Песнь пустыни. Книга Первая

— Право ты имеешь, — отрезал Боригар, — но память твоя лжет! Ты зарубил полдюжины врагов в той сече и сам пал, истыканный стрелами их лучников, после чего бежал с поля боя верхом на раненом коне. Или всё было не так?

— Нет! — твердо молвил Аттар. — Я не губил ничьих жизней. Я держал путь в соседнее поселение, дабы отвезти заказы моей семьи. Если почтенный совет позабыл, моя семья исстари варит целебные масла и торгует ими. Мы купцы, а не воины! В песках на мой караван напала шайка разбойников, пожелавших отнять товар. Дальше всё как в тумане… Но я отчетливо помню своего верного скакуна, зыбучие пески и жгучую боль от стрел. Помню, как сам вырывал наконечники из плеча, но не мог дотянуться до тех, что застряли в спине. Помню свою кровь. Но твой отряд, Рамзи и твое поручение — всё это чуждо моему разуму!

— Мне надоели эти бредни, Аттар! — вскричал Боригар, и лицо его покраснело от гнева. — Ты воин! Ты был в той вылазке по моей воле и не один! Смирись с этим и живи дальше. Ибо если всё было иначе, откуда бы нам знать о твоих ранах?

Аттар оторопел. В его мыслях, точно набатный колокол, забился один-единственный вопрос: «Откуда?» Он умолк, силясь воскресить в памяти ту роковую ночь. Перед его мысленным взором вновь раскинулась темная бархатная ткань небосвода, богато расшитая алмазной россыпью звезд. Там плыла луна, подобная серебряной монете, брошенной в бездну, дабы освещать пустынную даль. Он вспомнил угасающие очи своего скакуна, вспомнил частый стук собственного сердца… и более ничего. «Неужто больше ничего?!» — с затаенным ужасом спросил он самого себя.

— Что еще ты помнишь? Говори! — Боригар коршуном набросился на него и мертвой хваткой вцепился в ворот его рубахи.

— Ничего, — строго и холодно отчеканил Аттар, решительным движением разжав пальцы старца.

В ярости старейшина указал ему на дверь и прогнал вон из палаты совета. Едва тяжелые резные створки захлопнулись за спиной Аттара, как за ними разразился бурный, встревоженный спор — до него долетали громкие, полные страха крики знати. Рамзи остался внутри, а Аттар поспешил прочь из этого проклятого места.

Спускаясь по лестнице на нижний ярус, он приметил дверь, из-за которой ранее доносился отчаянный детский плач. Ныне она была слегка приоткрыта. Заглянув в щель, Аттар увидел убогую каморку: там стояла маленькая постель, похожая на детскую колыбель, а единственное окно было наглухо заколочено серыми досками. На земляном полу, съежившись подле кровати, сидел маленький мальчик.

Аттар осторожно толкнул дверь рукой, и та жалобно заскрипела. Дитя вздрогнуло от страха и глубже забилось в темный угол комнаты.

— Не бойся меня, — поспешил успокоить его Аттар, смягчив голос. — Я не причиню тебе вреда. Я не такой, как они.

— Все вы одинаковые, — едва слышно прошептал мальчик, глядя на него полными слез глазами. — И ты такой же…

— Хочешь, я отыщу твоих родителей, дабы они забрали тебя из этого мрачного места? — ласково спросил Аттар, присаживаясь перед дитятей. — Где твой родной дом, малыш?

— У меня больше никого нет на всем белом свете, — тихо промолвил мальчик и горько опустил голову.

— Отныне у тебя есть я, — с теплой улыбкой отозвался путник. — Я твой новый друг, и зовут меня Аттар. А как твое имя?

Мальчик медленно поднял взор, и Аттар оцепенел от ужаса: очи ребенка были затянуты безжизненной белой пеленой, а зрачки совсем лишились цвета, оставив лишь угасающий оттенок голубых глаз. Они уподобились двум блеклым слепым жемчужинам… В то же мгновение по земляному полу пронесся леденящий душу ветер. Аттар ощутил его особенно остро, ведь он оставил свои сапоги у порога чертога. Стоя босыми ногами на холодной земле, он воочию узрел, что этот порыв не был обычным сквозняком. Воздушный поток, точно живая змея, скользнул мимо лодыжек Аттара и устремился прямиком к стопам незрячего дитя.

