Я НЕ ВАША

Я плавно, но с непреклонной силой сбросила его руку со своего плеча:

— Доброго вечера, Габриэль. Больше не караульте меня у подъезда.

Я развернулась на каблуках и пошла через освещенную площадь Сен-Эвр в сторону своего дома.

За спиной осталась высокая, застывшая в полумраке фигура в темно-синем пальто. Я физически чувствовала, как его тяжелый, потрясенный взгляд сверлит мою спину, но не обернулась ни разу.

Баланс сил был сломан окончательно.

Глава 7

Я свернула с Grande Rue в свой переулок. До подъезда оставалось меньше пятидесяти метров, когда из глубокой тени старого платана бесшумно отделилась высокая, широкоплечая фигура в расстегнутом черном пальто.

Люциан.

В зубах не было привычной сигареты. Он шагнул мне наперерез стремительно, по-звериному мягко, заставив меня затормозить прямо под желтым конусом уличного фонаря.

В полумраке его лицо казалось высеченным из темного базальта. Черные глаза горели опасным, лихорадочным блеском, а челюсти были сжаты так, что на скулах отчетливо пульсировали жилы.

— Не надоело бегать кругами, Анна? — его низкий голос с хрипотцой прозвучал глухо, с вибрирующей, натянутой до предела нотой.

— Я иду к себе домой, Люциан, — спокойно отозвалась я, не опуская подбородка. — Уступи дорогу.

Вместо ответа Люциан сделал шаг вперед, полностью уничтожая дистанцию.

Прежде чем я успела выставить руки, его сильные ладони властно и стремительно легли мне на талию, прижимая спиной к шершавой каменной кладке арки. От него пахло холодным ноябрьским ветром, терпким черным кедром и тем самым первобытным, сумасшедшим жаром, от которого по спине мгновенно пробежала острая волна мурашек.

— Я видел его лицо у Сен-Эвр, — прошептал он прямо мне в губы, и его дыхание обожгло мою кожу. — Наш праведник стоял на паперти так, будто ему только что вырвали хребет. Что ты ему сказала, Анна?

— Это касается только меня и Габриэля, — ровно ответила я, глядя прямо в его бушующие зрачки. Мои ладони уперлись в его широкую грудь, чувствуя, как бешено и мощно колотится его сердце.

Люциан глухо, сдавленно усмехнулся. Его пальцы сквозь ткань пальто сжались на моей талии чуть сильнее, притягивая меня к своему телу так плотно, что между нами не осталось даже воздуха:

— «Только тебя и его»? — он наклонился ниже, и его губы дразняще, с жадной собственнической угрозой коснулись пульсирующей жилки на моей шее. — Ты думаешь, после той ночи в моем особняке ты можешь просто захлопнуть передо мной дверь и делать вид, что ничего не произошло?

Я вздрогнула от ожога его губ, пальцы невольно сжали плотную ткань его рубашки.

— Ты думал, что привязал меня той ночью, Люциан? — с тихим вызовом спросила я, заглядывая в самую тьму его глаз.

— Я думал, что это просто игра за свиток, — выдохнул он, и в его хриплом шепоте впервые прорезалась неприкрытая, злая, сводящая с ума мужская капитуляция. — Я думал, что пересплю с тобой, получу контроль и заберу свое. Но ты оставила меня одного в этой чертовой постели на рассвете, Анна... И теперь я не могу выкинуть из головы ни твой запах, ни твою дерзость, ни то, как ты выгибалась под моими руками.

Его рука скользнула с талии на мой затылок, пальцы зарылись в распущенные волосы, приподнимая мое лицо:

— Ты сломала Габриэля. Ты сводишь с ума меня. И ты никуда от меня не уйдешь, пока мы не закончим то, что начали на холме Одермонт.

Глядя в его потемневшие зрачки, в которых плескалась злая, пьянящая мужская капитуляция, я лишь медленно, с насмешливым вызовом приоткрыла губы.

Мои пальцы разжались на его рубашке, скользнули вверх по рельефным плечам, очертили линию шеи и властно зарылись в густые темные волосы на его затылке. Я сама потянула его лицо к себе.

Люциан шумно, прерывисто выдохнул — и в ту же секунду его губы впились в мои.

Это был встречный огонь.

