Я НЕ ВАША

Я молча сняла пальто, бросила сумочку на тумбочку, прошла на кухню и опустилась на стул напротив.

— С обоими, — выдохнула я, уставившись в пустую кружку.

Наташа замерла с чашкой у рта. Маска на ее лице едва не треснула: — В смысле... с обоими?! Ты шутишь?!

— Ночь была у Люциана, — я потерла виски, чувствуя, как от пережитого адреналина гудит голова. — Взрослая, сумасшедшая, без всяких иллюзий. А на рассвете у его подъезда стоял Габриэль. На морозе, без пальто, с почерневшими от ревности глазами.

— И?.. — Наташа подалась вперед всем корпусом, забыв про кофе.

— И Габриэль прижал меня к капоту своей машины и впился в губы так, будто готов душу за это продать. А из подъезда в этот момент вышел Люциан в расстегнутой рубашке.

Наташа шумно втянула воздух, округлив глаза: — Святые угодники... И что они? Драться начали?

— Они устроили дуэль взглядов. Воздух затрещал, с одной стороны мороз, с другой — пекло. Они стояли и мерились своими вековыми членами, решая, чей я трофей. И в этот момент меня просто вывернуло от злости, Наташ. Я развернулась, сказала им разбираться в своей песочнице самим и ушла.

Наташа несколько секунд молчала, переваривая услышанное, а потом хлопнула ладонью по столу и расхохоталась — звонко, искренне, с чистым женским восторгом:

— Анька, ты гений! Боже, как я тобой горжусь! Оставить двух древних мачо с перекошенными от ревности лицами посреди улицы — это высший пилотаж!

В этот момент мой телефон в кармане жакета завибрировал. Затем еще раз. И еще.

Экран вспыхивал без остановки:

Люциан (входящий вызов) Габриэль (1 новое сообщение): «Анна, возьми трубку. Нам нужно всё объяснить...» Люциан (2 новых сообщения): «Открой дверь, когда я приеду. Не смей от меня закрываться». Габриэль (входящий вызов)

Звонки шли внахлест, сообщения сыпались одно за другим. Они обрывали связь, сходя с ума от неизвестности и собственной беспомощности.

Я посмотрела на светящийся экран. Ни капли страха, ни вины, ни желания оправдываться.

Я протянула руку, зажала боковую клавишу телефона и решительным движением сдвинула ползунок «Выключить».

Экран погас, превратившись в черный зеркальный прямоугольник. Я положила телефон на середину стола и пододвинула к себе чашку с горячим кофе, который налила мне Наташа.

— Всё, — спокойно и твердо сказала я, сделав первый обжигающий глоток. — Полный игнор. Никаких звонков, никаких смс. Пусть перебесятся. Пусть поймут, что я — не их поле боя и не приз за победу.

Наташа довольно прищурилась, поднимая свою кружку: — За независимость, дорогая. Пусть помучаются. Им обоим это чертовски полезно.

Глава 6

Телефон лежал на середине кухонного стола — черный, мертвый брусок стекла и металла. Без вибраций, без настойчивых вспышек экрана, без чужих претензий на мою жизнь.

В квартире наконец воцарилась та самая нормальная, домашняя тишина, в которой слышно было только ровное гудение холодильника и шуршание бумаг под пальцами Наташи.

Я сделала долгий глоток горячего кофе, чувствуя, как внутри постепенно укладывается взбаламученный адреналин. В теле оставалась ленивая, терпкая память о ночи с Люцианом, на губах все еще покалывало от морозного, яростного поцелуя Габриэля, но голова наконец остыла.

— Ну всё, пар спустили, самцов в загон отправили, — деловито произнесла Наташа, захлопывая рабочий блокнот и придвигая к себе планшет с открытой базой департаментских архивов. — А теперь давай вернемся к тому, из-за чего эти двое вообще потеряли покой три века назад.

Она повернула экран ко мне: — Пока ты бегала по свиданиям и проверяла прочность их нервной системы, я не сидела сложа руки. Ты помнишь запись нотариуса герцогской канцелярии о конфискации дома номер четырнадцать на улице Сен-Мишель в пользу монастыря визитанток?

— Помню, — я подобралась, мгновенно переключаясь в режим расследования. — В канун Богоявления 1699 года. И приписку о том, что тело Маргариты вывезли на чумную пустошь за Порт-де-ла-Крафф.

