— Сергей Сергеевич, я должна объяснить вам своё поведение сегодня утром.
Лернер внимательно посмотрел на спутницу:
— Маша, ты ничего мне не должна. Тем более ты уже всё объяснила — тебе просто понравилась картина.
— Этого недостаточно, я всё-таки объясню.
— Маша, мы можем забыть об этом навсегда и больше не вспоминать.
— Сергей Сергеевич, я так не могу. Я обязана всё рассказать.
Лернер отправил в рот очередную оливку и приготовился слушать.
— Два месяца назад я пришла в «Берег», — тихо начала Маша. — Меня устроила к вам тётя. У неё своё кадровое агентство, и она давно сотрудничает с вашим холдингом. Когда появилась вакансия, она пришла в настоящий восторг. Говорила, что мне невероятно повезло. А потом стала убеждать, что я просто обязана понравиться вам. Не как сотрудник, а… вообще. Честно говоря, меня это ужасно раздражало. Я никого соблазнять не собиралась. Мне просто нужна была работа. И ещё мне хотелось понять, как мыслят люди, которые создают такие компании, как ваша. Первое, что меня удивило, как я уже говорила, — это то, что мой стол стоит прямо в вашем кабинете. — Маша опустила взгляд на тарелку, словно собираясь с духом. — А второе — картина. Она меня завораживала.
Она подняла глаза, встречаясь с его прямым, проницательным взглядом.
— Спокойствие этой обнажённой девушки, сидящей на диване… как ни в чём не бывало. Знаете, это её абсолютное равнодушие к чужим глазам буквально сводило меня с ума. Часами, пока вы читали документы или говорили по телефону, я украдкой бросала на неё взгляды. Пыталась разгадать её секрет. А потом… — Маша сделала паузу, её дыхание едва заметно участилось, а на щеках проступил едва уловимый румянец. — Потом я заметила, что ваш кожаный диван в кабинете очень похож на тот, с полотна. И в голову пришла безумная, шальная мысль.
Лернер не перебивал. Он слегка наклонил голову набок, его пальцы замерли на ножке бокала. Он слушал её с тем предельным вниманием, от которого у Маши перехватывало дыхание.
— Я решила прийти пораньше, — тихо, почти шёпотом продолжила она, и её голос приобрёл бархатистые, интимные нотки. — Обычно я появляюсь к десяти. Во сколько приходите вы, я точно не знала. Предположила, что около девяти, но допускала, что можете и раньше. В итоге я приехала к восьми. Сама мысль о том, что меня могут застигнуть в таком виде… без одежды, на вашем диване… она не пугала. Она как-то странно раззадоривала. Я пообещала себе: если вы войдёте и застанете меня, я не стану прятаться. Постараюсь вести себя в точности как та девушка с картины. Сделать вид, что всё в порядке.
— И тебе это удалось, — негромко перебил её Лернер.
Его голос прозвучал неожиданно низко. Он медленно опустил взгляд ниже её лица, плавно скользнув по открытой шее к глубокому декольте чёрного платья, словно мысленно возвращаясь к утренней картине в кабинете, а затем снова посмотрел ей прямо в глаза.
— Меня, признаться, гораздо больше удивило твоё фантастическое спокойствие, чем сам вид. У тебя даже мускул на лице не дрогнул.
— Я знаю, — Маша судорожно вздохнула и чуть отодвинула бокал. — Знаю, как это выглядит со стороны. И знаю, что вы мне не верите. Думаете, это был холодный расчёт. Но это правда. Просто… глупый порыв.
— Почему я не могу тебе поверить? — Лернер едва заметно улыбнулся, и в этой улыбке не было снисхождения, только искреннее любопытство хищника, встретившего достойного соперника.
— Потому что это выходит за рамки понимания обычного человека. — Маша упрямо вскинула подбородок, защищаясь от его проницательного взгляда. — Обычно женщины так себя не ведут.
Лернер мягко усмехнулся, откинувшись на спинку кресла, но не сводя с неё глаз:
— Машенька, если бы я всё время действовал в рамках понимания обычных людей и мерил поступки шаблонами, я бы никогда ничего в этой жизни не достиг.
Он протянул руку и слегка коснулся пальцами основания своего бокала, словно приглашая её к перемирию.