Под желтым конусом уличного фонаря, прижатая спиной к холодному песчанику арки, я отвечала на его напор с той же зрелой, безумной жаждой. Его поцелуй был обжигающим, глубоким, со вкусом крепкого кофе и горького табака. Руки Люциана сжались на моей талии почти до боли, вжимая меня в свое каменное, горячее тело, словно он хотел стереть между нами саму ткань реальности. По венам прокатилась острая, электрическая судорога, выбивая воздух из легких и заставляя кровь пульсировать в висках.

Он глухо простонал в мои губы, его рука скользнула под расстегнутое пальто, обжигая ладонью сквозь тонкий кашемир платья, готовая сорвать все замки прямо здесь, в сыром переулке.

И ровно в тот момент, когда его контроль окончательно обратился в пепел, я перехватила инициативу.

Я прикусила его нижнюю губу — резко, чувствительно, заставив его вздрогнуть, — и с силой уперлась обеими ладонями в его широкую грудь, отталкивая его на полшага назад.

Люциан замер, тяжело дыша. Его темные глаза горели лихорадочным, безумным пламенем, на припухшей губе алела крошечная капля крови, а пальцы рефлекторно потянулись, чтобы снова притянуть меня к себе.

— Стоять, Люциан, — мой голос прозвучал тихо, сбивчиво от адреналина, но в нем звенел чистый, непреклонный металл.

Я оправила лацканы пальто, провела тыльной стороной ладони по своим влажным губам и смерила его прямым, абсолютно трезвым взглядом снизу вверх.

— Ты хотел правды? Держи, — я сделала шаг в сторону, выходя из тени каменного свода на свет фонаря. — Да, та ночь была великолепной. Да, меня тянет к тебе, и твой огонь чертовски будоражит кровь. Но заруби себе на носу, древний охотник: постель со мной не дает тебе ни прав собственности, ни власти надо мной, ни ключей от моих тайн.

Люциан медленно провел языком по разбитой губе, пробуя металлический привкус, и криво усмехнулся. В его взгляде полыхнула дикая смесь бешенства, уязвленного самолюбия и нескрываемого восторга:

— Ты жестокая женщина, Анна...

— Я взрослая женщина, которая играет только на своих условиях, — отрезала я, подходя к входной двери подъезда и доставая ключи. — Будешь давить, выслеживать из-за углов и пытаться брать меня нахрапом — останешься наедине со своими вековыми воспоминаниями. Я сама решу, когда, где и сколько своего времени я тебе подарю. И если тебя это не устраивает — дверь открыта, Нанси большой.

Я вставила ключ в скважину, провернула замок и оглянулась через плечо.

Люциан стоял посреди переулка под светом фонаря — высокий, опасный, с растрепанными ветром волосами и тяжело вздымающейся грудью. Его черные глаза пожирали меня с такой жадной, неодолимой страстью, что воздух между нами продолжал вибрировать.

— До встречи, Люциан, — негромко произнесла я и решительно шагнула в подъезд, захлопнув за собой тяжелую дверь.

Я поднялась на свой этаж, стараясь ступать мягко. В подъезде пахло старым деревом и сквозняком, а на губах всё ещё горел соленый, металлический след от поцелуя Люциана.

В квартире было тихо. Наташа уже уехала к себе — на столе лежала короткая записка со стрелкой в сторону холодильника: «Суп на плите, записи на планшете не трогать, я на связи. Не вздумай открывать никому дверь».

Я закрыла замок на два оборота, накинула цепочку и наконец сбросила пальто.

В доме было тепло. Я прошла в ванную, включила ледяную воду и плеснула в лицо. В зеркале на меня смотрела женщина с раскрасневшимися щеками, чуть припухшими губами и абсолютно трезвыми, холодными глазами. День вывернул наизнанку всё: сначала ледяной шах Габриэлю у подножия Сен-Эвр, затем обжигающий, дерзкий мат Люциану под фонарем.

Но главное было не в мужчинах.

Я заварила свежий чай, принесла на кухонный стол свой рабочий блокнот, ноутбук и выложила перед собой материальные улики:

Кованый железный ключ с гравировкой «Non serviam. Non timebo» и скрытыми насечками V. V. L.

Медную пластину с оттиском строительного среза стены и шифром 48 — 12 — 03.

Выписки из Серии GG Муниципального архива на улице Анри-Базен о закупке азотной кислоты и свинца для Франсуа Тьерри.

Я включила настольную лампу, отсекая темноту за окном, и открыла чистую страницу.

«Если Маргарита не погибла в январе 1699 года, а была спрятана... куда она делась потом?»