— Так вот, — Наташа постучала ногтем по строчке в старинном реестре расходов городского госпиталя за январь того же 1699 года. — Никаких расходов на погребение «еретички Дюбуа» в счетной книге магистрата нет. Зато есть другая запись, сделанная через три недели после ее официальной «смерти».

Я прищурилась, вглядываясь в витиеватую французскую скоропись: — «Выдано лекарских припасов и сухого вина для ухода за безымянной болящей в закрытом скиту иоаннитов у северного рва»...

— Именно, — глаза Наташи блеснули чистым азартом исследователя. — Ее не сожгли и не закопали в безымянной яме, Аня. Маргариту спрятали в том самом лепрозории, прямо над которым сейчас стоит запечатанная свинцом ниша. И сделали это люди. Обычные врачи и травники, которые держали границу вместе с ней.

Я медленно опустила кружку на стол.

Вся картина снова сделала резкий, неожиданный поворот. Если Маргарита выжила после января 1699 года... значит, и Люциан, и Габриэль все эти триста лет знали лишь ту версию, которую им позволили увидеть.

Наташа пододвинула экран планшета вплотную ко мне, открыв архивный путеводитель по Серии GG Муниципального архива Нанси.

— Смотри на контекст эпохи, Аня, — заговорила она тем самым въедливым тоном, от которого у любого исследователя загораются глаза. — Конец 1698 — начало 1699 года. После Рисвикского мира молодой герцог Леопольд наконец вернулся в свои владения. Лотарингия выходила из десятилетий войн и французской оккупации; Нанси предстояло заново выстраивать административную, религиозную и городскую жизнь.

Она указала пальцем на оцифрованную опись: — Серия GG охватывает всё, что связано с культом, образованием и общественным призрением старого Нанси. В эти годы при дворе Леопольда уже работает врач Антуан Багар — представитель известнейшей местной медицинской династии. Его сын, Шарль Багар, позже станет одним из создателей Королевского медицинского колледжа Нанси.

— Реальная медицина конца семнадцатого века, — кивнула я, вглядываясь в структуру фонда.

— Именно. И помимо официальных придворных медиков, вокруг госпиталя Сен-Жюльен существовала целая сеть хирургов-практиков, аптекарей и поставщиков трав. И вот в хозяйственных реестрах этой среды начинает всплывать имя, которое меня зацепило: Франсуа Тьерри. Аптекарь.

Наташа развернула рабочую выписку: — В канун Богоявления 1699 года девицу Маргариту Дюбуа объявляют скончавшейся вне таинств церкви. Ее дом на улице Сен-Мишель позже переходит под управление церковных попечителей и оказывается среди владений монастыря визитанток — тех самых, чей монастырь основали в Нанси еще в 1632 году. А в бумагах госпитальной помощи за тот же январь 1699 года зафиксирован срочный отпуск сильнодействующих экстрактов, спиртов и сборов мастеру Франсуа Тьерри — для ухода за безымянной болящей в северном предместье у ворот Крафф.

Я медленно опустила чашку на стол, чувствуя, как пазл собирается в поразительно логичную, материальную картину:

— Они использовали смеси, способные замедлить дыхание, подавить рефлексы и погрузить человека в состояние, которое со стороны выглядело как смерть. Франсуа Тьерри помог Маргарите сымитировать конец, чтобы вырвать ее из поля зрения церковного трибунала и надзора Габриэля с Люцианом.

— А затем помог ей спрятать записи, — подхватила Наташа, ее глаза горели азартом. — В одной из старых технических полостей северного оборонительного комплекса у Porte de la Craffe. Туда не лезли ни стражники, ни церковники. А ампула с кислотой в замке — это не магия. Это чистая химия и точная механика рубежа семнадцатого и восемнадцатого веков. То, что грамотный аптекарь вполне мог собрать, если у него было достаточно знаний и причин никому не доверять.

Она постучала карандашом по столу, переходя к маршруту: — Нам нужно проверить цеховые следы аптекарей. Первичные городские реестры хранятся здесь, в Муниципальном архиве на улице Анри-Базен, 3. Если мы найдем там точный реестр поставок Тьерри, мы сможем выйти на документы капитула Сен-Жорж и церковных попечителей, которые осели в фондах Департаментского архива Мёрт и Мозель.

Я посмотрела на свой выключенный телефон.

Пока два древних гиганта выясняли между собой отношения, готовые рвать друг друга на куски из-за ревности и вековой обиды... . Они были уверены, что Маргарита триста лет назад сгорела от их нечеловеческого огня, а я повторяю ее путь к гибели.