— Значит… инцидент исчерпан? — спросила Маша. Она посмотрела на него снизу вверх, и в этом умоляющем, открытом взгляде взрослой женщины вдруг снова промелькнула беззащитная девочка, которой она была утром.
— Да не было никакого инцидента, — ответил Лернер, снимая её напряжение. — Было прекрасное утро.
Тем временем официант подал основные блюда. Ароматная паста с крабом, казалось, вернула Машу из её переживаний в реальный мир. Она снова подняла бокал:
— Сергей Сергеевич, я за два месяца рядом с вами узнала больше, чем за пять лет в университете. Хочу выпить за вас: чтобы у вас всё и всегда получалось.
— Спасибо, Машенька.
Лернер тоже поднял свой бокал, хрусталь мягко отозвался в тишине VIP-зала.
— Сергей Сергеевич, а расскажите о себе, — попросила Маша. — Ну хоть чуть-чуть, именно о себе, а не о бизнесе. Ну пожалуйста!
Лернер оторвался от нежного ягнёнка.
— Расскажу. — Он внимательно посмотрел на юную спутницу и улыбнулся. — Но только если пообещаешь, что будешь слушать и есть, а не просто заглядывать мне в рот.
— Всё-всё! — обрадовалась Маша, накручивая на вилку лингвини. — Я ем, смотрите.
Лернер откинулся на спинку кресла, взял свой бокал за тонкую ножку и несколько секунд молча наблюдал за тем, как рубиновое вино медленно стекает по хрустальным стенкам. Его взгляд на мгновение стал затуманенным, словно он перенёсся на много лет назад.
— Ну, начнём со сложного, — тихо произнёс он, и в его голосе исчезли привычные командирские нотки. — Мне пятьдесят три года, Машенька. Не двадцать три, как тебе, и даже не тридцать пять. Пятьдесят три. Это огромная дистанция.
Девушка замерла, слегка качнула головой и медленно опустила вилку, но под строгим взглядом шефа тут же послушно продолжила ужин.
— Я родился в Одессе. — Лернер сделал глоток, прикрыв глаза, словно улавливая в букете вина привкус далёкого черноморского детства. — Мои родители были геологами. Знаешь, из тех романтиков шестидесятых: гитара, палатки, тайга… Когда мне исполнилось три года, они уехали в очередную экспедицию на Южный Урал. И не вернулись. Группа просто исчезла. Поисковые отряды прочёсывали тайгу месяцами, но безрезультатно. У меня не осталось даже их могил, Маша. Я их не помню. Вообще. Только лица на старых чёрно-белых фотокарточках.
Маша застыла, её глаза расширились от возникшего сочувствия. Она забыла про пасту, глядя на этого могущественного человека, который сейчас казался уязвимым.
— Ешь давай, а то замолчу, — нарочито строго прервал её Лернер, хотя в глубине его глаз мелькнула благодарность за её искреннюю реакцию.
— Воспитывала меня бабушка. На её крошечную пенсию особо не разгуляешься, так что рос я обычным дворовым пацаном, учился средненько, звёзд с неба не хватал. Потом — армия. И вот там меня догнал следующий удар. Бабушка умерла, когда я ещё служил. Представляешь, командир части посчитал, что это «не повод прерывать выполнение долга», и мне даже не сообщили. Не пустили на похороны.
Лернер резко замолчал. Он поставил бокал на стол, чуть громче, чем собирался, и на секунду крепко сжал пальцами переносицу. Маша боялась даже дышать.
— Когда я демобилизовался и вернулся в Одессу, — продолжил он уже тише, — у меня за душой была только пустая однокомнатная квартира со старой мебелью и один-единственный человек, которому я мог доверять. Мой лучший друг детства. Мы выживали как могли. В какой-то момент решили, что в провинции ловить нечего, и рванули покорять Москву. Столица тогда была дикой, голодной и опасной. Время возможностей и быстрых смертей. Мы пошли разными дорогами. Я окунулся в легальный бизнес, крутился как проклятый, не спал сутками. А он… он выбрал криминал. Ему казалось, так быстрее. Его застрелили на пороге собственного дома. А у меня… у меня получилось то, что ты видишь сегодня. Наверное, повезло. Или я оказался более живучим.
