Песнь пустыни. Книга Первая

Эльвира Аббасова

Песнь пустыни. Книга Первая

«Будь ты кочевником, твой дух

вечно блуждал бы по свету в

поисках ускользающей истины. Но

будь кочевницей я, мой путь

завершился бы в ту же секунду —

ведь весь смысл вселенной я

отыскала бы, просто шагая по жизни

с тобой».

— Эльвира А.

Книга Первая

Песнь пустыни… ты услышишь ее там, где цветут фиалки.

Глава 1. Всадник и конь

Тяжёл и печален был их путь. Аттар ехал верхом на своём верном скакуне, и оба они были изранены и жестоко исколоты стрелами в той злосчастной битве, что осталась позади. Острые наконечники ушли глубоко в плоть, точно злые иглы, но за долгие мили пути боль притупилась. Бывает так, что к исходу долгой дороги старые раны окостеневают, и путнику начинает казаться, будто чёрные стрелы врагов торчали из него всю его жизнь. Кровь больше не лилась горячей струёй, а лишь запеклась вокруг древков тёмно-красными тяжёлыми каплями.

Копыта бедного коня были сбиты в кровь. Бедняге едва хватало сил, чтобы нести собственное бремя, не говоря уже о всаднике. Серебряный лунный свет заливал пустыню, и в этом обманчивом блеске копыта то и дело глубоко увязали в зыбучих песках. Поднимался сильный ветер — предвестник яростной песчаной бури. Он выл и свистел, толкая путников в спину, словно старый суровый погонщик, который торопит их и не даёт упасть. Но силы их были на исходе.

Тогда Аттар соскользнул на землю и ласково придержал коня. Он подошёл к самой его морде, мягко погладил по тёплому носу и заглянул в уставшие преданные глаза. В них, точно в двух чистых озерцах, отражалось бездонное звёздное небо, но за звёздами крылась глубокая, нечеловеческая печаль. Ни одного слова не было сказано в тот миг, да и к чему были слова? Аттар просто прислонился своим лбом к бархатному лбу коня. Целый год этот добрый скакун верой и правдой служил своему хозяину. Он шёл за ним по опасным тропам, бесстрашно выносил его из самого пекла и всегда оказывался рядом, когда бывал нужен.

Всадник смотрел на своего друга с великим сожалением, но Аттар был из тех добрых людей, чьё сердце верило в конечную справедливость мира. Он сам не страшился смерти и теперь видел в ней не врага, а милосердное спасение для своего измученного товарища. Конь тоже не дрожал. В его кротком взгляде Аттар прочёл удивительное понимание и смирение перед роком, какое бывает только у благородных животных, безгранично доверяющих человеку. Говорят, люди боятся смерти по той же причине, по какой малые дети боятся темноты — лишь потому, что не ведают, что скрывается за этой завесой. Но Аттар твёрдо верил: какая бы тайна ни ждала впереди, эта темнота принесёт его другу долгожданное исцеление и покой.

Не отводя взгляда от верных глаз коня, Аттар медленно занёс руку за спину. Едва его ладонь скрылась, в тишине ночи раздался чистый, резкий свист эльфийской стали. Меч пронзил воздух — быстро и милосердно, обрывая земные мучения животного.

Скакун тихо опустился на песок. И в то же мгновение показалось, будто само время замедлило свой ход: песчинки, взметнувшиеся из-под упавшего тела, застыли в воздухе золотой пылью, а великая россыпь звёзд в вышине замерла, оплакивая уход верного друга.

В тот момент он услышал стук собственного сердца — громкий, частый, полный упрямой жизни. А вслед за ним на холм опустилась тишина. Бытует мнение, будто тишину нельзя услышать, ведь в ней нет ни единого звука, но Аттар услышал её отчетливо. То было безмолвие, воцарившееся в его собственной груди и в застывшем дыхании доброго коня. Там, на вершине песчаного кургана, он избавил своего верного товарища от жестоких страданий и мук.

Ни разу до этой горькой ночи Аттар не отнимал ничьей жизни. Все войны и кровопролитные битвы до сих пор обходили стороной ту светлую часть его души, что всегда стремилась к миру и покою. Он всем сердцем не понимал, отчего люди с такой легкостью идут на смертный бой и столь варварски губят чужие дни. Не они дали эту жизнь, и не им, простым смертным, решать, когда оборвется земной срок. Во всех прежних битвах, где ему доводилось обнажать клинок, Аттар лишь оборонялся, защищая себя и тех, кто ему дорог. Он мог выбить оружие из рук неприятеля или нанести легкую рану, но лишить живое существо дыхания — никогда!

