Тёмная жажда

Мы поднялись. Элис приоткрыла дверь в полумрак.

— О, нам повезло! Тут никого.

— Обернись, — сказала я.

— Что?

— Обернись, — повторила вновь.

Я сжала кулаки. Вспомнила, как на тренировке приказала Джейсону отпустить меня — и он послушался, хотя явно не собирался. Тогда я подумала — совпадение. Теперь же после того, что услышала на кухне... после слов о звере внутри... я должна была убедиться.

Я почувствовала сопротивление. Чужое, плотное, как стена. Воля Элис дрожала под моим натиском.

А потом — щелчок.

Элис стала меняться. Я услышала, как ломаются кости, словно кто-то шагнул на сухой наст. Тело сжалось, вытянулось. Жёсткая шерсть покрыла кожу, воздух наполнился запахом тёплого леса и звериной кожи. Лицо исказилось, превратившись в мордочку с блестящими глазами. В ворохе платья извивался маленький зверёк похожий на куницу.

Мгновение — и всё растаяло. Элис снова стояла передо мной, бледная, дрожащими руками натягивая платье.

— Джули! — голос Элис прозвучал обиженно и глухо. — Нельзя так использовать силу!

— Прости, — голос сорвался. — Я просто хотела убедиться, что не схожу с ума. Что это всё не галлюцинации — эти лица, эта тьма...

Элис посмотрела на меня долгим взглядом.

— Ты правда ничего не знала об оборотнях? Совсем ничего?

Я хотела сказать «нет». Но замерла.

Родители никогда не уезжали дольше, чем на пару дней. Мама вздрагивала от каждого шороха. Отец проверял замки — и перепроверял, когда думал, что я сплю. А потом та ночь. Звери, которые рычали как люди. Люди, которые выли как звери. Мамино лицо в разбитом окне. И амулет, нагревающийся на груди.

Я всё это знала. Просто не позволяла себе соединить точки.

— Догадывалась, — сказала я. Голос прозвучал ровно, чуждо. — Но думала, что схожу с ума.

Элис села на край кровати и обхватила колени. Я опустилась рядом.

— Как ты прошла полосу препятствий? Обогнала Кристину, которая тренируется с шести лет.

— С шести? — я опешила.

— Правда о сущности открывается годам к четырём, — продолжала Элис. — Обращаемся после совершеннолетия. У меня в прошлом месяце был день рождения. У тебя скоро, да?

— Откуда ты...

— После того, что сделали твои родители, о вас ходило много слухов.

— Мои родители... кем они были? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Элис помедлила.

— Твоя мама была крольком. А кто твой отец — спроси у своей могущественной тёти. Она давно должна была всё рассказать.

Я сглотнула. В горле пересохло.

— Почему хищники и травоядные — табу?

— Неизвестно, что унаследует ребёнок. Но хуже всего если он родится перевёртышем. Их боятся. Они сильнее, могут превращаться в разных зверей, но разум слаб. Они сходят с ума. Самый известный — Николас Спрайт. Обратился в пять лет, был гением. А потом заперся в лаборатории и создал орден охотников. Который нас выслеживает нас до сих пор.

— Значит, теперь мне тоже стоит их бояться?

— Каждому из нас. Перевёртыши под запретом. Браки между хищниками и травоядными — тоже. Поэтому твои родители скрывались. Но ты видимо обычный хищник. Иначе бы совет уже явился бы по твою душу.

Я откинулась на кровать, глядя в потолок. Слишком много информации за один день. Слишком много вопросов без ответов. Кажется, мне стоит обо всем хорошо подумать.

— Мне пора. Подкинешь? – попросила я Эл.

— Конечно.

Я встала, поправила толстовку. Элис тоже поднялась.

Мы вышли в коридор. В тот же миг я почувствовала чьё-то присутствие за спиной. Тёплое дыхание коснулось затылка.

— Элис, — раздался низкий, самоуверенный голос. — Оставь нас.

Я обернулась. Джейсон стоял в шаге от меня, прислонившись плечом к стене. Его глаза всё ещё горели нечеловеческим жёлтым светом— даже в полумраке, даже сквозь дым.

