Я НЕ ВАША

Наташа понимающе улыбнулась и подняла свою чашку: — Иди. Только телефон держи включенным. Посмотрим, сколько минут эти двое выдержат, прежде чем начнут выглядывать из-за позолоченных решеток площади.

Я вышла на улицу. Осенний Нанси дышал простором, свежестью и звонкой, чистой свободой.

Я спустилась по каменным ступеням подъезда и толкнула тяжелую входную дверь.

Холодный, чистый осенний воздух Нанси мгновенно ударил в лицо, смывая тяжелый, наэлектризованный дурман кухни, где еще полчаса назад звенели от напряжения два двухметровых гиганта.

Я зашагала в сторону площади Станисласа. Каблуки мерно стучали по брусчатке Grande Rue, мимо проплывали витрины антикварных лавок, террасы кафе с ароматом жареного миндаля и свежих багетов. Обычный, теплый, земной полдень европейского города. Но стоило мне закрыть глаза, как под этим привычным слоем начинала пульсировать совершенно другая реальность.

Я пересекла триумфальную арку Эре и вышла на залитое мягким солнцем пространство Place Stanislas.

Золоченые кованые решетки Жана Ламура ослепительно сияли на фоне охристого песчаника ратуши и Оперы. Струи фонтана Нептуна с глухим плеском разбивались о бронзовые чаши. Площадь жила своей неторопливой жизнью: студенты с книгами сидели прямо на каменных парапетах, пожилые пары неспешно прогуливались под кронами подстриженных платанов.

Я подошла к ажурной золоченой арке фонтана и оперлась ладонями о холодный полированный известняк ограды.

Только сейчас, оставшись абсолютно одна, я позволила себе выдохнуть и наконец свести воедино всё, что узнала за эти дни — без страха, без паники и без чужих подсказок.

Картина обрела четкие, строгие очертания:

Суть их природы: Они — не просто сказочные «добро» и «зло». Это две колоссальные, древние системы, которые веками пасут человечество. Свет удерживает порядок через чувство вины, смирение и отказ от собственного «я». Тьма держит людей на крючке через животный страх, гордыню и разрушительные страсти. Но обе эти силы существуют за счет человека. У них нет прямого права ломать физический мир без нашего согласия.

Почему именно я: Единственный подлинный источник созидательной силы — это сам человек, его свободная воля и сознательный выбор. Я не умерла под наркозом на седьмом этаже Брабуа, я вывалилась из их стандартного протокола и сказала обеим сторонам прямое, жесткое «нет». Я стала «слепой зоной», нейтралом — той редчайшей брешью в системе, которую они не способны подчинить силой.

Почему они не отступают: Триста лет назад Маргарита Дюбуа сделала то же самое. И они оба помнят ее брусничный платок, помнят ее запах и свой вековой тупик перед ее отказом. Возможно, для Габриэля и Люциана это уже давно перестало быть просто поиском старого тайника. Возможно, я стала для них личным вызовом — женщиной, которая посмела выставить их обоих за дверь и заставила играть по ее правилам.

Я опустила руку во внутренний карман пальто. Пальцы нащупали холодный кованый ключ Маргариты, карточку с часом рассвета от Габриэля и медную пластину с кодом от Люциана.

Все инструменты были у меня. Я могла пойти к Porte de la Craffe прямо завтра на рассвете, набрать шифр 48-12-03, повернуть ключ и наконец узнать, что именно Маргарита оставила после себя за свинцовой пломбой.

Но я не стану этого делать. Не сейчас.

Потому что в ту секунду, когда щелкнет внутренний замок, игра закончится. Карты будут вскрыты, маски сорваны, и это невероятное напряжение неизбежно перейдет в открытое противостояние.

А я... я была живой сорокалетней женщиной, которая слишком долго существовала в жестких рамках, пережила операцию, больничные стены и холодный страх небытия. И прямо сейчас рядом со мной были двое невероятных, сильных, породистых мужчин, готовых бороться за каждый мой взгляд.

Габриэль — с его согревающим, бездонным покоем, рядом с которым внутри таяла любая тревога.

Люциан — с его темным, хищным азартом, от которого сладко и опасно закипала кровь.

Я хотела почувствовать вкус этой игры. Позволить себе свидания, страсть, ухаживания, ревность и прогулки под ночным небом Лотарингии — но строго на своих условиях. Пока латунный футляр закрыт за стеной бастиона, я держу их обоих на равном расстоянии, не давая ни одному перетянуть канат.