В ту ночь он застыл, точно статуя. Казалось, во всем мире двигалась лишь кровь, струившаяся по его мечу, острием направленному в землю. Красные капли одна за другой падали в песок у его ног, окропляя сухую суровую землю. Конь больше не дышал. И всё же путник знал: это не было душегубством, то было истинное благо.

Измученный, с черными обломками стрел в спине, Аттар упрямо двинулся дальше. Ветер завывал в темноте, точь-в-точь как верный пес, который истошно скулит и плачет о кончине своего хозяина и друга. От этого тоскливого воя становилось еще холоднее в и без того студеной ночной пустыне.

Постепенно Аттар погрузился в глубокие думы — то была тихая встреча с самим собой, погружение в то великое безмолвие, где все мирские тревоги отступают, оставляя лишь покой и бесконечный ковер звезд над головой. Да, теперь он брел в полном одиночестве, но свято верил, что его скакун обрел лучший удел в светлых чертогах для верных животных. Взглянув на сияющую россыпь в вышине, путник улыбнулся: ему померещилось, будто в честь его четвероногого друга на небесах затеплилась новая, чистая звездочка.

Однако силы его были на исходе. Не пройдя и мили, Аттар подкосился и камнем рухнул на землю. Он шел по самому гребню, а потому, упав, покатился по крутому песчаному склону вниз. Бедное тело его швыряло во все стороны, и казалось, целую вечность он кружился в этой сухой кутерьме. Обломки стрел с треском ломались, причиняя несчастному лютую боль и вонзаясь еще глубже в раны. Наконец, он замер у подножия холма, едва дыша и перевернувшись на спину.

Он едва находил силы разомкнуть веки. Перед его взором плыл серебряный свет далеких звезд, но сквозь него проступало что-то еще. Глаза Аттара были запорошены пылью; он утер лицо ладонями и увидел ласковое, мягкое сияние, устремленное прямо на него. Откуда-то сверху донесся тихий шепот — нежный, девичий, слов которого он не мог разобрать, но чье ласковое тепло согрело его израненное сердце.

Сквозь прищур он разглядел дивный силуэт. Перед ним стояла дева, облаченная в черные, полупрозрачные одежды, а ее светлые струящиеся волосы в лунном свете казались чистым серебром. В тот самый миг, когда очи его закрылись, в темноте промелькнул ее удивительный, глубокий взгляд.

— Изумруд?.. — едва слышно прошептал он и вмиг погрузился в глубокий, беспамятный сон.

Глава 2. Возвращение домой

Очнулся путник в странных покоях, которые не имели дверей и более походили на просторный шатер, нежели на дом. В толстой каменной стене было вырублено широкое окно, плотно завешанное чистыми холстами. Хозяйка дома, должно быть, повесила их сушиться на солнце, но не решилась выставить на улицу, дабы уберечь от летучей пыли. «Неужто близится буря?» — подумал Аттар. В том не оставалось сомнений. К тому же за стенами дома до него донеслись знакомые голоса — то была родная и понятная его сердцу речь. Сомнения рассеялись: он каким-то чудом вернулся в свой родной город Шилими.

Но как он очутился в этих стенах? Ведь та зловещая пустыня, где он искал спасения от врагов, лежала по меньшей мере в четырех днях пути отсюда.

— Неужто я проспал четыре дня и четыре ночи? — удивленно прошептал он и плавно поднялся со своего ложа.

Рядом стояло большое зеркало, обрамленное ажурной медной рамой. Аттар тотчас повернулся к нему спиной, желая осмотреть свои увечья. Он обнаружил, что облачен в просторную рубаху, белую как свежий снег, однако пуговицы на ней были застегнуты наспех и совсем не в те петли. Оно и не удивительно: если его принесли сюда без чувств, великим благом было уже то, что добрые люди сумели его переодеть. Попытавшись задрать подол, чтобы взглянуть на иссеченную стрелами кожу, Аттар сперва ухмыльнулся неловкой заботе безвестного лекаря, но в ту же секунду лицо его переменилось, а сердце пропустило удар.