Мальчик затрепетал и принялся нашептывать странные, едва слышные речи. Одни слова были рождены на родном наречии Аттара, другие же казались совершенно чуждыми и древними. С великим трудом он сумел разобрать лишь обрывки этих таинственных заклинаний: «Пустынный ветер…», «Проливая кровь…», «Там, где цветут фиалки…» — остальное же потонуло в неразборчивом шепоте.

Внезапно колдовской ветер утих, оставив их в покое, и дитя вновь распахнуло веки. На Аттара глядели ясные, живые глаза — невиданного, пронзительно-зеленого оттенка. Цвет их был…

«Изумруд!» — вспыхнуло в сознании Аттара. Он тотчас вспомнил завораживающий взгляд той прекрасной девы, что явилась ему среди ночных песков.

Охваченный суеверным страхом, путник поспешно покинул каморку и бросился вон из проклятой обители старейшины. Обувшись наспех, он бежал прочь. На обратном пути к своему жилищу он без конца прокручивал в уме пророческие слова слепца. Теперь, когда перед ним вновь предстал этот колдовской цвет, Аттар отчетливо вспомнил напевную речь светловолосой незнакомки в пустыне. Звуки, что шептала она над его израненным телом, были точь-в-точь похожи на таинственные речи мальчика. Но какая сила связала дитя из подземелья и деву из зыбучих песков, он постичь не мог.

Глава 3. Поиски

Тяжкие, смутные думы одолевали Аттара по дороге к родному крову. Масла в огонь его мысленной агонии подливала не только зловещая беседа со старейшиной, но и чудная встреча с запертым впотьмах отроком. Да и таинственная дева из ночных песков не шла у него из головы… Вопросов в его сердце рождалось всё больше, ответов же, как назло, не находилось вовсе. От этих ли горьких размышлений, или по иной неведомой причине, но Аттару внезапно сделалось худо: голову пронзила резкая, ослепительная боль, заставившая его зажмуриться и застыть на месте.

В тот миг он находился на площади, неподалеку от заброшенной Старой мечети. Старой её нарекли оттого, что люди давно покинули её стены, и она совсем обветшала от времени и бурь. Ни одна живая душа не переступала её порога с самых дней его детства; Аттар и сам не смог бы припомнить, когда в последний раз видел в тех стенах хоть кого-то. Сказать по правде, истинная вера в Шилими давно пошатнулась — ныне она держалась лишь на земной власти да на страхе перед сильными мира сего. А власть здесь измерялась лишь золотом.

Нельзя было назвать Шилими зажиточным городом, но людской род в нем был строго разделен на сословия, и сильные мужи из высшего круга никогда не забывали напоминать простым жителям об их скромной доле. Все богатеи этого края принадлежали к городской знати, и их почитали как существ высшего порядка, избранных судьбой. Однако мало кто из них достиг процветания собственным умом или праведными трудами — в большинстве своем то были преемники, коим предки из поколения в поколение передавали накопленные богатства. Так в городе и остались лишь надменные господа, столь кичливые в своем высокомерии, что порой они приравнивали себя к бессмертным богам.

Большая же часть жителей Шилими состояла из простых и честных тружеников. Кто-то держал скромную лавку под навесом, кто-то рубил мясо на рынке, а иные шли в услужение к богатым домам. Много было разной работы, но именно тяжелым и безропотным трудом весь этот люд добывал хлеб для своих семей и детей. К этому честному сословию принадлежал и сам Аттар.

Гнездо его рода находилось на противоположном конце города — как раз там, где он и очнулся нынешним утром. Жилища в этой части Шилими были сложены не из дерева, а из грубого камня. Дверей по древнему обычаю здесь ни у кого не водилось: проемы закрывали лишь тяжелыми суконными заслонками да плотными ставнями, дабы уберечься от песчаных бурь, ведь эта окраина более других страдала от ярости пустыни. Но дверей не было еще и оттого, что здешний люд исстари славился своей простотой и великим гостеприимством. По вечерам, проходя мимо этих скромных хижин, путник всегда мог услышать ликование и радостный смех, струящийся из каждого окна. В этой части города всем сердцем любили привечать странников, и в каждом доме большие застолья и радушие почитались за священный долг.