А когда придет время повернуть ключ... я сделаю этот шаг сама. И выберу только саму себя.

Я глубоко вдохнула свежий воздух площади и улыбнулась — свободно, легко и уверенно.

В кармане коротко завибрировал телефон.

Я достала его. Два новых сообщения, пришедших с разницей в несколько секунд.

От Габриэля:

«Вы стоите у фонтана Нептуна без перчаток, Анна. На площади поднимается ветер. Позвольте мне сегодня вечером пригласить вас на закрытый концерт в филармонию — только музыка, тепло и никакого давления».

От Люциана:

«Смотрите на золотые решетки и думаете, как долго сможете удерживать нас на дистанции? Чертовски красивое зрелище. В девять вечера жду вас на набережной у старого моста. Прокатимся по ночному Нанси».

Я окинула взглядом залитую солнцем площадь. Они не подходили близко, не нарушали установленную границу. Но я физически чувствовала их присутствие — один наблюдал со стороны ратуши, второй держался в тени аркад Оперы.

Я убрала телефон обратно в карман, не ответив сию секунду ни тому, ни другому, и медленно пошла через площадь Станисласа, наслаждаясь каждым своим шагом.

Я достала телефон, открыла переписку и, набрала ответы обоим. Без кокетства, без оправданий и без малейшей попытки сгладить углы.

Сначала Габриэлю:

«Я приму приглашение в филармонию. Но на моих условиях: вы заезжаете за мной ровно в 18:45, концерт заканчивается в 20:30, и после него вы отвозите меня обратно без долгих ужинов, уговоров и нравоучений. Если вас устраивает мой регламент — до вечера. Если нет — хорошего концерта в одиночестве».

Следом — Люциану:

«В 21:00 на набережной у старого моста. Но машина поедет туда, куда скажу я, и прогулка закончится ровно тогда, когда я сочту нужным. Без ваших фирменных манипуляций и попыток проверить меня на прочность. Либо мы едем по моим правилам, либо катайтесь по ночному городу сами».

Я заблокировала экран и убрала телефон в карман. Я не собиралась разрываться между ними, подстраиваться под их вековые графики или чувствовать себя виноватой за то, что позволяю себе жить. Они хотели моего внимания? Прекрасно. Но дирижировать этим оркестром буду я.

Ответы пришли почти синхронно.

Габриэль:

«Ваши правила безупречны, Анна. Ровно в 18:45 буду у вашего подъезда. Никакого давления».

Люциан:

«Дерзко. Мне нравится этот сценарий. Ровно в 21:00 у моста. Маршрут за вами».

К половине седьмого вечера я закончила сборы.

Для этого вечера я выбрала черное шелковое платье-миди прямого кроя, не сдавливающее талию, поверх которого накинула приталенный бархатный жакет глубокого изумрудного оттенка. Минимум украшений — лишь тонкая серебряная цепочка на ключицах и едва уловимый шлейф духов с нотами дикого инжира и черного перца.

Ровно в 18:45 под окнами послышался мягкий рокот мотора.

Габриэль встретил меня у машины в безупречном черном смокинге с расстегнутым воротником белоснежной рубашки. В полумраке осеннего вечера он выглядел как ожившая скульптура: совершенные черты лица, широкие плечи, чистый голубой взгляд, в котором при виде меня вспыхнуло неподдельное восхищение.

Он лишь бережно коснулся губами тыльной стороны моей ладони: — Вы выглядите ослепительно, Анна. И да — я помню про тайминг.

Зал филармонии Salle Poirel встретил нас мягким приглушенным светом хрустальных люстр и бархатом ложи. Габриэль вел себя как идеальный спутник: снял с моих плеч пальто, усадил в самое удобное кресло, подал бокал с минеральной водой и не произнес ни единого слова о прошлом или о тайнике.

Когда оркестр заиграл Вивальди, он мягко положил свою теплую ладонь на подлокотник рядом с моей рукой. Он не пытался сжать мои пальцы силой — просто был рядом, делясь тем самым целебным, убаюкивающим покоем, от которого по телу разливалось сладкое тепло. Я сама накрыла его пальцы своими, позволив себе раствориться в этой гармонии.

Ровно в 20:30 прозвучали финальные аплодисменты.

Габриэль взглянул на свои наручные часы, чуть заметно улыбнулся и поднялся, подавая мне пальто: — Ни минуты позже оговоренного, Анна.