Они понятия не имели, что их переиграли не чары, а человеческий разум, медицинская наука и солидарность людей старого Нанси.

— Одевайся, Наташ, — я решительно встала, убирая в карман ключ Маргариты и пластину с шифром. — Идем на улицу Анри-Базен. Пора посмотреть, что оставили после себя аптекари герцога Леопольда.

Мы вышли из подъезда, свернули к каналу Марна-Рейн и быстрым шагом направились на восток города — к улице Анри-Базен.

Ноябрьский день в Нанси был серым, сухим и промозглым. Ветер с реки пах влажной листвой и каменной пылью. Выключенный телефон грел карман пальто не хуже куска мертвого свинца, и это молчание связывало руки моим преследователям куда надежнее любых защитных контуров. Они не знали, где я, о чем думаю и какой шаг будет следующим.

Здание Муниципального архива Нанси на 3 rue Henri Bazin встретило нас массивным фасадом из красного кирпича и камня — бывшая обувная мануфактура Spire et Coblentz конца XIX века, бережно перестроенная городом под главное хранилище памяти.

Мы сдали верхнюю одежду в гардероб, зарегистрировались на стойке и поднялись в читальный зал.

Здесь стояла та самая строгая, благоговейная тишина, присущая закрытым архивам: ровные ряды длинных деревянных столов, приглушенный верхний свет, шуршание плотной хлопковой бумаги и запах старого воска. Наташа тщательно вымыла руки в комнате подготовки, взяла простой графитовый карандаш и села рядом со мной.

Она заполнила формуляры требований, указав шифры Серии GG — старых фондов, объединявших документы о культе, образовании и общественном призрении старого Нанси.

Через двадцать минут дежурный архивист вынес нам две тяжелые коробки из бескислотного картона с рукописными инвентарями и хозяйственными книгами больницы Сен-Жюльен за рубеж XVII–XVIII веков.

Мы углубились в страницы. Рукописная скоропись писарей эпохи герцога Леопольда требовала предельной концентрации: чернила из дубовых орешков местами выцвели до палевого оттенка, но структура больничного учета оставалась строгой. Строка за строкой, неделя за неделей — закупки бинтов, спирта, соли, расчеты со свечными мастерами и травниками.

И вдруг на страницах за январь 1699 года Наташа тихонько сжала мое запястье:

— Аня. Смотри сюда.

Она указала карандашом на выписку из реестра выдачи материалов госпитальной службы.

Там значились закупки, сделанные для хозяйственных нужд северного предместья сразу после объявления о смерти Маргариты Дюбуа:

— Листовой свинец для отливки пломбы... и скляницы с крепкой азотной водой (eau-forte), — Наташа медленно вела грифелем вдоль строк. — Имя аптекаря в этой книге затерто позднейшими чернилами, но след остался. Закупки шли через аптекарскую службу госпиталя ровно в те дни, когда дом на Сен-Мишель опечатывали.

Я медленно перевела дыхание. Картина складывалась не из магии, а из материальных улик:

— Азотная кислота и свинец. Тот, кто помогал Маргарите, не придумывал заклинаний. Он создал химическую и механическую защиту. Тонкая стеклянная ампула с кислотой, помещенная в замок за свинцовой пломбой. Если попытаться взломать латунный футляр грубой силой, нагреть металл или сбить засов — стекло лопается. Кислота мгновенно прожигает пергамент, разъедает органические чернила и разрушает структуру рукописи дотла.

— А Люциан все эти триста лет обладал лишь частью шифра, — подхватила Наташа, и в ее глазах вспыхнуло глубокое понимание. — Он знал, что внутри скрыт механизм уничтожения, но не понимал его инженерного устройства. Он боялся, что документ превратится в прах прямо у него в руках. И именно поэтому ему была нужна ты.

— Не потому, что у меня есть какая-то сверхъестественная сила, — тихо подытожила я, глядя на старые страницы. — А потому, что Маргарита оставила этот тайник не Свету и не Тьме. Она оставила его человеку, способному действовать по своей воле и сделать собственный выбор.

Они оба — и Габриэль со своими проповедями о законе, и Люциан со своим культом бунта — три века искали мистическую тайну.

А Маргарита просто доверилась человеческому разуму, точному расчету и солидарности тех, кто не захотел плясать под чужую дудку.