Элис посмотрела на него. На секунду её лицо дрогнуло — растерянность, почти страх. Она перевела взгляд на меня, виновато.

— Прости, Джул, — бросила она тихо. — Я не могу.

И ушла. Быстро. Не оглядываясь.

Я поняла. Она не могла ослушаться. Джейсон — альфа, и его слово здесь закон.

— Думаю, это не лучшая идея, — выдавила я.

— Следуй за мной.

Спорить не имело смысла. Я молча направилась к двери.

Глава 6. Стыд и Жар

Иногда самое страшное — не боль, а то, как легко тело забывает о ней.

Машина вылетела на трассу. Джейсон молчал, вцепившись в руль. Я сидела, прижавшись к дверце, и чувствовала его взгляд — тяжёлый, горячий. Он — зверь. Я только что узнала это. И всё равно поехала с ним.

— Куда мы едем?

Тишина.

Через пятнадцать минут мы свернули на грунтовку. Деревья сомкнулись над головой. Джейсон заглушил двигатель.

— Выходи.

Я не двинулась. Он вышел сам, обошёл машину и распахнул мою дверцу. Схватил за пояс джинсов, рывком перекинул через плечо. Земля ушла из-под ног, и на секунду я перестала понимать, где верх. Ударила кулаком по его спине — он даже не вздрогнул.

В ответ его ладонь опустилась на мою задницу — звонкий, чувствительный шлепок. От неожиданности я замерла.

— Отпусти!

— Ещё раз дёрнешься — добавлю, — в голосе послышалась усмешка.

Меня сбросили на землю. Колени впились в жёсткую траву, и боль обожгла ноги. Ладони защипало — мелкие камни врезались в кожу, оставляя горящие следы.

Луна висела низко, её свет пробивался сквозь ветки. Я поднялась.

— Что тебе нужно?

— Проверить кое-что.

Он шагнул ближе. Я попятилась, уперлась спиной в шершавый ствол.

— Раздевайся.

Слово ударило под дых. Где-то глубоко внутри разлилось горячее, запретное возбуждение — и одновременно холодный ужас от того, что это тело слушается не меня. Руки дёрнулись сами, вопреки разуму, вопреки гордости. Я вцепилась в край толстовки, потянула вверх. Ткань скользнула по коже, открывая живот, рёбра, кружево лифчика. Я не хотела этого, но пальцы продолжали движение, будто подчиняясь чужой воле.

Холодный воздух обжёг.

— Прекрати, — выдохнула я.

Он смотрел. Не отрываясь. Его взгляд оставлял след на коже. Тягучий. Горячий. Меня трясло от унижения, но тело отзывалось жаром. Дыхание сбилось, грудь часто вздымалась под тонким кружевом.

— Ты дрожишь, — сказал он тихо. Шагнул ближе.

Он провёл рукой по моему плечу. Медленно. От шеи вниз, к ключице, к краю лифчика. Кожа под его прикосновением горела. Мурашки побежали по спине, живот сжался, между бёдер разлилась пульсирующая тяжесть. Влажность становилась невыносимой. И я ненавидела себя за это.

Его дыхание стало глубже, прерывистее. Я видела, как расширяются зрачки, приобретая нечеловеческую форму. Как напрягаются мышцы шеи. Всё в нём кричало о желании — в том, как тяжело он дышал, как дрожала рука, касаясь моей кожи.

А потом его ладонь опустилась ниже. К поясу джинсов. Кисть скользнула под ткань, касаясь живота. Я замерла, не дыша. Он провёл по коже медленно, чувствуя каждую мышцу, каждый вздох. Большой палец очертил край пупка, спустился ниже, к косточкам таза. Он сжал их, чуть потянул на себя, прижимая меня ближе.

Хотелось, чтобы он остановился. Но ещё сильнее — чтобы не останавливался.

— Прекрати, — прошептала я.

Амулет на груди вспыхнул. Жаром. Угольком, прижатым к коже.

Он резко отшатнулся. В глазах мелькнуло что-то — страх? Растерянность? Неверие?

И вдруг я поняла.

Он не просто испугался. Он подчинился. На секунду — но подчинился. Так же, как тогда на тренировке. Как с Элис в комнате. Я могла сделать с ним то же, что он делал со мной.