Семья Аттара исстари принадлежала к купеческому сословию и владела собственным тайным промыслом. Об их искусстве и секретах мастерства в здешних краях ходили настоящие легенды. Из самых дальних земель люди часто заказывали именно их целебные притирания, а уж западная часть великой пустыни и вовсе была восхищена их дивной работой. Со временем род Аттара наладил прочные связи, поставляя благовонные масла и редкое сырье в те далекие западные края. Аттар же, как самый молодой, сильный и выносливый в роду, вызвался сам возить эти дорогие грузы через пески.

Путь его неизменно пролегал за могучие стены Сеннта. Готовясь к дороге, он седлал своего верного скакуна, крепил к седлу тяжелые мешки да плетеные корзины с заказами и держал шаг к главным воротам. В те времена, дабы покинуть город или вернуться под его сень, каждому путнику требовалось иметь при себе разрешительную грамоту, скрепленную печатью самого старейшины. И во всем их большом роду лишь Аттар владел этим свитком, ибо он один дерзал уходить за городские рубежи.

Семья его, по древнему обычаю, была велика, и все родичи селились в соседних домах, буквально в одном шаге друг от друга. Во главе рода стоял его отец Аранаг — муж строгого и сурового нрава, стремившийся всё вокруг держать под бдительным присмотром своего ока. Был он человеком старой, закаленной ковки, что читалось в каждом его движении и слове. Аранаг свято чтил заветы предков и возлагал великие, порой непосильные надежды на плечи своего младшего сына.

Матушка же Аттара, напротив, была на редкость спокойной и благородной женщиной. Густые темные кудри обрамляли ее кроткий лик, и Аттар уродился лицом точь-в-точь в нее. Про такие натуры исстари говорили: «женщина с великим сердцем». Все в округе любили и искренне почитали Ганну за ее безграничную заботу. Она всегда была надежным щитом для своего сына, укрывая его от отцовского гнева, и так же, как Аранаг, всем сердцем желала мальчику счастья.

И всё же Аттар оставался одинок — неизбывно одинок даже посреди шумной родни и близких людей. В каждой каменной хижине на этой гостеприимной улице его хорошо знали, да и сам он ведал по именам всех соседей, но истинного родства душ с ними не чувствовал. Спасаясь от этих тягостных мыслей и вечной душевной тесноты, он частенько уезжал за стены Сеннта безо всякого дела, просто ради того, чтобы побыть наедине со своими думами. Иногда он брал коня, а иногда пускался в путь пешим. Он облачался в свой походный черный плащ, укутывал голову легкой тканью, оставляя открытыми лишь пронзительные, полные глубокой думы карие глаза, и безмолвно уходил в бескрайний мир пустынных раздумий.

Однако у судьбы всегда свои предначертания, кои, к несчастью для смертных, редко сходятся с их собственными упованиями. Черной вехой в памяти Аттара осталась та страшная битва у стены Сеннта. Тогда пало великое множество его добрых знакомых — тех самых парней, с кем он некогда коротал вечера за одним столом и преломлял общий хлеб. Безжалостно и много их тогда полегло. Молодые, полные жизни юноши — ровесники его самого и его братьев — безвременно ушли в чертоги смерти. Из всех, с кем Аттар водил близкую дружбу в те годы, уцелел один лишь Рамзи, и спасение его казалось чудом, граничащим с колдовством. Ратники Шилими отстояли стену и выиграли тот бой, но цена победы превзошла всякую меру. И всему виной была ненасытная жажда власти, коей вечно мало подвластных земель для господства. Старейшина Боригар раз за разом намеренно толкал города к кровопролитию: он устраивал дерзкие вылазки у самых рубежей соседних владений, дожидаясь, пока те рассвирепеют и первыми ударят по стенам Шилими.

Аттар брел по улице, и пред его мысленным взором оживали те трагические дни. Он вновь видел, как безутешно плакала соседская мать над телом своего взрослого сына, коего привезли из похода бездыханным и страшно изувеченным. Этот истошный вдовий крик до сих пор звенел у него в ушах. И запах… Тот въедливый, удушливый запах безнадежности, бессилия и рабского покорения чудовищам в человеческом обличье. Аттар знал: не так страшны порождения тьмы, какими их малюют в древних сказках, как страшны люди, чьи злодеяния осознанны и хладнокровны. Столько невинных душ страдало от безумных приказов и наговоров старейшины Боригара! Но едва ли не больше было тех, кто почитал деяния тирана за великое благо и приравнивал его к божествам. В слепоте своей они верили, будто лишь Боригар дарует им безопасность и самую лучшую жизнь за каменными стенами города.

