Песнь пустыни. Книга Первая

Его пугало и в то же время странно утешало то, как часто перед ним являлся этот загадочный образ. Дивная пустынная дева будто ведала сокровенные тайны его судьбы. Она возникала перед ним вновь и вновь — обрывисто, вскользь, лишь на краткое мигновение, но неизменно всякий раз, когда он закрывал глаза. Она приходила тогда, когда мир вокруг рушился, а сам Аттар бывал окончательно разбит и одинок.

Теперь путник твердо осознал: за всеми этими кознями и ложью стоит зловещая воля старейшины Боригара. Но докопаться до истины и распутать этот страшный узел ему поможет лишь она — дева с серебряными волосами и пронзительным изумрудным взглядом. Быть может, её очи видели в ту ночь то, чего не смог или не успел запомнить его собственный разум?

Глава 4. Не бойся меня

Пески раскинулись перед ним, подобно великой и могучей реке, что застыла и оцепенела под серебряным лунным светом. Бескрайние барханы мерцали, точно россыпь драгоценных каменьев, едва небесное светило касалось их своими зыбкими лучами. Было в этом безмолвном величии нечто чудно успокаивающее; Аттар исстари любил бродить по песчаным холмам, погружаясь в тайные думы своей души.

Уходя, он увел из отцовского двора кобылицу — животное старое, но еще полное сил. Шкура её была пестрой, коричнево-черной, а густая темная грива в иных местах была бережно заплетена в тугие косы. Аттар всем сердцем любил лошадей. Порой ему казалось, будто эти кроткие создания понимают его куда лучше, нежели люди: они слушали без лишних слов и праздных вопросов, и путник часто делился с ними тем, что таил на сердце. Был он всадником заботливым и добрым, из тех мужей, кто никогда не станет гнать коня до полного изнеможения; он почитал их за верных и равных товарищей, вовремя даруя им сытный корм и добрый отдых. В эту глухую ночь он оседлал кобылицу и, держа в руках разрешительный свиток, направился к могучим воротам стены Сеннта. Он твердо решил во что бы то ни стало отыскать ту деву, которая оставалась единственной свидетельницей его беды.

Для Аттара ныне всё было поставлено на карту. В один единственный день рухнул весь его привычный и мирный уклад: отрекся родной отец, отвернулась матушка, а сам он безнадежно заплутал в лабиринтах собственной памяти. Но страшнее всего было то, что он перестал доверять самому себе. Путник более не ведал, кем он был на самом деле и что сотворил в те роковые часы — это незнание давило на его плечи непосильной, тяжкой ношей. Казалось, невидимые недруги раз за разом опускали на его главу тяжелые камни, утяжеляя и без того горький удел. Сперва свой камень возложил старейшина, вслед за ним — отец и матушка… Сердце его изнывало от этой тесноты, и он уповал лишь на встречу с незнакомкой: её очи точно запечатлели подлинную правду. «Та ночь…» — точно заклинание, кружилась в его разуме одна и та же дума, пока он силился воскресить в памяти хотя бы малую малость.

Вот кобылица уже миновала подъемные ворота твердыни. В дозоре и страже нимало ничего не изменилось: зубчатые стены высились всё так же грозно, и обычай обыска был привычен и прост. Показываешь стражникам грамоту, открываешь походные сумки и мешки, даешь осмотреть конскую уздечку и седло, а после, приняв свиток обратно из рук дозорного, держишь путь далее под открытое небо. Всё свершилось по заведенному порядку, без сучка и задоринки, но отчего-то ныне эта простая уличная суета, бывшая частью его прежней жизни, показалась Аттару чуждой и зловещей.

Он ехал верхом, неспешно взбираясь на крутой песчаный гребень; огни Шилими за его спиной постепенно тускнели, и сам город казался теперь совсем маленьким. В вышине плыла луна — яркая, круглая, точь-в-точь как…

— Серебряная монета! — сорвалось с его уст, и Аттар вздрогнул, вспомнив свои недавние думы у Старой мечети.

Он ведь уже нарекал её так в ту самую роковую ночь. И в этот миг путник уразумел: дабы сорвать завесу с беспамятства, ему должно шаг за шагом повторить весь свой прежний путь и в точности пережить ту самую ночь в песках.