На его спине не осталось и следа от недавних ужасных ран.

В глубоком недоумении он опустил рубаху и повернулся к зеркалу лицом. Из медной рамы на него глядел высокий, статный муж с бронзовой кожей, оттенком едва ли уступавшей благородному металлу оправы. Густые черные кудри обрамляли его лицо, а в больших карих глазах все еще застыл ужас той страшной ночи.

— Нет, я ни за что не поверю, будто всё это мне лишь привиделось, — тихо промолвил он самому себе.

Он не мог заставить свой разум поверить, что битва и гибель друга были лишь сном. Ладони его до сих пор отчетливо помнили холодную тяжесть рукояти и то, как клинок взрезал ночной воздух, обрывая преданную жизнь. Подобные вещи не рождаются из пустых фантазий, и память о них не смывается бесследно. Поняв, что вопросов у него теперь куда больше, чем ответов, Аттар решительно направился к выходу.

Стоило ему переступить порог, как яркий солнечный свет ослепил его, а налетевший порыв ветра бросил в лицо пригоршню песка — то бушевали последние, угасающие вздохи бури. Аттар поспешно отступил под кров дома, накинул на плечи плотный плащ из белого сукна и обмотал вокруг головы легкую ткань, укрыв лицо от ярости неба. Лишь теперь, надежно защищенный, он смог выйти наружу.

Город вокруг него был полон предобеденной жизни. Из соседних жилищ доносился звонкий ребячий гогот и мягкие женские голоса — хозяйки то весело смеялись, то с удивлением делились с сестрами последними городскими вестями. Аттар миновал всего несколько домов, когда буря окончательно смирилась и утихла. Жители Шилими принялись открывать тяжелые ставни окон, выходя навстречу вернувшемуся солнцу. Тогда путник сбросил с лица белые ткани и размеренным, чинным шагом направился к чертогам старейшины.

Обитель старейшины располагалась у самых ворот города, на его окраине. Путь туда лежал через просторную площадь, вымощенную желтым кирпичом. В лучах полуденного солнца этот камень отливал чистым золотом, отбрасывая яркие блики и пуская веселых солнечных зайчиков по стенам обступивших площадь домов. Поодаль же, за золоченым мощением, раскинулись узкие плетеные улочки Старого города, где вечно кипела и бурлила жизнь. Странники из далеких краев держали путь в Шилими лишь ради того, чтобы воочию узреть этот удивительный край. Своей неописуемой красотой он был обязан не только древнему зодчеству, расписным коврам, выставленным на продажу, или пестрым платкам, что раскачивались на каждом крыльце, подобно полупрозрачным вуалям. Истинной душой Старого города были его люди.

Здесь, в тесных кварталах, вековыми корнями вросли в землю старинные роды. Под одной крышей порой уживалось до пятнадцати душ — великие семьи, собравшие под своим кровом несколько поколений, ибо таков был священный обычай предков. Главу каждого подобного дома знали, почитали и уважали во всем Шилими, и для каждого сына было величайшей гордостью однажды унаследовать место отца, встав во главе славной династии.

Минуя эти почтенные дома, путник мог наблюдать, как зрелые мужики, пока их жены предавались домашним хлопотам, состязались во дворах в мудреной настольной игре. И то было вовсе не праздное ребячество, но самое настоящее, высокое искусство! То была искуснейшая и сложнейшая игра во всех восточных землях пустыни. Кварталы Шилими издревле славились лучшими мастерами, и порой искусные игроки преодолевали долгий путь из чужих городов, дабы оспорить первенство местных знатоков. Но до сей поры ни один чужеземец не сумел превзойти в этой забаве почтенного дядю Баклая.

Аттар хорошо знал его. В свои восемьдесят лет старый Баклай мог дать фору любому юнцу в роду; он был полон неиссякаемых жизненных сил и благодушия — верно, истинное счастье и впрямь служит залогом долголетия и доброго здравия. Был он невысок ростом, обладал суровым, проницательным взором, но хранил великую мудрость и мягкость к своей родне. Аттар же водил с ним знакомство оттого, что именно на этих улочках рос его названый брат и товарищ детских лет — Рамзи, младший сын Баклая. И хотя сам Аттар вырос в ином конце города, судьба некогда свела мальчишек, подарив им общее безмятежное детство.