Внезапно земля ушла у Аттара из-под ног, голова закружилась, а в ушах раздался пронзительный, нарастающий писк, слышный ему одному. Теряя сознание, он рухнул навзничь, в последний миг успев ухватиться за обветшалый забор Старой мечети. Судорожно дыша, он принялся слепо шарить в поясной сумке, пытаясь нащупать целебные снадобья, как вдруг сквозь пелену боли его вернул к яви знакомый голос. То был чистый, серебряный голос девы из ночной пустыни.

Аттар рывком поднялся на ноги, сердце его бешено забилось. Он дико озирался по сторонам, силясь отыскать взглядом таинственную спасительницу, но вокруг простиралась лишь пустая, залитая зноем площадь. Он не видел ее, не осязал, но дивный шепот всё еще вибрировал в воздухе. Вдруг прямо к его босым ногам с мягким стуком упала склянка с темным травяным настоем. Путник насторожился: это снадобье не принадлежало ему и было приготовлено не по рецептам его рода. И всё же, повинуясь неведомому велению, он поспешно подобрал стеклянный сосуд и переступил порог заброшенной мечети, ища укрытия в ее прохладной полутьме.

Для Аттара вера всегда оставалась святыней. Он хранил её в сердце наперекор всему, но уповал вовсе не на земную мощь старейшины или его корыстных прихвостней. Нет, он верил во что-то бесконечно большее, и древние стены мечети не были для него главным. Аттар верил во Всевышнего, которому не нужны рукотворные храмы, церкви или святилища. Путник был твердо убежден, что Творец пребывает повсюду и в каждом живом дыхании — даже там, где люди давно забыли Его имя. Ибо Он по милосердию Своему не способен оставить или позабыть Своих детей.

И стоило Аттару переступить порог этого полуразрушенного, ветхого здания, как на душу его снизошел чудный, давно не ведомый покой. Изнуряющая боль в голове утихла, а зловещий писк рассеялся без следа. Его точно пробудил ото сна тот таинственный голос.

Аттар медленно вращал в пальцах баночку из темного стекла, плотно закупоренную деревянной пробкой и бережно перевязанную у горлышка грубой бечевкой. Сквозь темные стенки сосуда угадывалась густая жидкость, на дне которой, казалось, покоились частицы каких-то сухих кореньев и трав.

— Похоже на целебный отвар, — тихо промолвил он.

Повинуясь любопытству, он потянул за пробку, желая вдохнуть аромат неведомого лекарства. Едва сосуд откупорился, как воздух наполнился нежным, благоуханным запахом цветов. Аттар в растерянности замер: сколько бы он ни силился, он не мог узнать этот аромат. В его родных выжженных краях подобные цветы никогда не росли и не ведали здешнего солнца.

Вдыхая это чудное благоухание, он медленно брел по заброшенной мечети. Сквозь разбитые, обветшалые окна прорывались яркие, золотые лучи полуденного солнца. От неспешных шагов путника с пола поднимались серые песчинки и вековые пылинки, принимаясь водить свой беззвучный, медленный танец в полосах света. Аттар остановился и прикрыл глаза.

В то же мгновение в его сознании живым видением возникла она. Та самая прекрасная дева, что явилась ему в грозную ночь на холодном песке сиротливой пустыни. Он не спешил размыкать веки, желая как можно дольше удержать этот призрачный образ и во всех подробностях воскресить в памяти дивный лик. «Кто же она на самом деле?» — раз за разом оборачивался в его мыслях безответный вопрос. Лик незнакомки нимало не походил на лица здешних женщин — ни из его родных кварталов, ни из далеких западных поселений. А быть может, всё это лишь чудной морок? Быть может, израненный разум сам породил это прекрасное видение в бреду и агонии наступающей кончины?

Аттар печально качнул головой и разомкнул веки. Волшебный морок рассеялся. Он бережно спрятал загадочную склянку в поясную сумку, к остальным своим притираниям, и поспешил покинуть прохладную сень Старой мечети, возвращаясь на залитую солнцем улицу.