Он довез меня до центра, вышел из машины и открыл дверь. — Спасибо за этот вечер, — произнес он своим бархатным голосом, заглядывая мне в глаза с щемящей нежностью. — Музыка рядом с вами звучала иначе. — Спасибо, Габриэль. Вы идеально выдержали регламент, — с легкой улыбкой ответила я, позволила ему поцеловать мою щеку и неторопливо скрылась за поворотом в сторону канала.

На часах было 20:58, когда я вышла на набережную у старого моста через Мёрт.

Воздух был морозным, темная вода отражала огни набережной. У самого парапета стоял низкий черный спорткар с работающим двигателем.

Люциан стоял у открытой пассажирской двери, прислонившись бедром к крылу, в темной водолазке и кожаной куртке. В зубах дымилась сигарета, темные волосы растрепал речной ветер.

Заметив меня, он затушил окурок и медленно выпрямился. В его угольно-черных глазах полыхнул дикий, хищный азарт.

— Ровно в девять, — его низкий голос с хрипотцой прозвучал так близко, что внутри мгновенно закипела кровь. — Изумрудный бархат вам дьявольски идет, Анна.

Когда я подошла, Люциан властно, но аккуратно перехватил меня за талию, притягивая к себе так близко, что я почувствовала жар его тела и знакомый терпкий аромат табака и кедра: — Надеюсь, наш праведник не слишком утомил вас своими скрипками?

Я не отвела взгляда, положив ладонь ему на грудь и чувствуя мощный, уверенный стук его сердца: — Мы договаривались: без язвительных выпадов, Люциан. Иначе я развернусь и уеду на такси.

Люциан тихо, с наслаждением рассмеялся, обжигая моим губам дыханием: — Сдаюсь. Ваша воля — закон. Садитесь. Куда держим путь?

Я села на низкое кожаное сиденье, чувствуя, как адреналин вытесняет остатки спокойствия: — На холм Одермонт. Туда, откуда виден весь ночной город.

Спорткар с глухим рыком сорвался с места, разрезая ночную прохладу Лотарингии.

Машина взлетела по извилистому серпантину на вершину холма Одермонт меньше чем за десять минут. Мощный двигатель глухо затих, фары погасли, и мы оказались в плотном кольце ночной тишины.

Внизу, как на ладони, лежал ночной Нанси — россыпь золотых огней площади Станисласа, темный массив парка Пепиньер и строгие, подсвеченные снизу шпили базилики Сен-Эвр.

Люциан заглушил мотор, но не спешил выходить. В полумраке салона его профиль казался резким, хищным и невероятно притягательным. Он медленно повернулся ко мне, положив одну руку на руль, а вторую небрежно опустив на спинку моего сиденья:

— Ну как вам вид, Анна? Стоило это того, чтобы сбежать со скрипичного концерта?

— Я не сбегала, Люциан, — я повернула голову, встречая его насмешливый, темный взгляд. — Я просто закрыла одну часть вечера и открыла другую. На своих условиях.

Люциан тихо, бархатно усмехнулся. В салоне пахло нагретой кожей, терпким табаком и его обжигающим парфюмом.

— Вы поразительная женщина, — его голос стал глубже, в нем прорезалась та самая вибрирующая, опасная хрипота. — Вы держите нас обоих на расстоянии вытянутой руки, заставляете плясать под ваш тайминг и при этом смотрите так, будто это мы ходим по краю пропасти, а не вы.

— А разве это не так? — я чуть приподняла бровь, не отводя взгляда. — Вы оба привыкли, что перед вами либо падают на колени, либо бегут без оглядки. А я просто не собираюсь отдавать вам свой руль. Ни тебе, ни Габриэлю.

Люциан плавно подался вперед. Пространство между нами сжалось до нескольких сантиметров.

— К черту Габриэля, — выдохнул он прямо мне в губы, и в его черных глазах вспыхнуло то первобытное, неконтролируемое мужское пламя, которое больше невозможно было сдерживать никакими уговорами. — К черту этот город, старые тайники и правила. Ты можешь сколько угодно твердить про нейтралитет, Анна... но прямо сейчас ты здесь. Со мной.

Его сильная, горячая ладонь легла мне на затылок, пальцы зарылись в распущенные волосы, мягко, но властно притягивая мое лицо к себе. Вторая рука уверенно легла на талию, прижимая меня к его мощному телу.

Он не стал спрашивать разрешения. Он накрыл мои губы своими.