Я подперла подбородок ладонями, вглядываясь в даты.

Маргариту объявили мертвой в канун Богоявления. Дом на улице Сен-Мишель опечатали. Тьерри забрал реактивы 12 января. Но дальше... дальше логика одиночки рушилась.

Один человек — даже опытный аптекарь и хирург — не мог в одиночку:

Вывезти человека в состоянии глубокого медикаментозного сна из города через заставы, когда на улицах дежурила стража герцога Леопольда.

Заложить техническую нишу в толще действующего бастиона Порт-де-ла-Крафф и залить ее свинцом без шума и свидетелей.

Обеспечить женщине укрытие, пропитание и безопасность на годы вперед так, чтобы две бессмертные сущности веками верили в ее смерть.

Франсуа Тьерри был исполнителем. Механиком и врачом. Но за его спиной стояла сеть.

Я придвинула ноутбук и открыла историческую базу данных по дорожным подорожным и выездным сертификатам Лотарингии рубежа XVII–XVIII веков. Если тело не хоронили на чумном пустыре, а человека вывезли... на это требовался документ за подписью светских властей или монастырского попечительства.

И тут мой взгляд зацепился за деталь, которую мы с Наташей упустили в утренней спешке в архиве.

В описи изъятых у Маргариты вещей значилось: «три медные пластины с числовыми метками». У Люциана оказалась одна — та самая, которую он передал мне. Где были еще две?

И почему на ключе стояли три буквы: V. V. L. — Via Vacua Limes?

Если это был не просто личный девиз, а название круга людей, державших границу... значит, Маргарита не ушла в небытие. Она уехала из Нанси под чужим именем.

Я медленно провела пальцем по холодному металлу ключа.

Габриэль и Люциан триста лет караулили запечатанную стену, будучи уверенными, что охраняют гробницу своего поражения. А Маргарита могла прожить долгую, нормальную человеческую жизнь за пределами их видимости, оставив им лишь латунный замок с кислотой как памятник их собственной слепоте.

В тишине кухни тихо пискнул телефон на столе.

Экран моргнул. Новое входящее сообщение.

Не от Люциана. Не от Габриэля.

Номер был скрыт, а в строке светился короткий текст на французском:

«Серия H, фонд бенедиктинцев Сен-Леопольда в Департаментском архиве. Спросите реестр выбывших послушниц за 1701 год. Вы ищете не там, Анна».

Мы поднялись в читальный зал Департаментского архива на улице Кансьель. Наташа заполнила электронное требование на выдачу дел из Серии H — описи женского монастыря бенедиктинок Сен-Леопольда эпохи герцога Леопольда.

Через сорок минут дежурный сотрудник вынес тяжелый фолиант в переплете из телячьей кожи — «Registre des novices et soeurs converses (1699–1715)» (Реестр послушниц и сестер-повиновальниц / конверсок).

Мы углубились в пожелтевшие страницы. Почерк монастырского казначея был строгим, четким, без вычурной светской скорописи.

Строка за строкой. Имена, вклады, даты.

И вдруг на развороте за сентябрь 1701 года Наташа тихонько сжала мое запястье: — Аня... Смотри сюда.

Я наклонилась к пергаменту.

Под датой 14 сентября 1701 года значилась запись:

«Сестра Клер (в миру Маргарита Дюбуа, 40 лет, знающая травы и припарки, уроженка предместья Сен-Николя). Принята в обитель без внесения денежного вклада, по особому свидетельству доктора Антуана Багара — в качестве лечебной сестры для монастырского лазарета. Освобождена от послушания в мае 1703 года для следования с миссией милосердия в графство Водемон...»

У меня перехватило дыхание.

— Сорок лет... — прошептала я, чувствуя, как внутри всё встает на свои места. — Ей было сорок, Наташ. Она не была испуганной девчонкой. Она была взрослой, опытной травницей с двадцатилетней практикой за плечами, которую Антуан Багар ценил как равного специалиста!

— И спрятал её прямо на виду у всего города! — Наташа схватила меня за руку, ее глаза сияли лихорадочным блеском. — Они продержали ее в укрытии у Франсуа Тьерри, пока улегся шум, а затем Багар оформил ее в монастырь Сен-Леопольда лечебной сестрой. Под ее же настоящим именем, но под монашеским статусом, куда церковный трибунал уже не лез с проверками!