Он горько усмехнулся, глядя куда-то сквозь Машу.
— Ах да, чуть не забыл излюбленную тему наших офисных сплетниц. — Лернер снова вернул привычную маску уверенного в себе мужчины. — Не женат. И никогда не был. Отношения, конечно, случались, и яркие, и долгие. Но как только заходила речь о свадьбе, я понимал: женщины видят во мне не меня, а безопасность, статус, деньги. В какой-то момент мне просто надоело играть в эту имитацию чувств.
Он резко сменил тон на более тёплый и снова приподнял бокал, выводя Машу из оцепенения:
— Ну ладно, заждалась твоя паста. Давай, Машенька, выпьем за то, чтобы прошлое оставалось в прошлом. А будущее… будущее пусть будет таким, каким мы сами захотим его построить.
Они выпили.
— Так вы, получается, совсем один, Сергей Сергеевич?.. — тихо произнесла Маша.
— У меня всё есть, Машенька, — с улыбкой ответил Лернер. — Меня не нужно жалеть.
— Всё… и никого, — прошептала она.
Лернер понимал, что она попала в самую точку, но что он мог ей возразить?
— Машенька! — нарочито непринуждённо сменил он тему. — Как ты насчёт десерта? Тут прекрасный выбор.
— Сергей Сергеевич, вы хотите, чтобы я лопнула? — рассмеялась Маша. — Вы меня закормили деликатесами, я больше не могу!
— Ну тогда счёт, уважаемый, — обратился Лернер к словно выросшему из-под земли официанту.
— Сергей Сергеевич, вы действительно мне верите? Что я не хотела вас соблазнять? — неожиданно спросила Маша.
— Машенька, мне пятьдесят три года, а тебе двадцать три. Поверь, за эти годы я научился не путать мимолётные эмоции с чем-то серьёзным. Поэтому можешь не переживать: я не искал в твоём поступке скрытого умысла. Я верю, что ты говоришь правду.
Лернер заметил, как Маша отвела взгляд. На её лице промелькнуло что-то похожее на разочарование, но лишь на мгновение. Она быстро взяла себя в руки и вновь потянулась к бокалу. По её реакции он понял, что его слова достигли цели. В этот момент официант принёс счёт. Лернер, даже не взглянув на сумму, протянул ему кредитку. Тот принял её и удалился.
Маша допила вино, Лернер последовал её примеру. Когда официант вернулся, Лернер забрал карту и протянул ему три пятитысячные купюры.
— Спасибо большое! — просиял тот, мгновенно спрятав чаевые в карман.
— Вам спасибо, — ответил Лернер и поднялся из-за стола.
Маша тоже встала. Попрощавшись с подскочившим к ним администратором, они вышли на улицу. Лернер махнул рукой стоявшему неподалёку Марату, и через минуту лимузин плавно подкатил к крыльцу.
— Садись, Машенька, — сказал Лернер, пока водитель придерживал дверь. — Марат отвезёт тебя домой.
— А вы, Сергей Сергеевич? — хором спросили Маша и водитель.
— А я пройдусь пешком.
— Но, Сергей Сергеевич… — начал было Марат.
Лернер строго перебил его:
— Марат, ты же знаешь: по пробкам мы будем ехать дольше, чем я идти пешком. Машенька, меня завтра в офисе не будет, у меня выходной. Так что весь кабинет в твоём полном распоряжении.
Маша загадочно улыбнулась и села в машину. Водитель закрыл за ней дверь.
— Марат, завтра в восемь утра будь у меня, — распорядился Лернер.
Тот кивнул и сел за руль. Машина уехала. Лернер глубоко вдохнул прохладный вечерний воздух, поправил пиджак и неспешно зашагал по переулку, наслаждаясь тишиной.