Я откинулась на спинку стула в тишине читального зала.

В голове стояла абсолютная, звенящая ясность. Мы знали состав ловушки. Мы знали, как устроена защита бастиона Порт-де-ла-Крафф. И теперь игра окончательно перешла в наши руки.

Мы сдали читательские формуляры дежурному архивисту, забрали пальто в гардеробе и вышли из здания на улице Анри-Базен.

Сырой осенний воздух Нанси пах мокрым асфальтом и прелыми листьями платанов. Серое небо висело низко, но внутри у меня впервые за все эти дни стояла звенящая, кристальная тишина.

До сих пор эта игра шла в одни ворота. Две древние, самодовольные силы водили меня по своей шахматной доске, дозируя правду, играя на моих страхах, сомнениях, физическом влечении и остатках усталости после операции. Они искренне верили, что контролируют каждый мой шаг.

А теперь правила изменились.

Впервые за триста лет смертный человек знал то, о чем эти двое даже не догадывались.

Наташа запахнула пальто, спрятала озябшие руки в карманы и посмотрела на меня с живым, нетерпеливым прищуром: — Ну и что теперь? Идем за щелочью, готовим нейтрализатор и бежим к бастиону?

— Никуда мы не бежим, Наташ, — спокойно ответила я, глядя, как по мостовой шуршат шины редких автомобилей.

— В смысле? — она удивленно вскинула брови. — У нас на руках всё! Состав ловушки, механизм, ключ, время рассвета, шифр... Мы можем вскрыть этот латунный футляр прямо завтра утром!

— И что дальше? — я повернулась к ней. — Достать рукопись и тут же получить за спиной двоих двухметровых титанов, готовых перевернуть этот город ради одного листа бумаги? Если Маргарита потратила столько сил, чтобы спрятать эту правду от них обоих с помощью обычных нансийских врачей... последнее, что я сделаю, — это притащу их к этой стене на блюдечке.

Наташа замерла, вглядываясь в мое лицо. Ее губы медленно тронула широкая, понимающая улыбка: — То есть... мы берем паузу?

— Мы берем контроль в свои руки. Пусть они понервничают. Пусть побегают вслепую.

Мы дошли до небольшого уличного кафе на углу улицы Сент-Катрин. Взяли по чашке горячего американо и устроились за столиком на крытой террасе, грея пальцы о картонные стаканчики. Обычный ритм города — спешащие прохожие, звон трамвая на соседней линии, витрины кондитерских — окончательно вернул ощущение твердой земли под ногами.

Я достала из кармана телефон. Черный экран по-прежнему спал.

— Ну что, включаем связь с космосом? — хмыкнула Наташа, прихлебывая кофе.

Я зажала боковую кнопку. Аппарат завибрировал, загружая систему, и в ту же секунду экран буквально взорвался каскадом уведомлений.

Десятки пропущенных вызовов. Но сообщения... сообщения резко изменили свой тон. Никакого бархатного флирта. Никаких красивых метафор о кофе и музыке.

Первое — от Люциана, отправленное сорок минут назад:

«Анна, хватит играть в молчанку. Я знаю, что вы ушли из дома пешком. Где бы вы ни были — не приближайтесь сегодня к Porte de la Craffe. Что бы вы ни задумали, не пытайтесь открыть нишу без меня. Вы не представляете, что там заложено».

Второе — от Габриэля, пришедшее секундой позже:

«Анна, вы не отвечаете с самого утра. Я чувствую, что вы ищете дорогу к старым укреплениям в обход нас. Остановитесь. Стены северного бастиона нестабильны. Позвольте мне встретиться с вами сегодня в шесть вечера в сквере у базилики Сен-Эвр. Нам нужно поговорить без Люциана».

Мы с Наташей синхронно переглянулись.

— Посмотри на них, — тихо, с искренним восторгом произнесла Наташа, качая головой. — Они оба дергаются. Они уверены, что ты прямо сейчас стоишь у стены с зубилом и пытаешься вскрыть то, от чего они триста лет шарахаются.

— Они боятся, — констатировала я, убирая телефон на стол. — Люциан боится, что кислота уничтожит документ. Габриэль боится, что правда выйдет наружу. И оба даже не подозревают, что я уже знаю про Франсуа Тьерри, азотную воду и их общую слепоту.

Я посмотрела на часы. Было начало четвертого.