— А в 1703 году, когда Габриэль и Люциан окончательно решили, что ее след остыл навеки, — добавила я, глядя на запись, — она просто уехала с миссией на юг, в холмы Водемона. Живой. Свободной.

Они не просто обманули две древние силы — врачи Нанси защитили своего лучшего практика.

— Но кто прислал сообщение, Аня? — Наташа оглядела тихий читальный зал. — Кто знал, что нужно смотреть именно реестр Сен-Леопольда за 1701 год?

Я медленно подняла голову.

В дальнем углу зала, у высоких деревянных стеллажей, стоял пожилой мужчина в сером шерстяном кардигане. Он не листал фолианты. Он спокойно, с едва заметной понимающей полуулыбкой смотрел прямо на нас поверх очков в тонкой оправе.

Заметив мой взгляд, он не отвел глаз. Он лишь чуть заметно, уважительно кивнул мне и неторопливо направился к выходу в фойе.

— Сиди здесь и листай приходские книги Водемона за начало восемнадцатого века, — шепнула я Наташе, не отводя взгляда от удаляющейся спины в сером кардигане. — Ищи любые упоминания аптекарской практики или лечебницы при замке Водемон.

— Поняла, копаю, — Наташа уже открывала каталог Серии E (гражданские и нотариальные реестры коммун). — Только осторожнее там с тайными доброжелателями.

Я бесшумно выскользнула из читального зала в высокое, залитое холодным дневным светом фойе Департаментского архива на улице Кансьель.

Мужчина не пытался скрыться. Он стоял у широкого панорамного окна, выходящего на внутренний двор, держа в руках стаканчик с кофе из автомата. На вид ему было около шестидесяти пяти — аккуратная седая борода, внимательные серые глаза за стеклами очков в тонкой металлической оправе и бейдж внештатного исследователя-куратора на лацкане: Étienne Bagard.

При виде фамилии на бейдже у меня на секунду перехватило дыхание.

— Вы пришли быстро, мадам Анна, — произнес он негромко, повернувшись ко мне с теплой, чуть усталой улыбкой. Голос был абсолютно нормальным, человеческим, без всякой замогильной хрипоты или потустороннего эха.

— Этьен Багар? — я остановилась в двух шагах от него. — Вы потомок того самого Антуана Багара?

— Семья медиков и исследователей истории медицины Лотарингии, — он чуть наклонил голову. — Это сообщение отправил вам я. Мой коллега из Муниципального архива на улице Анри-Базен позвонил мне вчера вечером. Сказал, что две невероятно въедливые женщины запросили Серию GG по больнице Сен-Жюльен за январь 1699 года и переписали счета Франсуа Тьерри на листовой свинец и крепкую азотную воду.

Этьен сделал глоток кофе и посмотрел мне прямо в глаза: — В нашей семье сохранились записи доктора Антуана Багара тех лет — задолго до того, как в 1713 году он стал первым медиком герцога Леопольда. В 1699-м он занимался городской эпидемиологией и лазаретами. И в его бумагах осталась пометка: если в городе когда-нибудь появится исследователь, который будет искать не абстрактное золото и не сказочные гримуары, а реальные следы спасения Маргариты Дюбуа — направить его в фонд бенедиктинок Сен-Леопольда.

— Зачем? — тихо спросила я.

— Чтобы вы знали: Маргарита не была жертвой, — твердо ответил Этьен Багар. — Она прожила долгую, достойную жизнь. Когда за ее спиной стояли две силы, пытавшиеся сломать ее волю, врачи Нанси создали для нее третий путь. В Водемоне она основала сельскую лечебницу, обучала травниц и дожила до глубокой старости. Она умерла в 1734 году, в возрасте семидесяти пяти лет, в окружении своих учеников.

В груди словно отпустило тугую пружину.

Она прожила еще тридцать пять лет. Спокойных, человеческих, наполненных смыслом лет — пока двое бессмертных великанов мерялись гордыней над пустой каменной нишей в бастионе Порт-де-ла-Крафф.

— А что же спрятано в латунном футляре у ворот Крафф? — спросила я.

Этьен чуть заметно усмехнулся: — Ее личный дневник и манифест. Маргарита знала, что рано или поздно печать попытаются сорвать. Там лежат ее клинические записи о природе трансовых состояний, границах человеческой воли и ее официальный отказ подчиняться как диктату догм, так и культу разрушения.