Это не было похоже на мягкую, осторожную нежность Габриэля. Это был сокрушительный, обжигающий шторм. Поцелуй был глубоким, жадным, требовательным и невероятно чувственным. От Люциана веяло терпким жаром, вкусом крепкого эспрессо и дикой, безудержной страстью.

Внутри меня словно взорвалась плотина. Все барьеры, весь холодный расчет и выстроенные ментальные стены в одну секунду рассыпались в прах.

Мои пальцы сами вцепились в его кожаную куртку, сминая плотную ткань на широких плечах, а затем скользнули к его шее, отвечая на его напор с той же яростной, отчаянной жаждой. По телу прокатилась бешеная, электрическая волна, от которой перехватило дыхание, а внизу живота все сладко, до дрожи сжалось.

Это был чистый, пьянящий восторг — чувствовать себя не хрупкой пациенткой после больницы, не исследователем древних манускриптов, а живой, желанной женщиной, которую целуют с такой всепоглощающей силой.

Люциан глухо, сдавленно простонал в мои губы, прижимая меня к себе еще крепче, словно боясь, что я растаю в темноте. Его губы скользнули к уголку моего рта, обожгли щеку и спустились к пульсирующей жилке на шее, заставив меня запрокинуть голову и шумно, прерывисто выдохнуть в прохладный воздух машины.

Когда он наконец медленно отстранился, его дыхание было тяжелым и прерывистым, а черные глаза горели безумным, торжествующим огнем.

Он не выпускал меня из объятий, глядя на мои влажные, припухшие губы и раскрасневшиеся щеки.

— Скажи мне еще раз, что между нами ничего нет, — прошептал он с дерзкой, пьянящей усмешкой, бережно убирая прядь волос с моего лица.

Я перевела дыхание, чувствуя, как сердце колотится в ребра с бешеной скоростью, и медленно провела кончиками пальцев по его колючей щеке:

— Между нами есть всё, чего ты так отчаянно добивался, Люциан. Но это всё еще не значит, что я принадлежу тебе.

Люциан тихо, с искренним восторгом рассмеялся, снова прижавшись губами к моим пальцам: — Черт с тобой, Анна... Ты сделаешь со мной всё, что захочешь.

Машина сорвалась с холма Одермонт и через десять минут бесшумно замерла на набережной у старого особняка Люциана.

Никаких неловких пауз, лишних вопросов или наигранных колебаний. Мы оба были взрослыми людьми, знавшими цену желаниям и не желавшими прятаться за приличиями.

Тяжелая дубовая дверь его квартиры захлопнулась, отрезав ночной город. В полумраке просторной гостиной пахло старым дубом, кожей и тем самым горьким кедром. Люциан не стал включать свет — только бросил ключи на консоль и в то же мгновение прижал меня спиной к прохладной стене холла.

Его пальцы нетерпеливо расстегнули изумрудный бархатный жакет, сбросив его на пол. Губы Люциана снова нашли мои — требовательные, горячие, не оставляющие пространства для мыслей.

Я запустила руки под его темную водолазку, ощущая ладонями рельефные, обжигающе-горячие мышцы спины. Каждое его прикосновение отзывалось внизу живота острой, сладкой судорогой.

Он подхватил меня на руки легко, словно я ничего не весила, и отнес в спальню, где широкая постель утопала в полутьме от света далеких фонарей за окном.

Это не было битвой за подчинение. Это была чистая, первобытная стихия, где мы оба брали и отдавали на равных. Люциан был ненасытен, но удивительно чуток к моим зажившим швам, сочетая властную мужскую силу с почти благоговейной нежностью к каждому изгибу моего тела.

В ту ночь я забыла про больницу, про старинные книги и про вечные законы мироздания. Было только его тяжелое дыхание, жар его кожи, сбитые простыни и пьянящее чувство абсолютной, живой чувственности, выжигающей всё дотла.

А утром... утро наступило серое, туманное и пахнущее переменами.

Я проснулась первой в огромной кровати. Люциан спал рядом на животе, разметав темные пряди по подушке — расслабленный, сильный, с непривычно спокойными чертами лица.

Я тихо поднялась, надела свое шелковое платье, собрала волосы и подошла к панорамному окну с видом на купола старого Нанси. В теле была приятная, ленивая истома, но голова оставалась кристально чистой.

Ночь с Люцианом была потрясающей. Но я по-прежнему принадлежала только себе.

На столике у кровати тихо, беззвучно вспыхнул экран моего телефона.