— Отвечу Габриэлю, — неторопливо произнесла я, делая глоток кофе. — Встречусь с ним в шесть у Сен-Эвр.

— Пойдешь одна? — Наташа внимательно посмотрела мне в глаза.

— Одна, — на моих губах заиграла тонкая, спокойная улыбка. — Мне больше не нужны свидетели или защита, Наташ. Я хочу посмотреть в его идеальные голубые глаза и послушать, как он будет убеждать меня в смертельной опасности тайника... зная, что вся его великая тайна держится на аптекарском замке XVII века.

К шести вечера сумерки над Нанси сгустились до цвета мокрого сланца.

На площади Сен-Эвр загорелись фонари, отбрасывая теплые ореолы на потемневшие фасады Старого города. Неоготическая громада базилики с ее уходящим в серое небо 87-метровым шпилем казалась высеченной из единой глыбы льда. На паперти пахло сырым камнем, жареными каштанами и тонким, едва уловимым дуновением ладана.

Я шла не спеша, слушая четкий, размеренный стук собственных каблуков по брусчатке.

Никакого страха, никакой суеты и потребности оглядываться. В моем кармане лежали кованый ключ и медная пластина с кодом, а в голове — кристальное знание о том, как Франсуа Тьерри запечатал этот тайник триста лет назад.

Габриэль уже ждал у подножия бокового портала базилики, в тени каменных аркад.

Он стоял неподвижно, засунув руки в карманы темно-синего пальто. Без шапки, с чуть влажными от мороси светлыми волосами. В полумраке его совершенные черты лица казались строгими, напряженными. Заметив меня, он резко выпрямился, и в его голубых глазах вспыхнула смесь безумного облегчения и затаенной, властной тревоги.

Он сделал широкий шаг навстречу, протягивая руки, чтобы взять меня за плечи: — Анна... Слава богу. Вы отключили телефон на целый день. Я думал, вы поддались на провокацию Люциана и пошли к северному бастиону.

Я плавно, едва заметным движением отвела плечо, не позволив ему коснуться себя.

Дистанция осталась неприкосновенной.

Габриэль замер с полуподнятыми руками, его пальцы на долю секунды сжались в воздухе, а брови удивленно дрогнули. Он моментально считал перемену: перед ним больше не было уставшей пациентки после больницы, искавшей надежного плеча. Перед ним стояла женщина, держащая в руках абсолютно другую колоду карт.

— Добрый вечер, Габриэль, — мой голос прозвучал ровно, сухо и вежливо. — Как видите, я цела, здорова и не нуждаюсь в экстренном спасении. Вы хотели поговорить без свидетелей. Я слушаю.

Габриэль медленно опустил руки и засунул их обратно в карманы пальто. Его взгляд стал внимательным, цепким, сканирующим каждую черточку моего лица: — Вы изменились, Анна. С утра в вашей энергетике был покой, а сейчас... от вас веет холодной, закрытой стеной. Что произошло за эти часы?

— Ничего сверхъестественного, — я позволила себе легкую, чуть насмешливую полуулыбку. — Я просто прогулялась по городу. Без вашего надзора и без выкрутасов Люциана.

Габриэль сделал полшага вперед, нависая надо мной всем своим мощным ростом. В его голосе зазвучала та самая глубокая, обволакивающая опека, за которой триста лет прятался железный поводок: — Анна, послушайте меня. Я позвал вас сюда, потому что вы играете с вещами, природу которых не до конца осознаете. Люциан подбросил вам ключ, он провоцирует вас открыть нишу у Porte de la Craffe. Но Маргарита три века назад оставила после себя защиту. Там заложены механизмы, которые при малейшей ошибке разорвут ткань вашей реальности. Вы рискуете не просто памятью — вы рискуете собственной душой.

Я не отвела взгляда. Я смотрела прямо в его чистые, прозрачные, идеальные голубые глаза и чувствовала, как внутри закипает спокойный, торжествующий азарт.

— Каких именно механизмов, Габриэль? — негромко спросила я.

Габриэль чуть нахмурился, в его тоне прорезалась привычная богословская строгость: — Механизмов высшего воздаяния. Там запечатана сила, которую человеческое сознание не способно выдержать без благодати.

— Механизмов высшего воздаяния? — повторила я, наклонив голову набок. — Или, может быть... химических?

В сквере у базилики Сен-Эвр повисла оглушительная, мертвая тишина.

Только колокол на башне глухо качнулся от порыва ветра.