В этот момент стеклянные двери читального зала распахнулись, и в фойе торопливым, взволнованным шагом вышла Наташа с планшетом в руках:

— Аня! Я нашла нотариальную запись Водемона за октябрь 1734 года! Завещание Маргариты Дюбуа, травницы: дом, аптекарский сад и сушильня переданы коммуне на вечные времена для лечения неимущих!

Наташа осеклась, заметив седовласого исследователя.

Этьен Багар мягко улыбнулся нам обеим и достал из кармана кардигана небольшую запечатанную восковую капсулу размером с наперсток:

— В латунном замке у Порт-де-ла-Крафф действительно стоит ампула с азотной кислотой. Если ввести в замочную скважину вот этот щелочной порошок на основе гашеной извести и мела перед тем, как повернуть ключ Маргариты, — кислота мгновенно нейтрализуется, превратившись в безвредную соль и воду. Футляр откроется без единого повреждения.

Он вложил прохладную капсулу в мою ладонь: — Франсуа Тьерри оставил этот состав для того, кто придет за рукописью не как завоеватель, а как наследник. Теперь у вас есть всё, Анна.

Мы вышли из Департаментского архива на улицу Кансьель в половине первого дня.

Морозный ноябрьский воздух был чист и прозрачен. В моем кармане лежали:

Кованый ключ Маргариты;

Медная пластина с кодом Люциана (48 — 12 — 03);

Точное время утренней тени от Габриэля (07:15);

Щелочная капсула-нейтрализатор от Этьена Багара.

Пасьянс сошелся целиком. Тайна Маргариты была раскрыта до последнего стежка: она не сгорела, не пала и не стала трофеем. Она победила систему просто потому, что осталась человеком.

Наташа шла рядом, засунув руки в карманы, и смотрела на меня с предвкушающей, заговорщической улыбкой: — Ну что, госпожа полноправная хозяйка положения? Завтра в 07:15 утра у северо-западного бастиона Порт-де-ла-Крафф?

Я достала телефон. На экране не было новых сообщений — оба мужчины ждали, затаившись в своих углах, уверенные, что я вот-вот сломаюсь под тяжестью их внимания.

— Завтра в 07:15, — на моих губах заиграла уверенная, спокойная улыбка. — Но перед этим... я отправлю им обоим одно-единственное сообщение. Пусть придут к Porte de la Craffe на рассвете и наконец увидят, как выглядит их «вековая победа».

Я достала телефон, открыла мессенджер и, не колеблясь, создала групповой чат, добавив туда оба контакта.

Никаких долгих прелюдий. Одно лаконичное сообщение на двоих:

«Завтра, 07:15 утра. Северо-западный бастион Porte de la Craffe, глухой дворик на улице От-Буржуа. Приходите оба. Пора поставить точку в вашей трехсотлетней ошибке».

Экран на мгновение замер, а затем статус сменился на «прочитано». Ни Габриэль, ни Люциан не ответили ни слова. В этой тишине чувствовалось, как над вечерним Нанси натянулась невидимая струна.

Мы с Наташей вернулись ко мне около четырех.

Вечер опустился на город быстро, укутав улицы синими сумерками и влажным туманом. Мы закрыли дверь на все замки, задернули плотные шторы, отсекая ночной мир, и наконец позволили себе выдохнуть.

В квартире пахло жареным чесноком, оливковым маслом и розмарином — Наташа решительно взяла кухню в свои руки, выгнав меня с дивана с бокалом белого вина. На плите шкворчала паста с морепродуктами, тихо играл французский лаунж, а на середине круглого стола рядом с сырной тарелкой лежали четыре наших материальных трофея: ключ «Non serviam», пластина с кодом, карточка с часом тени и крошечная восковая капсула с известью от Этьена Багара.

— Знаешь, на что это похоже? — Наташа поставила передо мной дымящуюся тарелку и опустилась на соседний стул, подперев щеку ладонью. — На то, как две девочки-отличницы пришли и аккуратно разобрали вековой заговор высших сил на запчасти с помощью архива и школьного курса химии.

Я тихо рассмеялась, сделав глоток вина. В теле не было ни капли прежнего страха, ни больничной слабости.

— Они не плохие, Наташ. Габриэль... в его заботе действительно можно утонуть. Он умеет давать такое чувство безопасности, которого я не знала всю жизнь. А Люциан... Люциан будит внутри такой первобытный огонь, от которого искры из глаз летят.

— Но? — Наташа с понимающим прищуром посмотрела на меня поверх бокала.