Голову вновь пронзила тупая, жгучая боль. В разуме путались обрывки воспоминаний — нет, не о дивной деве, но о той роковой ночи в песках. Отчего старейшина и Рамзи в один голос нарекают его ратником? Откуда им ведомо о черных стрелах, пробивших его плоть? И отчего на теле не осталось даже следов былых увечий? Ведомый смутной надеждой, Аттар невольно занес руку за спину, силясь нащупать хотя бы один рубец на месте вражеского наконечника. Пальцы скользили по гладкой, невредимой коже. Ран не водилось, но вопросы множились и терзали душу.

За этими горькими мыслями он и не заметил, как добрел до своей гостеприимной улицы. Вдали, сквозь наступающие сумерки, затеплился огонек — то был ласковый свет из окна отчего дома. Родной кров — не просто камни, балки и стропила. То заветная обитель, до краев наполненная памятью о первых робких шагах, детских падениях и прожитых годах. Бытует присказка, будто у стен есть уши. Нет, у старых стен бьется свое живое сердце и теплится душа, бережно хранящая тайны рода. Но казалось, эти стены помнили всё превратно. Или же память изменяла ему самому?

Подходя к порогу, он различил в проеме суконной заслонки силуэт. То была мать. Дрожащий свет лампы выдавал её великую тревогу. Увидев сына, Ганна испуганно отшатнулась и прерывающимся голосом спешно кликнула мужа. С каждым шагом очертания её лика становились яснее: Аттар отчетливо разглядел горькие морщинки у глаз и скорбный, затуманенный слезами взор.

— Мама… — едва слышно выдохнул он.

Но Ганна лишь безмолвно отвернулась, утирая слезы краем платка, и скрылась в глубине дома. Вместо нее на порог ступил отец. Лик Аранага был суров, точно высечен из серого камня, а в глазах полыхал грозный гнев.

— В моем доме нет места душегубу. Уходи прочь, — отрезал он.

Эти страшные слова прогрохотали над головой Аттара, подобно небесному грому. В ту же секунду Аранаг зашел внутрь и с глухим стуком опустил тяжелую песчаную заслонку отчего дома, отрезав сына от семейного очага.

Аттар остался снаружи, один на один со зноем и тишиной. Разум его оцепенел; он не успел ни осознать этот страшный приговор, ни промолвить слова в свое оправдание. Оглядевшись по сторонам, он заметил, что жители соседних каменных хижин со страхом глядят на него из окон и поспешно заколачивают ставни. До них долетел громовой голос Аранага, заклеймивший его убийцей.

Но ведь Аттар не был душегубом! Он прервал дыхание лишь однажды, там, на холме, и память его твердо хранила знание о том, что более ни одна живая душа не пала от его руки…

— Что же здесь происходит? — прошептал он пересохшими губами и устремил взор к ночному небу.

Он чаял увидеть привычный алмазный ковер звезд, но нынче небесный свод заволокли тяжелые тучи, и сквозь их черную пелену проступали лишь две-три самые яркие, холодные звезды.

Аттар еще раз взглянул на покинутый дом, тяжело и прерывисто дыша. В проеме окна вновь мелькнул силуэт его матери — по-прежнему прекрасной, но бесконечно печальной. И в этом долгом безмолвном взгляде путник прочел всё. Ганна не могла поступить иначе: она сокрушалась всем сердцем, что отец прогнал их дитя, но не имела сил перечить воле мужа, ибо исстари привыкла безропотно соглашаться с главой рода. Взрослый Аттар ведал это и не смел судить её, как бы ни была глубока его обида.

Но тосковал не взрослый муж — плакал ребенок в его израненной душе. Маленький мальчик внутри него никак не мог постичь этой жестокости. Сердце ребенка отказывалось понимать, как родная мать способна отречься от своего ребенка, которого сама вскормила, качала в колыбели и баюкала нежными ночными песнями… Отца и взрослым и ребенком Аттар понять мог. Но мать — никогда.

Почтенного Аранага исстари более всего пекло то, что скажут о нем в округе: будь то соседи по улице, жители города или подданные всего королевства. И, конечно же, его страшил суд самого старейшины, пред чьим именем трепетал каждый в Шилими. Нет, Аранаг никогда не числился среди прихвостней Боригара, но он, как и всякий муж, обремененный заботой о домочадцах, твердо ведал: правителю города не стоит перечить. Все горожане до единого знали о кровавых делах и политических кознях, кои замышлял и безжалостно воплощал в жизнь старейшина; все ведали, как суров он бывает к тем, кто дерзнет ослушаться его воли или коварных наветов. Все знали об этом — и смиренно молчали, покоряясь року. Молчал и отец Аттара.