Рамзи уродился полной противоположностью своему родителю. Лик его отличался мягкими, благородными чертами, а взор казался открытым и ясным, но за этой обманчивой внешностью порой проглядывала пугающая жестокость. Пока ты дитя, сердце твое всеми силами отворачивается от зла, не желая замечать черноту в тех, кто тебе дорог. Но в Рамзи с малых лет таилось нечто мрачное — то самое семя порока, которое Аттар так отчаянно пытался не замечать в былые годы. Теперь они оба возмужали, и стало невозможно отрицать очевидное: пускай лицом и статной осанкой Рамзи походил на Аттара, точно родной брат, но внутри него все было соткано из совсем иной, темной материи.

Лишь богам ведомо, отчего так разнятся пути двух мальчишек, которые некогда забавлялись одними игрушками, бегали босиком по пыли одного двора и преломляли один и тот же хлеб. Они выросли под одним солнцем, но обрели совершенно разное видение мира и цену человеческой жизни.

Аттар не держал на него обиды, но когда детство безвозвратно миновало, судьба развела их пути в разные стороны. Рамзи не разделял мирных убеждений своего названого брата; он почитал войну за доблесть, а гибель людей — за неизбежное и должное. Аттар же, в свою очередь, глубоко сокрушался сердцем, глядя на товарища, и никак не мог взять в толк, в какой именно миг тот соступил со светлой тропы. Окончательно их дороги разошлись в тот злосчастный день, когда Рамзи вызвался добровольцем на битву при стене Сеннта — грозной твердыне, стоявшей в ста милях от их родных краев. Эта стена веками служила щитом и воротами Шилими, оберегая покой горожан от набегов разбойников и диких племен. В те времена считалось великой честью нести стражу в гарнизоне у стены. Однако Аттар ведал горькую правду: Рамзи шел туда вовсе не ради защиты отчего дома, но дабы безнаказанно вершить самосуд над ратниками чужих земель.

Ведь тех вражеских солдат гнали на убой без выбора и жалости, насильно вырывая из родных семей и мирных жилищ. То были простые люди, которые более всего на свете желали видеть первые шаги своих детей, слышать их робкие первые слова, преломлять домашний хлеб, обнимать любимых жен и просто жить под солнцем. Но вместо этого им суждено было пасть в пыли у чужой стены, которая им вовсе не была нужна — ибо то была не их битва, а корыстная распря жадных до власти владык.

Аттар понимал это всей душой. Он избегал войн не оттого, что в жилах его текла трусливая кровь, но потому, что руки его не были созданы для душегубства. Он не считал себя вправе обрывать нити чужих судеб и красть отмеренное земное время. Аттар знал: сразив лишь одного мужа на поле брани, воин тем самым губит и его безутешную вдову, убивает его нерожденных детей, внуков и весь их грядущий род. Одно-единственное смертоносное движение клинка способно разрушить целое древо жизней, порождая такое людское горе, что порой бывает страшнее самой кончины. Но Рамзи был слеп к этим истинам; он жаждал лишь пролитой крови, звенящего злата и славы. И поныне оставалось великой загадкой, как в столь сплоченной семье, чтившей древние и добрые обычаи предков, вырос столь беспощадный и алчный человек.

Проходя мимо старцев, увлеченных игрой на тихой улочке, Аттар на мгновение переглянулся с отцом Рамзи. В глазах почтенного Баклая путник заметил не привычный счастливый проблеск, а глубокую, затаенную печаль. Они безмолвно и с почтением склонили друг перед другом головы, и Аттар двинулся дальше. На краткий миг в его мыслях вновь ожил образ друга детства, о котором он не получал вестей уже долгие месяцы. «Жив ли он еще?» — промелькнула робкая дума и тут же растаяла без следа.

Дорога его была окончена. Перед Аттаром раскинулся чудесный, цветущий оазис, нимало не похожий на иные кварталы города. На самом краю Шилими, в уединении от прочих жилищ, высился просторный дом старейшины, приметный издалека своей пышностью и ярким убранством. Вокруг него шумели раскидистые пальмы, а в тени их ветвей покоился тихий прозрачный пруд.