Входящее сообщение от Габриэля:

«Анна, воздух над городом изменился. Я чувствую, что вы сделали шаг в темноту. Я жду вас внизу, у выхода из дома на набережной. Нам нужно поговорить».

Я тихо натянула пальто, завязала пояс и на цыпочках прошла через прихожую. Люциан на постели лишь смутно шевельнулся во сне, уткнувшись лицом в подушку, но не проснулся. Ключ в замке входной двери провернулся мягко, без металлического лязга.

Когда тяжелая створка подъезда закрылась за моей спиной, сырой утренний воздух набережной Клод-ле-Лоррен хлестнул по лицу ледяной свежестью. Река Мёрт внизу лениво катила свинцовые воды под густым молочным туманом.

И прямо у парапета, прислонившись к темно-синему внедорожнику, стоял Габриэль.

Никакого пальто. На нем был лишь тонкий темно-серый шерстяной пуловер, облегающий широкие плечи, и брюки. Он стоял на промозглом ветру неподвижно, засунув руки в карманы, и смотрел на двери дома Люциана с таким выражением, словно простоял здесь всю ночь на морозе.

Услышав стук моих каблуков по мокрому асфальту, он медленно поднял голову.

Его кристально-голубые глаза были темнее обычного. В них больше не было той привычной, благостной ласки святого покровителя. В них бушевал холодный, сокрушительный шторм — чистая, ревнивая, уязвленная мужская ярость, сдерживаемая лишь нечеловеческим самоконтролем.

Я подошла к нему не ускоряя и не замедляя шага.

— Доброе утро, Габриэль. Вы без верхней одежды. На набережной нулевая температура.

Габриэль сделал шаг ко мне навстречу. Дистанция сократилась до предела.

Он не произнес ни слова о правилах или грехе. Вместо этого его длинные, сильные пальцы стремительно и властно легли мне на скулы, приподнимая мое лицо.

Его руки были обжигающе-горячими, несмотря на ветер.

Его взгляд медленно, мучительно скользнул по моим чуть припухшим губам, спустился к ключице, где бархатный воротник платья едва прикрывал темнеющий след от зубов Люциана, и снова впился в мои глаза.

Челюсти Габриэля сжались так, что на скулах заходили желваки.

— От тебя пахнет им, — глухо, сдавленно произнес он.

Впервые за все время он перешел на «ты». В его голосе не осталось бархатного лоска — он звучал низко, с вибрирующей, натянутой до предела струной ревности.

— От тебя пахнет его табаком, его кедром и его жаром, Анна.

Я не отвела взгляда и не попыталась убрать его пальцы от своего лица, хотя его хватка была почти болезненной:

— Я свободная женщина, Габриэль. И я ни перед кем не отчитываюсь за свои ночи.

— Свободная? — Габриэль подался вперед, нависая надо мной всем своим мощным двухметровым телом так, что я оказалась прижата спиной к капоту его машины.

Его дыхание обожгло мою кожу морозной мятой и чистым, диким жаром. Он наклонился так близко, что его губы почти касались моего уха:

— Ты думаешь, он дал тебе свободу? Люциан просто взял то, чего жаждал триста лет. Он выжег в тебе все барьеры, потому что огонь — единственное, что он умеет делать.

Пальцы Габриэля плавно, но с железной силой скользнули от моих скул по шее, очертили линию ключицы и накрыли ткань жакета на моей груди — ровно там, где под ребрами бешено колотилось сердце.

— Но он никогда не сможет дать тебе то, что могу дать я, — прошептал Габриэль с такой исступленной, ревнивой нежностью, что у меня перехватило дыхание. — Он зажигает кровь, но оставляет после себя пустоту и пепел. А я... я хочу прорасти в тебе до последнего вздоха. Я хочу, чтобы ты знала, каково это — быть со мной, когда рушатся все небесные запреты.

Его губы коснулись моей шеи — не плавно, как в филармонии, а требовательно, с жадной, собственнической страстью, заставив меня невольно вздрогнуть и сжать пальцы на его плечах.

Слишком долго этот идеальный, фарфоровый архангел держал дистанцию, пряча свою суть за стерильной заботой и проповедями о законе. Видеть его таким — с потемневшими от ярости глазами, со сбившимся дыханием, с горячими ладонями, сминающими мой жакет, — было чертовски соблазнительно.

Я вскинула подбородок, глядя прямо в его бушующие голубые зрачки, и сама подалась навстречу.