Глава 3
Лернер, ступая между хлюпающих луж, неспешно двигался по переулку. Он пытался собрать мысли и подвести черту под сегодняшним днём, который, стоило признать, выдался необычным. И виной тому была Маша. Ни утренняя хандра, ни волнения из-за важнейшего отчёта для министра не шли ни в какое сравнение с её беспрецедентной выходкой. Он снова вспомнил, как вошёл утром в кабинет и обнаружил совершенно нагую помощницу, безмятежно восседавшую на его кожаном диване. Лернер рассмеялся в полный голос, спугнув тишину ночного переулка. Вспомнить без улыбки это было невозможно. Её глаза тогда не выражали ни стыда, ни страха — только лёгкую, едва уловимую насмешку. «Картина, Сергей Сергеевич, — сказала она тогда абсолютно невозмутимо. — Она меня заворожила». Утром он отмахнулся, списав всё на девичью глупость, но теперь, после её ресторанного признания, всерьёз задумался. Слишком уж уверенно она держалась для спонтанной импровизации. Шальная игра, в которую её подталкивала тётка, обернулась для Маши чем-то личным. Как бы то ни было, своей главной цели Лернер достиг — он хотел снять возникшее между ними напряжение, и это получилось. Они прекрасно поужинали, откровенно поговорили и расставили точки над i. Но как же она, чёрт возьми, хороша! И этот её острый, цепкий ум… Лернер свернул на шумную, залитую огнями Тверскую.
Он остановился перед витриной модного ателье. Образ Машеньки — дерзкий, шокирующий — преследовал его, будоража кровь. Эта девчонка, словно вихрь, ворвалась в его размеренную жизнь. Лернер честно признавался себе, что очарован. Но одновременно с этим азартом внутри крепли тревога и въевшееся с годами недоверие. Дело было не только в её безупречной красоте, хотя она, безусловно, впечатляла. В Маше пульсировала какая-то первозданная энергия, обезоруживающая непосредственность. Лернер — человек привычки, жёсткой дисциплины и тотального контроля — вдруг отчётливо осознал, как его тщательно выстроенный, стерильный мир даёт трещину. А может, именно это ему сейчас и было нужно? Он вспомнил свою утреннюю хандру, серую, удушающую скуку человека, у которого есть всё. Острые чувства, эмоциональная встряска, глупое подзабытое желание удивлять — возможно, в этом и крылось его спасение? Молодая красавица, заставляющая тебя снова жить полной жизнью, чувствовать каждый вдох. Но искренна ли она с ним? Вот в чём главный вопрос. «О чём я думаю, господи? — Лернер внезапно спохватился, тряхнув головой. — Ей двадцать три. Боже, всего двадцать три. Тридцать лет разницы… Я наверняка старше её отца. Н-да, старый дурак». Тверская, обычно бурлящая и многолюдная, сегодня казалась притихшей, словно город тоже замер в ожидании перемен. Лернер стоял у стекла, вдыхая сырой ночной воздух. Он думал о том, как легко потерять власть над собственной жизнью, стоит лишь впустить в неё чувства. И как опасно поддаваться искушению, когда оно манит тебя с такой первобытной силой. Сделав глубокий вдох, Лернер решительно двинулся дальше, оставляя позади и сияющую витрину ателье, и свои опасные размышления. Этот день действительно выдался необычным.
Погружённый в свои мысли, он не заметил, как дошёл до дома. Вошёл в вестибюль, привычно кивнул консьержу и поднялся на лифте в свою квартиру. В последнее время Сергей Сергеевич жил здесь постоянно, а в роскошном загородном особняке почти не появлялся. Двести метров элитного жилья в двух шагах от Красной площади его вполне устраивали. Переодевшись в домашнее, он налил себе немного коньяка и сел на диван. Взгляд упал на календарь. Завтра годовщина смерти Карася — его единственного друга, с которым они когда-то приехали из Одессы покорять столицу. Алексей Карасёв, известный в криминальных кругах как Лёха Карась, был застрелен на пороге собственного дома. Двенадцать лет — срок немалый, но пустота, оставленная его гибелью, не заполнилась. «Вот тогда-то я и остался совсем один», — подумал Лернер, глядя на янтарную жидкость в бокале. «Всё… и никого» — всплыли в памяти тихие, точные слова Маши. Эта девчонка упрямо не шла у него из головы. Он сделал глоток и прикрыл глаза. Это же какой безбашенной нужно быть, чтобы раздеться догола прямо в кабинете начальника! Даже если её оправдания про картину и ранний визит шефа были чистой правдой. В её поступке сквозило верховное безрассудство, но в этой дикой смелости крылся вызов. Она шла напролом, совершенно не боясь последствий. И именно это, как ни странно, вызывало у Лернера глубокое уважение. В её глазах горела искра, которую он сам давно потерял в рутине большого бизнеса. Маша работала у него уже два месяца, но только сегодня, после её сумасшедшей выходки и откровенного разговора в ресторане, он по-настоящему разглядел её. Рядом с ним находился человек, чья внутренняя энергетика казалась странно, до боли знакомой. Лернер замер с бокалом у губ. Внезапная догадка заставила его сердце забиться быстрее. Кого-то эта девочка ему определённо напоминала.