Аттар подошел к самой кромке воды и заглянул в глубину, где плавали волшебные рыбы — так они с Рамзи в далеком детстве нарекли диковинных карпов. Величавые рыбы в ярком красно-белом наряде безмятежно кружили в воде, подчиняясь своему неспешному и мирному укладу. Было в этом зрелище некое чудное успокоение: можно было часами стоять на берегу, внимать шепоту ветра и хрустальному переливу струй. В былые годы два мальчика часто сбегали сюда по вечерам, усаживаясь у запретного пруда старейшины, дабы полюбоваться рыбами в лунном свете. Тогда озерная гладь казалась вылитой из чистого мерцающего серебра, а ее безмолвные обитатели выглядели еще прекраснее и отрешеннее от всех земных тревог.

Внезапно Аттар вспомнил один день из ушедшего детства, после которого он стал приходить к пруду лишь в одиночестве. Как-то раз Рамзи тайно выкрал из воды одну из волшебных рыб. Старейшина вскоре проведал о краже, но в тот раз мальчишка отделался лишь легким испугом: рыбу у него отобрали и вернули в родную стихию. Однако в душе Рамзи после того случая будто надломилась какая-то важная струна. Почуяв безнаказанность, он принялся творить новые, куда более дерзкие бесчинства, но теперь уже таился от названого брата. То он умыкнет курицу у соседей, чтобы сбыть её на рынке, то разобьет драгоценную вазу на главной площади…

Забавно было то, что он вовсе не нуждался ни в звенящей монете, ни в чужом внимании — семья его жила в добром достатке, а родители не чаяли в сыне душу, особенно старый отец. Аттар никак не мог постичь этой злой перемены, и порой ему казалось, что он и вовсе никогда не знал своего друга.

Минуло несколько лет, и старейшина Боригар рассудил взять отрока к себе на выучку, дабы исправить его буйный нрав. Почтенный Баклай не стал противиться воле правителя, и Рамзи переселился в этот богатый дом. В городе шептались, будто старейшина растит себе преемника, и в тех речах крылась истина. Боригар разглядел в юноше ту отчаянную, безрассудную жестокость, которой втайне всегда вожделел сам, но для которой его собственному сердцу недоставало дерзости. В Рамзи же этого темного пламени было с избытком.

Стоя у порога, Аттар долго не решался переступить черту. Наконец он протянул руку к тяжелому медному кольцу на двери, но стоило пальцам коснуться металла, как засов дрогнул. Дверь распахнулась, и на пороге возник Рамзи. Ликом он остался прежним, но детская мягкость безвозвратно покинула его — черты лица заострились, став хищными и жесткими. На губах его заиграла улыбка, он шагнул вперед, намереваясь заключить друга в объятия, и воскликнул:

— Наш доблестный воин жив и невредим!

Аттар, однако, отшатнулся и холодно отступил на шаг назад.

— Я не воин, — отрезал он, — и никогда им не буду.

— Ну полно, добродетель, не кипятись! Я лишь пошутил, — Рамзи примирительно поднял ладони.

— Мне не по нраву такие шутки. Особенно из твоих уст.

— Что ж, проходи в дом. У тебя всё равно нет иного выбора, ты ведь и сам это знаешь? — голос Рамзи внезапно переменился, утратив напускное веселье, и он увлек гостя за собой.

В прихожей чертога было тесно и сумрачно. На полу лежал круглый пестрый ковер, уставленный множеством мужских сапог, но среди них не было ни единой женской туфли. В этот дом дочерям вход был заказан: среди горожан обитель старейшины давно пользовалась дурной славой места, где вершатся жестокие дела и проливается кровь. Считалось, что женщине — как существу чистому, светлому и безгрешному — не место среди этой скверны. Мужчины Шилими ревностно ограждали своих жен и дочерей от того мрака, который творили сами. Жители города предпочитали пребывать в сладком неведении. Они верили, что куда лучше жить в покое и не знать о тех ужасах, что творятся за закрытыми дверями, хотя мрак уже подступал к самым их порогам.

Аттар разулся и оставил свои дорожные сапоги у порога, среди чужой обуви. Рамзи безмолвно увлек его за собой сквозь анфиладу длинных, узких переходов, направляясь к лестнице на верхний ярус. Едва они ступили на первые деревянные ступени, как из подвальных глубин донесся отчаянный, полный боли крик мальчишки. Аттар вздрогнул и замер, но Рамзи тотчас грубо дернул его за рукав:

— Иди вперед и не вздумай останавливаться, — процедил он сквозь зубы.