Габриэль глухо, судорожно втянул воздух. Его самоконтроль лопнул с беззвучным стеклянным треском.

Он накрыл мои губы своими — и этот поцелуй перевернул всё, что я знала о его «светлой благодати».

В нем не было кротости. Это было сокрушительное, голодное пламя, помноженное на века сдерживаемой страсти. Его губы были требовательными, жадными, исступленными, пахнущими морозным ветром и мятой. Его руки властно прижали меня к холодному металлу капота, пальцы сжались на моей талии с такой железной силой, что затрещали шелковые швы. Тело снова прошило сладкой, разрывающей на части волной: Люциан сжигал дотла, а Габриэль накрывал собой, как лавина, растворяя в слепящей, безумной вспышке.

— Какая идиллическая картина на рассвете.

Голос позади прозвучал негромко, но в сырой тишине набережной он резанул, как лезвие бритвы по живому нерву.

Габриэль медленно, неохотно оторвался от моих губ. Его грудь тяжело вздымалась, на щеках горел лихорадочный румянец, а взгляд, устремленный за мое плечо, в долю секунды остекленел, налившись первобытной стужей.

У тяжелых дверей подъезда стоял Люциан.

В черных брюках и расстегнутой на груди рубашке, с взъерошенными после нашей ночи темными волосами. Он стоял, небрежно засунув руки в карманы, и смотрел на нас. Но в его угольно-черных глазах больше не было ленивой усмешки. В них клубилась густая, смоляная тьма. Челюсти Люциана были стиснуты так, что жилы на шее вздулись канатами.

Воздух над набережной Клод-ле-Лоррен мгновенно стал свинцовым, невыносимо плотным.

Они стояли друг напротив друга — Свет и Тьма, сбросившие человеческие приличия. Пространство между ними задрожало: с одной стороны ударил ледяной арктический холод, от которого на парапете моста выступил белый иней, а с другой — по мокрому асфальту пополз удушливый, сухой жар тлеющих углей.

Они пожирали друг друга взглядами, забыв обо всем на свете, готовые вцепиться в глотки прямо здесь, на глазах у просыпающегося города.

И в эту секунду внутри меня щелкнул тумблер.

Они снова это делали. Они снова превращали меня в трофей, в приз за победу, меряясь своей силой и стихиями, полностью игнорируя то, что я живой человек со своей волей.

Я выпрямилась, оправила изумрудный жакет и медленно застегнула пояс пальто.

Ни страха, ни смущения. Только абсолютная, ледяная трезвость.

Я сделала два шага в сторону, выходя из наэлектризованного коридора между ними. Оба мужчины синхронно дернулись, переводя на меня свои горящие, безумные взгляды:

— Анна... — глухо, с нотой собственнического требования позвал Люциан. — Анна, останься, — сдавленно, с отчаянным нажимом произнес Габриэль.

Я окинула обоих долгим, насмешливым и предельно спокойным взглядом:

— Вы оба так увлечены своей трехсотлетней войной, господа, что совершенно разучились слушать. Вы делите меня так, будто я кусок земли на границе ваших владений.

Я развернулась к ним спиной, поправив на плече ремешок сумочки:

— Разбирайтесь сами. Мне надоело быть судьей в вашей песочнице. Когда остынете — можете передать привет своим высшим инстанциям.

Каблуки сухо застучали по брусчатке набережной. Я пошла прочь в сторону моста, не оборачиваясь.

За спиной осталась гудящая тишина, готовая вот-вот взорваться бурей, а впереди был утренний, свободный Нанси, в котором меня ждала чашка крепкого кофе, Наташа и мое собственное, никем не отнятое право выбирать саму себя.

Я дошла до своего дома на автомате. Утренний город только просыпался: дворники шуршали метлами, пахло свежим хлебом из булочной за углом, звенели редкие трамваи. Обычный мир жил своей неторопливой жизнью, совершенно не подозревая, что на набережной у старого моста только что чуть не треснула ткань пространства.

Поднявшись на свой этаж, я открыла замок.

В квартире пахло крепким кофе и поджаренным хлебом. Наташа сидела за столом в пижаме, с маской на лице и планшетом в руках. Услышав щелчок двери, она повернула голову, окинула меня взглядом — от припухших губ до изумрудного бархатного жакета — и присвистнула:

— Так-так-так... Домой мы возвращаемся в восемь утра. Лицо раскрасневшееся, вид шальной. С кем из двухметровых титанов была ночь, подруга?