Габриэль замер. Его зрачки сузились до крошечных черных точек. Вся его вековая, отточенная благодать дала глубокую, невидимую трещину.

— Что вы сказали? — его голос прозвучал непривычно тихо и сухо.

Я сделала шаг к нему, сокращая расстояние по собственной воле, и посмотрела на него снизу вверх с ледяным спокойствием:

— Или вы предпочитаете называть азотную воду и листовой свинец из госпиталя Сен-Жюльен «божественным пламенем», Габриэль?

На его благородном, словно мраморном лице впервые за все время нашего знакомства проступило нечто ошеломляющее — чистый, неподдельный человеческий шок.

Он не ожидал этого удара. Он триста лет верил в собственную версию о падении Маргариты от руки высшего закона. И в эту секунду он понял: смертная женщина, стоящая перед ним на мокрой брусчатке, только что заглянула за кулисы его вечной драмы и нашла там обычную аптекарскую склянку.

Ветер с площади Сен-Эвр бросил в лицо мелкую, колючую морось.

Габриэль не шевелился. Он стоял неподвижно, словно высеченный из того же серого песчаника, что и аркады базилики за его спиной. Его кристально-голубые глаза, обычно лучистые и теплые, потемнели до цвета предгрозового неба. Он не стал отрицать, не стал возмущаться и не попытался свести всё к нелепой шутке.

Он медленно, почти бесшумно выдохнул, и облачко белого пара растаяло в сыром воздухе.

— Откуда у вас эти сведения, Анна?

Вопрос прозвучал пугающе тихо. В нем не было привычного пастырского бархата — только сухой, свинцовый металл. Этим коротким вопросом он выдал себя с головой: удар пришелся точно в цель, разрушив трехсотлетнюю догму.

Чуть приподняла подбородок, глядя ему прямо в глаза с той невозмутимой, ледяной уверенностью, которая сводит с ума мужчин, привыкших к абсолютному авторитету:

— А вы ведь даже не знали, что именно нужно искать, правда, Габриэль?

Габриэль сжал челюсти так, что на его безупречных скулах отчетливо проступили желваки. Его руки в карманах пальто натянулись, сжимая ткань.

— Вы не представляете, на какую глубину вы сейчас ступаете, — глухо произнес он, делая полшага ко мне. — Вы нашли обрывок старой больничной записи и думаете, что взломали устройство мира? Что всё это — лишь аптекарский трюк?

— Я нашла то, мимо чего вы с Люцианом высокомерно проходили три века подряд, — ровно и жестко парировала я. — Вы были так заняты своей священной войной, своими контрактами, правилами и великой драмой за человеческие души, что в упор не заметили живых людей. Вы думали, что Маргарита бросила вам вызов божественным чудом или дьявольской гордыней. А она просто пошла к тем, кто лечит тело, и заперла правду с помощью обычных земных знаний.

Габриэль замер, глядя на меня сверху вниз. В его взгляде боролись две стихии: древняя, уязвленная ярость сущности, чей сценарий только что разорвали в клочья, и неподдельное, жадное, почти благоговейное изумление перед женщиной, которая это сделала.

Он медленно вынул правую руку из кармана пальто и сделал шаг вперед. Его пальцы — горячие, сильные — легли на мое плечо. Но на этот раз в его жесте не было мягкой ласки или попытки убаюкать.

Его хватка была железной, властной и требовательной:

— Анна, послушайте меня, — его голос понизился до глухого шепота, вибрирующего прямо у меня над ухом. — Если Люциан узнает, что ловушка имеет химическую природу... он не станет ждать рассвета. Он просто вскроет эту стену за двадцать минут, используя щелочь или кислотный нейтрализатор. Он заберет свидетельство Маргариты силой.

Я опустила глаза на его пальцы, сжимающие ткань моего пальто, а затем снова подняла взгляд на его лицо:

— Люциан ничего не узнает, Габриэль. Если только вы сами ему об этом не проболтаетесь.

Габриэль на мгновение сбился с дыхания, ошеломленно глядя на мои губы: — Вы... вы не сказали ему?

— Я никому из вас ничего не сказала, — на моих губах заиграла тонкая, холодная полуулыбка. — Вы оба думали, что ведете меня к тайнику, как слепого котенка. А теперь правила изменились. Рукопись Маргариты останется там, где лежит, до тех пор, пока я сама не решу, что с ней делать. Без вашей помощи. И без вашего разрешения.