В былые годы Аттар часто совершал дальние поездки в чужие края, но более всего сердцем лежал к западному порубежью пустыни. Тамошние жители казались ему совсем иными. Внешним ликом и статной осанкой они ничем не отличались от него самого или его братьев, но таилось в их нраве нечто особенное, присущее лишь их древнему роду. Они всегда были ласковы к Аттару и открыты душой; среди них он чувствовал себя так же покойно, как под мирным отчим кровом. За долгие лиги от дома в тех краях у него появились добрые и верные знакомцы, и среди них водились искусные лекари и знатоки целебных трав.

Память неохотно, по крупицам, возвращала ему картины прошлого. Аттар вспомнил, что в ту роковую ночь он держал путь как раз со стороны запада — перед тем он доставил большой груз масел для тамошних мастеров парфюмерного дела. Западные края этой бескрайней пустыни были куда богаче и изобильнее: там рекой текли золотые монеты, а диковинные товары и услуги не знали счета. В тамошних цветущих городах, куда Аттар возил плоды семейного промысла, шумели огромные рынки, и путник всем сердцем любил бродить среди их пестрых рядов. Там всегда можно было отыскать нечто невиданное и странное — вещь, которая, быть может, никогда не пригодится тебе в жизни, но которая манит своей уникальностью. Торговцы со всех концов света стекались на это великое торжище. Казалось, будто сам город, куда он доставлял благовония, представлял собой один нескончаемый базар, а жители его вовсе не ведали сна, только и делая, что стояли за прилавками да яростно спорили за лучшую цену.

Тот заветный заказ в город Валдиз был доставлен на имя почтенного купца. Тот исстари брал масла лишь у рода Аттара, ибо они славились своим редким качеством по всему свету, хотя семья его вела дела далеко не с каждым встречным. Для них было делом чести, чтобы их чистый товар шел лишь на доброе и благородное дело. А ведь из тех масел искусники умели творить великие чудеса: парфюмеры Валдиза делали из них благоуханные духи и драгоценные притирания для омовения, кои так любили знатные девы тех богатых краев. И мастера без устали создавали всё новые, искусные композиции ароматов — и в каждой из них таилась частица трудов семьи Аттара.

«Ароматы…» — беззвучно прошептал путник, пока кобылица мерно несла его на запад.

Он повторил это слово еще раз, и в мыслях его тотчас всплыл образ темной склянки, что неведомым чудом упала к его ногам у Старой мечети. Что же это было за снадобье и из каких глубин оно явилось? Каким цветам принадлежал этот дивный запах и от какого недуга исцелял отвар? Раз за разом он погружался в омут своих раздумий. Повинуясь порыву, Аттар достал из поясной сумки стеклянный сосуд, всё так же наглухо перевязанный сухой бечевкой.

— Стало быть, мне не привиделось. Оно и впрямь у меня, — задумчиво промолвил он, вертя склянку в пальцах, и вновь потянул за деревянную пробку.

Он медленно и глубоко вдохнул благоухание, силясь уловить хотя бы одну знакомую ноту, что напомнила бы ему о родном доме. Но тщетно. Пахло непривычно, чуждо, но до того нежно, что сердце его замирало. Аттар уразумел, что путь его предстоит неблизкий, и если судьба не сведет его в песках с той загадочной девой, то разгадать тайну отвара ему поможет лишь старый верный друг.

Там, за чертой зыбучих песков, в славном городе Валдизе, жил его добрый знакомый — парфюмер по имени Форд. Брат его работал всего в четырех лавках от него на шумном рынке, промышляя лечебными травами, редкими сборами и целебными настоями. В том далеком городе, после изнурительной и опасной дороги через барханы, Аттар всегда становился желанным гостем в уютном доме двух братьев. Там он мог смыть дорожную пыль, отдохнуть с пути и набраться сил перед обратной дорогой в Шилими. Братья те были похожи друг на друга как две капли чистой воды. Оба невысокие, крепкого, ладного сложения мужи с густыми каштановыми волосами до самых плеч. Лет им в ту пору было около сорока, хотя Аттар из вежливости никогда не расспрашивал их о возрасте. По виду их можно было судить, что им давно пора бы обзавестись собственным очагом, женами и кучей ребятишек, но ничего этого у них не водилось. Они без остатка горели своим ремеслом и не мыслили собственной жизни без трав и флаконов. А уж Форд и вовсе был из тех редких людей, чья великая харизма и веселое обаяние переступали порог комнаты гораздо раньше, чем появлялся он сам.