Сбитый с толку путник еще долго и безмолвно взирал на потемневшее окно отчего дома. Затем он поднял глаза к затянутому тучами небу, беззвучно вопрошая: «Что же я совершил не так?». Он твердо знал, к Кому обращает этот безмолвный призыв, ибо Аттар часто взывал к Творцу. Он искал Его в минуты горькой печали, искал и в часы недолгого радования, коих, впрочем, на его долю выпало куда меньше, чем суровых испытаний. Оттого и вопросы в небесную высь посылались им не с кроткой улыбкой, а с полным непониманием и разбитым сердцем.

Так случилось и ныне. Откинув голову назад и стоя посреди улицы, где он в одно мгновение сделался презренным изгоем и душегубом, Аттар вслух воззвал к Всевышнему:

— Откуда пришла эта напасть? Неужто на пороге смерти я поступил так, как не подобает честному мужу?

Он умолк, силясь разгадать, что именно навлекло на него эти страшные гонения. Ответ казался почти очевидным. Почему почти? Ибо в разуме его боролись две догадки. Сперва он рассудил, будто виной всему то горькое деяние, которое он помыслил навек укрыть в песках пустыни и запереть в самых потаенных глубинах своего сердца. Быть может, он жестоко ошибся, и содеянное им на холме было не милосердным благом, а грехом, разгневавшим небеса? Быть может, он не избавил доброго коня от мук, а безжалостно отнял дарованное ему дыхание? Неужто он сам уподобился беспощадным деспотам в тот роковой миг? Нет, Аттар всеми силами гнал от себя эти дурные думы, убеждая себя в правоте, но путник ведал, что еще долгие годы станет корить себя и сокрушаться о погибшем друге…

Вторая же догадка была куда более запутанной и зловещей. Из головы его не шли вкрадчивые речи старейшины. Боригар ведал слишком много о часах, когда Аттар оставался один на один со своей душой и безмолвной пустыней. Правитель никак не мог очутиться там, равно как Рамзи и его ратники. И уж совсем чудными казались слова о целом отряде и тайной вылазке. Все эти наветы представлялись Аттару безумием, ведь он отродясь не участвовал в военных походах Дома Старейшины — ратные забавы и стратегические игры владык всегда были чужды его мирной натуре. Он спокойно жил под кровом отца и промышлял честной купеческой торговлей. Поднять меч на ближнего, а тем хуже лишить кого-то жизни — на такое он не пошел бы никогда.

Конечно, смертный не может предугадать, как повернется его судьба, и Аттар не ведал, что однажды взмахом клинка прервет дни своего верного скакуна, но то совершилось ради пощады.

— Но что, если и все их речи — тоже правда? — с затаенным ужасом прошептал Аттар в ночную тьму, тщетно силясь вспомнить, что же произошло с ним до того, как черные стрелы пронзили его плоть.

Он крепко зажмурился, силясь пробиться сквозь туман разума и воочию узреть подлинную картину той роковой ночи. Но стоило векам сомкнуться, как во тьме перед ним соткались те самые изумрудные очи. Они глядели прямо на него, глубоко и неотрывно, приковывая к себе весь его внутренний взор. А вслед за этим откуда-то издалека, сквозь завывание бури, донесся тоскливый вой пустынного койота и едва различимый, нежный девичий шепот: «Всё это неправда…».

Аттар рывком разомкнул веки и торопливо огляделся по сторонам. Сердце его бешено колотилось, он замер, надеясь уловить ее присутствие или заметить легкое колыхание черных суконных одежд на пустой площади. Но взору его предстали лишь безмолвные каменные хижины родной улицы, где один за другим угасали ночные огни. Лишь в окне его отчего дома по-прежнему теплился одинокий, тревожный свет.

«Быть может, мне стоит вернуться? Постучать в ставни и поведать им всё как есть?» — промелькнула в его душе слабая надежда, но он тотчас прогнал её, горько усмехнувшись собственной наивности. Ведь он и сам не помнил что тогда произошло с ним…