Дальше они шли в тягостном молчании. Верхний ярус чертога являл собою зрелище куда более пышное и богатое. Нижние покои предназначались для челобитчиков и простого люда, здесь же, наверху, вершились судьбы города, принимались знатные мужи и почивал сам старейшина. Стены тут были обшиты деревом, но не простым и потемневшим от времени, какое видят в обычных избах, а гладким, залитым блестящим лаком. На нем висели тяжелые полотна в золоченых рамах, и рамы те, вопреки обыкновению, были отлиты из чистого тяжелого золота. Старейшина Боригар питал пагубную страсть к излишествам и не чурался безвкусной роскоши. По всему коридору в беспорядке громоздились бархатные кресла с золотыми накладками, а под ногами лежали узорчатые ковры, кои в те времена ценились на вес серебра не только в Шилими, но и во всех окрестных землях. В самом тупике высилась двустворчатая дверь, украшенная искусной резной вязью в виде дивных птиц и цветов. Однако Аттар слишком хорошо помнил, что за этой дверью не водилось ни птиц, ни цветов…

Тяжелые створки разошлись, и взору вошедших открылась палата городского совета. В просторной зале кругом были расставлены кресла, на которых восседали знатные мужи Шилими: от богатейших купцов и надзирателей книжных школ до высокопоставленных священников. Посередине же этого людского кольца, точно загнанный в клетку зверь, лихорадочно мерил шагами пол сам старейшина Боригар. Тяжелый, спертый воздух в комнате был пропитан дурным предчувствием — казалось, над городом назревает страшная буря.

Рамзи громко окликнул правителя, прерывая безмолвное ожидание:

— Отец! Он здесь.

— Заходите, дети мои, заходите, — спешно отозвался тот, не переставая оглядываться. — Мы как раз только приступили к совету.

— Отец, — Рамзи шагнул вперед, указывая на спутника, — Аттар был жестоко изранен стрелами всего два дня назад. Но ныне на нем нет ни единого шрама.

Аттар опешил от этих слов и с глубоким подозрением воззрился на названого брата. Все, кто находился в палате, разом обернулись к вошедшему, и лица их исказил суеверный ужас. Но более всего Аттару запомнился лик старейшины. На Боригара было жалко смотреть: в глазах его застыли паника и яростный страх правителя, почуявшего, что в его владениях вершится нечто тайное, неподвластное его воле и законам.

Боригар коршуном подлетел к Аттару и цепкими пальцами принялся бесцеремонно задирать подол его рубахи. Аттар оцепенел. Разум его отказывался понимать, откуда этим людям ведомо о его беде и о ранах, которых теперь не существовало. Решительным движением он вырвал ткань из рук старца, одернул рубаху и гневно воскликнул:

— Откуда вам вообще ведомо, что я был ранен?! Откуда вы знаете, какими были те раны? Не смейте говорить мне, будто всё это — лишь нелепое совпадение!

— Ты имеешь полное право гневаться и требовать ответа, Аттар, — вкрадчиво, точно убаюкивая дитя, промолвил Боригар, тщетно пытаясь вернуть беседу в мирное русло.

— Право? — горько ухмыльнулся Аттар, смерив совет презрительным взглядом.

— Ну разумеется, ты в своем праве, — голос старейшины сделался вкрадчивым и леденящим, а на губах змеей промелькнула улыбка. — Но у нас прав куда больше. Надеюсь, твой разум еще способен это осознать?

Аттар совладал с собой и безмолвно, погруженный в глубокие думы, опустился в кресло у окна. Мужи совета переглянулись и уставились на своего правителя, ожидая от него решительных действий. Старейшина с грозным видом сел за стол подле Аттара и твердо произнес:

— Ты был на поле битвы несколько дней назад, бок о бок с Рамзи и другими моими ратниками. Я послал вас в тайный дозор, но враги уже поджидали отряд в засаде. А сейчас не могу понять, как и через кого, но о вашем пути проведали недоброжелатели и устроили подлое нападение.

— Я помню те часы совсем иначе, — ответил Аттар, устремив на него спокойный взгляд. — Имею ли я право на свою правду?