Знатные девы тех краев питали к Форду великую слабость, и число их поклонниц росло год от года. Сама природа его ремесла выставляла парфюмера в глазах прекрасного пола загадочным романтиком или возвышенным поэтом. На деле то было совсем не так, однако Форд без тени смущения пользовался своей славой. Он частенько говаривал: «Не я обманываю их, они сами рады обманываться». И в речах этих крылась горькая истина: ни одна из тех девиц и не пыталась заглянуть в его душу, дабы узнать его подлинный нрав — им нужен был лишь пленительный образ, сотворенный их собственным воображением. Оттого Форд так и не встретил ту единственную, которая пожелала бы разглядеть за романтической пеленой честного, настоящего человека.

Брат же его, Том, напротив, познал муку несчастной и безответной любви. Был он нравом робок и застенчив до крайности, и у него никогда не хватало духу заговорить с той, кем было пленено его сердце. Окрестные торговцы не уставали дивиться, как у столь удалого ловеласа, как Форд, брат может быть столь зажатым и скованным. А Том любил — безмолвно и преданно, наблюдая за своей избранницей со стороны. То была Аннабель, супруга купца из соседней лавки. Сама она на торжище не промышляла, но частенько навещала мужа, привозя ему полуденную трапезу в чистом тканевом свертке. Была она девой доброй, муж же её, напротив, славился лютой жестокостью и корыстолюбием.

Том изо дня в день наблюдал, как бережно Аннабель укутывала обед для своего супруга, и как белела в её руках глиняная чаша, украшенная узором из алых маковых цветов. Он видел, как робела несчастная женщина, протягивая мужу эту чашу, и как тот с бранью швырял заботливо приготовленные яства наземь и поднимал на нее руку. В те страшные минуты Тома сковывал малодушный страх: он не находил в себе смелости заступиться за Аннабель и лишь прятался за своим прилавком, оставаясь безвольным свидетелем этих бесчинств. Сердце травника обливалось кровью; он грезил наяву, что принеси она эту чашу ему, он расцеловал бы её руки в знак вечной благодарности и никогда не позволил бы скорби коснуться её лика. Но вся его великая любовь выливалась лишь в робкое приветствие: «Доброго дня вам, госпожа», на что он получал тихий ответ: «Доброго дня и вам, господин».

К этим-то братьям и держал путь Аттар, уповая, что на западном рынке они явят ему спасение. Кто-то из двоих точно сумеет пролить свет на его тайну: травник разгадает целебные свойства настоя, а парфюмер узнает диковинный аромат цветов. Быть может, подлинная разгадка его участи и впрямь томилась на дне этой маленькой склянки.

Пока путник предавался воспоминаниям, над бескрайней пустыней неспешно поднялось багровое солнце. Дневной зной тотчас вступил в свои права, и сухой песок под копытами кобылицы стал обжигающим и острым, точно толченое стекло. Аттар поплотнее укутал лицо походной тканью и накрыл спину своей верной лошади плотной белой попоной, дабы помочь бедному животному перенести ярость дневного пекла. К счастью, Аттар исстари умел читать по звездам, и еще до того, как утренняя заря погасила небесные светила, он успел верно наметить свой маршрут через зыбучие барханы.

Под палящими лучами дневного светила пустыня являет путникам чудные иллюзии, зыбкие миражи и оптические искажения, кои делают эти края еще более загадочными и пугающими. В таких безмолвных пределах всегда не по себе тем, кому есть что утаивать от мира и прятать от самих себя. С человеком же честным — и прежде всего пред собственной совестью — у пустыни совсем иной уговор. Пред ним она открыта, и кажется, будто древние пески готовы поведать страннику свои вековые тайны или помочь разгадать потаенные думы его собственной души. В этом одиночестве ты безраздельно предоставлен лишь своему разуму, и отсюда ведут два пути: первый — к просветлению духа, а второй — к еще большему помутнению рассудка.

Аттар же чаял обрести в песках долгожданные ответы. Сидя верхом на кобылице, он внимательно осматривался по сторонам. От невыносимого зноя воздух пред его взором сделался плотным, густым и горячим — казалось, эти невидимые волны можно потрогать руками или рассечь клинком. Жар тяжелыми ударами обрушивался на его темя. Фляга с ключевой водой покоилась в седельной сумке, укрытая легким белым сукном, дабы хоть немного защитить влагу от ярости солнца. Но жажда не мучила путника; им владело лишь одно яростное желание — поскорее сорвать завесу с тайны.