Он откинулся на спинку дивана. В дерзости Маши, в готовности идти напролом он неожиданно разглядел отголоски безумного драйва, который когда-то связывал их с Лёхой. Лернер перевёл взгляд на небольшую фотографию, стоявшую на рабочем столе в углу комнаты. Лёха — широко улыбающийся, с дерзким блеском в глазах, а рядом с ним — молодая, полная надежд и амбиций версия самого Лернера. Снимок всегда вызывал у него сложную смесь ностальгии и горечи. После встречи с Машей Сергей Сергеевич увидел в старом фото нечто большее. Оно напоминало о том, кем он был когда-то, и намекало на то, кем он ещё может стать, если осмелится снова рискнуть. Завтрашний день обещал быть трудным. Двенадцать лет без Карася. Годовщина. Но, возможно, именно этот день в сочетании с появлением Маши станет катализатором, который вытолкнет его из затянувшегося одиночества. Лернер закрыл глаза, чувствуя, как алкоголь приятно туманит сознание. И в этом коньячном забытьи сквозь черты Маши вдруг проступил другой образ — рыжеволосая девушка, словно спустившаяся к нему из далёкого прошлого. Милое круглое лицо, распахнутые зелёные глаза и забавные, слегка оттопыренные уши в обрамлении непослушных рыжих кудрей. Девушка весело смеялась и, протягивая к нему руку, звала за собой. «Катя…» — едва слышно прошептал он. Катя. Его Катя, которую он не видел уже целую вечность. Они расстались очень давно, каждый пошёл своим путём, но память о ней осталась в самом надёжном тайнике его сердца. Её улыбка мгновенно перенесла его назад, в те времена, когда их смех звучал в унисон, а взгляды говорили больше любых слов. Маша не была похожа на Катю внешне. Но в их энергетике, в их чистой, первозданной живости, которая так пугала и одновременно манила Лернера, было что-то пугающе общее.
Образ рыжеволосой Кати причудливо смешивался с образом Маши. В её лице, смехе, мимике он внезапно уловил едва заметные отголоски той далёкой, потерянной любви. Это было странное, почти мистическое сходство, сбивающее с толку и одновременно вызывающее острое, щемящее чувство. Перед глазами поплыли картинки из юности. Вот они с Катей катаются на катере вдоль черноморского побережья. Вот гуляют по залитым солнцем одесским улочкам, и их звонкий смех разносится эхом по мощёным переулкам. Лернер вспомнил её крошечную каморку на Одиннадцатой станции Большого Фонтана. Сколько времени они провели там вдвоём! Как отчаянно любили друг друга, как им было хорошо на старой, облупившейся веранде под шум прибоя… Жизнь безжалостно развела их, оставив на память лишь обрывки воспоминаний да призрачный силуэт. Теперь, спустя долгие годы, этот силуэт внезапно ожил в Маше. В помощнице было что-то такое же солнечное, дерзкое и неукротимое, как в его Кате. Та же обезоруживающая искренность во взгляде, та же беззаботность в улыбке. Лернер почувствовал, как в глубине души пробуждаются давно похороненные чувства, смешиваясь с новой, ноющей тоской. Он крепче закрыл глаза, позволяя себе окончательно погрузиться в туманный мир грёз — мир, где прошлое и настоящее сплетались воедино, а Катя и Маша становились неделимым целым. Он прекрасно понимал, что это лишь иллюзия, порождённая крепким алкоголем и нахлынувшей ностальгией. Но у него не было ни сил, ни желания сопротивляться этому спасительному забвению.