— Но они оба заигрались в свою вечность, — ответила я, глядя на темный кованый ключ. — Они привыкли владеть. Привыкли, что человек — это либо овца для стрижки, либо топливо для костра. А Маргарита доказала, что можно просто жить. Любить, ошибаться, стареть в Водемоне, сажать аптекарский сад и не принадлежать никому, кроме самой себя.

— И ты завтра покажешь им это, — мягко улыбнулась Наташа, протягивая свой бокал и чокаясь с моим. — За зрелых женщин, дорогая. Которые умеют наслаждаться мужчинами, но никогда не теряют собственный компас.

Мы просидели за разговорами до полуночи. Без мистики, без тревог — просто две близкие подруги, вспоминавшие прошлые романы, смеявшиеся над мужскими замашками и говорившие о будущем.

Я легла спать в первом часу. Никаких ночных кошмаров, никаких теней по углам.

А в шесть утра прозвенел будильник.

За окном стояла предрассветная, морозная синева. Я надела удобные темные джинсы, теплый кашемировый свитер, шерстяное пальто и ботильоны на низком ходу. Собрала волосы в тугой узел. Четыре предмета легли в правый карман: ключ, шифр, капсула и телефон.

В 06:50 мы с Наташей вышли на улицу. Город еще спал, редкие фонари отражались в мокром асфальте.

В семь мы подошли к массивным башням Porte de la Craffe и свернули в темный рукав улицы От-Буржуа.

У низкой железной калитки, зажатой между бастионом и глухой каменной стеной, уже стояли двое.

Они не разговаривали и не дрались. Они стояли в двух метрах друг от друга, как две гранитные скалы. Габриэль — в темном строгом пальто, с ледяным, застывшим лицом и чистыми голубыми глазами, в которых плескалась глухая тревога. Люциан — в расстегнутой кожаной куртке, с горящей сигаретой в зубах и черными, воспаленными от бессонной ночи глазами, в которых полыхал дикий, голодный азарт.

При звуке наших шагов оба мужчины синхронно повернули головы.

На часах базилики Сен-Эвр пробило 07:15.

И в эту самую секунду первый бледный луч ноябрьского солнца пробился сквозь туман и упал ровно под карниз старой апсиды, высветив серую свинцовую пломбу на бастионе.

— Доброе утро, господа, — спокойно произнесла я, проходя мимо них и толкая железную калитку. — Отойдите чуть в сторону. И смотрите внимательно, как рушатся триста лет вашей иллюзии.

Петли чугунной калитки глухо скрипнули, впуская нас в узкий карман между бастионом и глухой стеной.

Здесь, в каменном тупике, морозный воздух казался неподвижным и густым. Луч утреннего солнца, поднявшегося над шпилями Сен-Эвр, косо срезал тень контрфорса ровно в семь пятнадцать, очертив на шершавом известняке золотистый треугольник. Он пал точно на темный прямоугольник свинцовой заглушки.

— Анна, стойте, — голос Габриэля прозвучал хрипло, непривычно надломленно. Он шагнул следом, нависая надо мной, и его ладонь дернулась, готовая перехватить мое запястье. — Если свинец отойдет, реакцию не остановить. Вы не знаете плотности того, что там заперто.

— Она знает больше тебя, святоша, — процедил Люциан, отталкивая окурок носком ботинка и вставая у меня за правым плечом. В его черных зрачках плясал хищный, нервный огонь. — Отойди. Пусть крутит. Я держал этот шифр в руках, Анна. Три диска. Сорок восемь, двенадцать, три. Но не трогай внутренний сердечник, пока не сорвешь боковой фиксатор!

— Оба замолчали, — отрезала я, даже не обернувшись. — И сделали шаг назад. Наташа, держи свет.

Наташа молча встала между мужчинами и стеной, включив мощный направленный фонарь смартфона и создавая надежный живой барьер. Ее присутствие возвращало происходящее в русло абсолютной, земной трезвости.

Я достала из кармана восковую капсулу, оставленную Этьеном Багаром, и медную пластину с насечками.

Свинцовая пломба, уже подрезанная четыре месяца назад Люцианом, поддалась с сухим хрустом окисленного металла. Я подцепила край и с усилием вытянула тяжелую серую пластину из известнякового гнезда.

В глубине открылась темная полость. Там, покрытый вековой пылью, стоял тяжелый латунный цилиндрический футляр с тремя кольцами кодового механизма.