Кобылица безропотно вела всадника по песчаным увалам, то и дело глубоко увязая своими тонкими ногами в зыбучей массе. Тяжёл и изнурителен был их ход. Они брели так уже много часов, но унылый ландшафт вокруг оставался неизменным. Аттар оглянулся на багровый диск солнца, оставшийся немного позади: оно уже миновало зенит и не пекло прямо над головой, склоняясь к закатным рубежам. Но когда путник оборачивался, ему чудилось, будто огненное око неотступно преследует его по пятам. От удушливой духоты и жара голову Аттара вновь пронзила жгучая боль, разум его помутился, и он камнем рухнул со взмыленного седла прямо на раскаленный песок.

Кобылица от испуга взвилась на дыбы и пронзительно заржала. От этого трубного звука Аттар очнулся и распахнул глаза, но взору его предстала не залитая зноем пустыня, а прохладная ночная степь. Он в растерянности огляделся по сторонам: верная лошадь стояла подле него, а в ночной дали смутно проступали колеблющиеся очертания. То был караван всадников. Рассудив, что пред ним могут быть те самые разбойники, что совершили нападение в роковую ночь, Аттар единым махом взлетел в седло и вихрем помчался в ту сторону. Не щадя кобылицы, он яростно погонял её, хватаясь за этот призрачный шанс вернуть утраченное прошлое.

Однако очертания чужого отряда не становились отчетливее. По мере того как кобылица настигала их, силуэты начали размываться, дрожать и в одно мгновение рассыпались пред ним, точно серая пыль под порывом ветра. Налетевший морок растаял. Аттар резко натянул поводья и осадил лошадь. Бедное животное было загнано и совершенно обессилено; всадник взглянул на её морду и содрогнулся — кобылица тяжело, прерывисто дышала, и из её приоткрытого рта вырывался хриплый, болезненный стон.

— Великие силы, сколько же часов я безжалостно гнал её? — с раскаянием подумал путник, чувствуя, как рассудок его окончательно застилает туман.

Охваченный стыдом, Аттар поспешно соскользнул наземь, взял захрипевшую лошадь под уздцы и побрел пешим, увлекая её за собой. Но куда именно вел его этот призрачный путь, он теперь не ведал и сам.

Небесный свод оставался темен — ни единой звезды не проглядывало сквозь плотную пелену, а с верного маршрута путник сошел, ослепленный погоней за призрачным караваном. Даже луна, казалось, лишилась своей прежней силы и освещала его стезю с неохотой; всё вокруг сделалось тусклым, зыбким и полным мрака. Тогда Аттар побрел наугад, вверив свою долю провидению. Устремив взор к невидимым небесам, он негромко произнес:

— Доверюсь Тебе, Всевышний. Я ведаю, что у Тебя есть Свой предначертанный план на мой счет. Веди меня сквозь эту тьму!

Но ландшафт оставался неизменным. В этом блеклом, умирающем лунном свете бескрайние пески казались живыми; они таинственно мерцали, точно шептали древние забытые предания на своем безмолвном песчаном наречии. Слабый ветер, едва шевеливший гребни барханов, рождал шорохи, подобные тихим голосам призраков. Аттар замер: слуха его коснулась чудная песня. Она отдавалась глухим эхом и точно разносилась по всему ведомому миру, укрывая собою каждую песчинку. Путнику на миг померещилось, будто этот напев издает само лоно пустыни.

Однако то было иное колдовство. Тот ласковый голос он уже слышал прежде, и таинственная речь была знакома его сердцу, равно как и дивный взгляд… Но отчего же ныне, когда он смыкал веки, пред ним более не соткались её изумрудные очи? Смешавшись и нервно оглядываясь по сторонам, силясь разгадать, откуда льется эта песнь, Аттар почувствовал, как голова его вновь закружилась. Перед глазами плыла удушливая серая завеса. Одиночество пустыни давило на него, и несчастному казалось, будто он уже целые эпохи и тысячелетия скитается по этим проклятым пескам, не в силах отыскать спасительный исход.