Коньяк помог ненадолго сбежать от реальности, но не от чувств. Они никуда не уходили — лишь ждали своего часа, чтобы вновь вспыхнуть ярким пламенем. Но внезапно сквозь зыбкие видения женщин проступил другой силуэт. Лернер увидел Лёху. Карась лежал на лестничном пролёте возле дверей собственной квартиры, уставившись в потолок остекленевшим взглядом. Из аккуратной чёрной дырки у него во лбу медленно струилась кровь. Лернер резко открыл глаза и сел на диване, тяжело и шумно дыша. Сердце бешено колотилось в грудную клетку. «Если продолжу пить, вообще утром не встану, — хрипло приказал он самому себе. — Надо принять душ и лечь по-человечески». Стряхивая остатки кошмара, Сергей Сергеевич ощутил, как липкий холодный пот стекает по спине. Он скинул туфли, затем носки. Прохладный паркет под босыми ногами неприятно ожёг кожу, но подействовал отрезвляюще. Каждый шаг до ванной давался тяжело, словно ноги налились свинцом. Видение Лёхи с этой нелепой, страшной раной преследовало его, заставляя внутренности сжиматься от глухого, ещё не до конца осознанного страха. Дверь в ванную открылась с негромким скрипом, под ногами блеснул холодный кафель. Лернер включил душ и дождался, пока горячая вода заполнит кабину плотными клубами пара. Он надеялся, что этот пар смоет не только дорожную пыль, но и внезапно ожившее липкое чувство вины. Стоя под тугими струями, он закрыл глаза, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Вода возвращала контроль над телом, но образ убитого друга всё равно не отступал, маяча на периферии сознания. Устало вытершись жёстким полотенцем, Лернер прошёл в спальню. Он посмотрел на огромную, идеально заправленную постель, которая сейчас казалась ему бесконечно далёкой, чужой и холодной. Сил и желания забираться под одеяло не было. Вместо этого он взял тяжёлый шерстяной плед, вернулся в гостиную, бросил его на диван и тяжело опустился на подушки. В темноте перед глазами по-прежнему мерцал призрачный силуэт Лёхи Карася. Лернер уставился в тёмный потолок, гадая, был ли это просто пьяный кошмар перед тяжёлой годовщиной или последнее запоздалое предупреждение?
Глава 4
Лернер проснулся от настойчивого прикосновения: Марат осторожно, но твёрдо тряс его за плечо. Водителю было дано строгое указание: если хозяин не появляется в назначенный час, сначала звонить; если звонок остаётся без ответа — подниматься и открывать дверь своим ключом.
Лернер доверял Марату безмерно. Возможно, он был единственным человеком в мире, на которого Сергей Сергеевич мог положиться безоговорочно. В этом доверии не было наивности — оно выросло из многих лет совместной работы, из десятков ситуаций, когда Марат доказывал свою преданность не словами, а делами.
— Сергей Сергеевич, просыпайтесь, — негромко произнёс Марат. — Вы просили разбудить. Собирались на кладбище.
Марат служил у Лернера уже пятнадцать лет. Он прекрасно помнил Карася — человека, который когда-то и привёл его в этот дом. В памяти Марата Лёха Карась остался высоким, широкоплечим, с всегдашней ироничной усмешкой и озорными искорками в глазах.
Лернер с трудом разлепил веки.
— Да-да, Марат, встаю… — пробормотал он. — Прости, что заставил ждать. Приготовь пока кофе, пожалуйста.
Он чувствовал себя выжатым, словно тело внезапно стало чужим и неповоротливым. Но мысль о предстоящем визите придавала сил — едва ощутимых, но необходимых. Призрак Карася, лежащего бездыханным на лестничном пролёте с простреленной головой, всё ещё витал в полумраке комнаты, будто напоминая: ты обещал помнить!
Кое-как поднявшись с дивана, Лернер подошёл к окну. Утро выдалось хмурым. Тучи сгрудились над городом плотной серой массой, предвещая затяжной дождь. Капли застучали по подоконнику — пока редкие, но с каждой секундой настойчивее. «Идеальная погода для траурных прогулок», — подумал он с иронией, чувствуя, как в груди снова сжимается знакомый комок боли.