Охваченный яростью и бессилием, Аттар вновь рухнул на остывающий ночной песок. Он судорожно запустил пальцы в зыбкие крупицы, пытаясь ухватиться хоть за что-то осязаемое и реальное в этом мире морока. Земля уходила из-под ног, всё кружилось в безумном танце. Смыкая веки, он с мольбой прошептал в темноту:

— Где же ты?..

Но ответа не последовало. Чудная песня оборвалась, и все звуки вокруг принялись затихать, угасая один за другим. И в этот миг сомнение черной змеей зашевелилось в его груди. Теперь он не был уверен, что ночное видение несло ему благо. Что, если именно эта дева повинна во всех его несчастьях, а он, точно глупый мотылек, сам прилетел на этот призрачный свет навстречу погибели?

— Что ты за проклятие такое… — едва слышно выдохнул он, видя пред собой лишь непроглядную тьму.

— Не бойся меня, — прошелестел нежный шепот в ответ.

Аттар рывком открыл глаза. Теперь он зрел её изумрудный взгляд наяву — дева стояла пред ним, осязаемая и настоящая, и разум его не был омрачен безумием. Всё вокруг еще зыблилось и плыло, точно в тумане, и он никак не мог разглядеть её лик почётче, дабы запечатлеть в памяти хоть малую малость. Язык его онемел и не повиновался воле; он отчаянно пытался вымолвить вопросы о той роковой ночи, но из груди его вырывалось лишь невнятное, глухое мычание. «Что же она сотворила со мною?» — в ужасе крутилось в его мыслях. Теряя последние силы, он бессильно опустил голову на песок. И, угасая, путник увидел её тонкую ладонь, которая ласково гладила его по колену, пока сама дева тихо нашептывала что-то на своем древнем, дивном наречии…

Глава 5. Там на западе

Покои, где очнулся путник, являли собою тихий оазис умиротворения, где само время, казалось, замедляло свой извечный ход. Стены были обтянуты мягким, хранящим тепло сукном, словно бережно обнимавшим всё пространство комнаты. Яркий солнечный свет струился сквозь широкое окно, вырезанное в виде дивного витража из сотен разноцветных стекол, отчего на выбеленном полу дрожали и мерцали пестрые, радужные узоры. Убранство комнаты было простым, но изысканным, безмолвно отражая благородный нрав хозяев этого дома. На дубовом столе покоилась раскрытая старинная книга о целебных травах, и поля её были густо покрыты записями, сделанными чьей-то торопливой рукой. В углу же высился почтенный книжный шкаф; казалось, он хранил в себе тысячи и тысячи мудрых томов. Потолки в палате были высоки, и шкаф уходил к самым небесным балкам, оставляя лишь тонкий просвет под кровлей. Воздух в доме был напоен густым, бодрящим ароматом свежего кофе, приносившим с собою дивное чувство уюта.

Аттар пробудился от этого благоухания и плавно поднялся со своего ложа. Он обнаружил, что лежит в дорожных брюках, но без рубахи; та, белая как чистый холст, висела на стуле подле окна, и витражные блики окрасили её ткань во все цвета радуги. Облачившись в неё, путник направился к резной лестнице, что вела на нижний ярус дома, где кофейный аромат становился еще гуще и слаще.

Аттар медленно спустился в поварню и опустился на стул у стола. Окна здесь были обычными, из прозрачного стекла, и оттого комната была залита чистым утренним светом. Путник безмолвно принялся наблюдать за хозяином дома — нынешним утром тот хозяйничал в одиночестве. Его гостеприимный знакомый Том уже нес к столу две исходившие паром чаши с ароматным питьем. Аттар чувствовал себя покойно и безмятежно в этих стенах, ибо не раз в былые годы находил здесь приют после долгих странствий.

— Уже дня три миновало, как ты отсыпаешься под нашей кровлей, — со смиренной и доброй улыбкой промолвил Том, придвигая чашу.

— Дня три… — эхом отозвался Аттар, и сердце его сжалось от нехорошего предчувствия.

— Быть может, теперь ты готов поведать мне хотя бы малость? — ласково спросил травник. — Ведь я обнаружил тебя без чувств у самых ворот Валдиза.

— Чуть позже, друг мой, — тихо ответил путник, качнув головой. — Я и сам покуда не властен уразуметь, что за напасть приключилась со мною в песках. Помню всё смутно, точно сквозь серый туман.

— Что ж, не стану неволить. Давай тогда разделим утреннюю трапезу, а после поспешим в мою лавку на рынок. Поищем среди моих запасов нужные снадобья и коренья, они вернут тебе крепость духа и просветлят разум, хотя бы самую малость.

— Точно! Травы! — воскликнул Аттар, и глаза его лихорадочно блеснули.

Он порывисто потянулся рукой к поясу, но ладонь его встретила лишь пустоту — заветной сумки на месте не оказалось. Встревоженный путник принялся расспрашивать Тома, обнаружили ли у городских ворот подле его тела хоть какое-то добро: походный мешок, кобылицу или дорожные вещи. Том печально опустил взор и поведал, что Аттар лежал на песке в полном одиночестве. Свиток и кобыла, быть может, и были при нем, но увы! Вместе с нынешним изобилием и жаждой наживы на западных рынках расплодилось великое множество лихих людей и карманных воров. Они без зазрения совести грабят ныне даже вооруженные купеческие караваны, а уж одинокий, бездыханный путник и вовсе был для них легкой добычей.

— Стало быть, всё украдено под чистую? — с горечью спросил Аттар.

— Не хотелось бы мне произносить эти горькие слова, но, верно, так оно и есть. Искренне жаль твою добрую кобылицу… — тихо отозвался Том.

— Лошадь мне жаль, и то правда, но стократно больше я сокрушаюсь о потерянной сумке!

— Что же ты за хозяин такой, — возмутился травник, и брови его сурово сошлись на переносице, — если жизнь верной бессловесной твари и друга ставишь ниже какой-то кожаной сумы?

— Дело вовсе не в том, что я ставлю её ниже, — поспешил оправдаться Аттар, — а в том, ради чего я держал столь опасный путь в ваши края. Я ведь шел на запад лишь ради тебя и твоего брата, уповая, что вы поможете мне. А в той сумке таилась главная загадка.

— Так говори, в чем твоя беда! Разумеется, мы с Фордом приложим все силы, дабы помочь тебе. А коли сами окажемся бессильны, так отыщем в Валдизе того, кто сдюжит. Мы здесь, на великом рынке, все связаны крепкими узами. Коли надобен лучший лекарь — найдем лекаря, коли знаток мясного дела — позовем мясника, да хоть наемного убийцу из тайного братства тебе сыщем, только замолви слово!

Аттар мягко улыбнулся, и на душе его потеплело от искренней заботы друга. Он был бесконечно благодарен Тому и его брату за каждую ночь, что некогда провел под их гостеприимным кровом, и ныне эта верность тронула его до глубины сердца. Путник неспешно отпил глоток горячего, бодрящего питья и отведал местной сладости, приготовленной из меда и колотых орехов. Хозяин дома тем временем наспех осушил свою чашу и поторопил гостя. Оставив недоеденную трапезу, они принялись поспешно собираться в дорогу, держа путь к рыночной лавке в надежде отыскать там исцеление от неведомого недуга.

Аттару не давал покоя тот заветный флакон с неведомым отваром; можно было смело молвить, что в эти часы он и вовсе зациклился на нем. Путник без конца прокручивал в уме картины той первой ночи в зыбучих песках, но и всё то, что приключилось вслед за нею, ныне казалось ему обманчивой иллюзией, едва уловимым маревом. Чудилось, будто эти обрывки памяти принадлежали вовсе не ему, а какому-то чужому, безвестному человеку. Аттар не мог взять в толк, отчего он внезапно стал забывать эти ночи, и отчего само знание о собственном «я» неудержимо ускользало от него. От подобных мыслей путник содрогался, и жуткий хлад подступал к его сердцу. Ведь он очнулся на голой земле у чужих городских ворот, на самом краю гибели, и если бы не старый товарищ Том, что было бы с ним тогда?

Тягостные думы угнетали и изводили его, но Аттар заставил себя собраться с духом. Он накинул на плечи свой походный темный плащ, а легкую защитную ткань, которой укрывался от бурь, просто повязал на пояс — здесь, на процветающем западе, в ней не водилось особой надобности.

Аттар замер на крыльце, дожидаясь хозяина дома. Том тем временем бережно и неторопливо закрывал свое жилище на несколько тяжелых врезных замков. То были могучие ворота — массивные, кованые, из черного железа, и на их холодной поверхности красовался дивный узор из искусно выбитых маковых цветов.