— Раздевайся, — приказала я, голосом не терпящим возражений.

Он дёрнулся, будто от пощёчины. Пальцы дрожали, когда он рванул пуговицы рубашки. Ткань треснула, полетела на землю. Лунный свет ложился на его торс — ключицы, твёрдые мышцы живота. Кожа блестела от выступившей испарины. Дыхание — рваное, частое, со свистом вырывалось из груди.

Рука потянулась к ремню. Пряжка звякнула. Но пальцы замерли, сжав металл, — он боролся с собой.

— Что ты делаешь со мной? — прохрипел он. Голос сломался. В нём не было злобы. Только растерянность. И желание. Я видела, как напряжены его бёдра, как кисти сжимают пряжку, но не расстёгивают.

Его запах ударил в голову. Терпкий, мускусный, горячий. Смешанный с потом и чем-то ещё — животным, первобытным. Я сделала шаг вперёд. К его губам. К его коже.

Он стоял передо мной полураздетый. Я могла заставить его раздеться до конца. Могла заставить сделать всё, что захочу.

И мне это нравилось.

Я протянула руку и коснулась его груди — так же медленно, как он касался меня минуту назад. Ладонь скользнула по горячей, влажной коже, чувствуя, как под ней напрягаются мышцы. Провела по ключицам, вниз, к животу — в точности повторяя его движения, возвращая ему то же самое прикосновение, от которого сама едва не сошла с ума. Его дыхание сбилось, стало чаще — пресс сократился под моими пальцами. Из горла вырвался короткий, сдавленный звук — не то стон, не то рык. Он замер, не дыша. Глаза горели жёлтым. Он ждал. Теперь он чувствовал то же, что и я. И это было слаще любой мести.

Я смотрела на него. На его губы — приоткрытые, влажные. На челюсть, где под кожей перекатывались мышцы. На тело, которое принадлежало мне в эту секунду.

А потом убрала руку.

— Одевайся, — приказала я вновь. — И отвези меня домой.

Он натянул рубашку, застегнул ремень. Не глядя на меня. Дышал тяжело, но уже ровнее. Развернулся и пошёл к машине.

Всю дорогу мы молчали. Я смотрела на своё отражение в стекле. Колени саднили, ладони горели. На коже всё ещё оставалось тепло его прикосновений. Между бёдер — пульсация. Влажность белья напоминала, как легко тело предало меня.

Перевела дыхание и поймала себя на мысли, что это чувство — власть над ним — пьянило сильнее, чем страх. Я могла заставить его. И мне это понравилось.

Джейсон

Она сидела, прижавшись к дверце, и смотрела в окно. Не на меня.

Бесило, блядь. До скрежета зубов.

Она приказала — и моё тело подчинилось. Снимал рубашку и не мог остановиться. Даже когда велела одеться — послушался. Как грёбаный пёс.

Её запах всё ещё стоял в носу. Трава. Снег. Этот чёртов лес. Я вдыхал его, и кровь приливала к члену. Сердце колотилось в горле от злости — на неё, на себя, на то, что не мог это контролировать. В штанах тесно до боли. До дискомфорта, от которого хотелось выть.

Её прикосновения всё ещё горели на коже. Там, где ладонь скользила по груди, по животу. Даже когда убрала руку — остался след. Как грёбаный призрак.

Тело напряжено. Оно хотело её. И это бесило больше всего. Сильнее, чем пощёчина отца. Сильнее, чем все унижения.

«Ты будущий альфа, Пейкерман. Возьми себя в руки».

Я сжал руль и выдохнул. Медленно. Сквозь зубы. Сквозь ярость, которая разъедала изнутри.

Глава 7. Глаза Ворона

Иногда тишина говорит громче, чем крик.

Я проснулась от того, что колено саднило при каждом движении. Ладони горели — там, где вчерашние камни впились в кожу. Голова гудела, а на коже всё ещё чувствовалось тепло его прикосновений. Воспоминания нахлынули — пальцы на шее, дыхание у самого уха, жёлтые глаза в темноте, запах, который до сих пор стоял в носу.

Провела рукой по животу. Кожа чистая. Никаких следов. Но внутри всё ещё горело.

Я провела по амулету пальцем — никаких новых трещин. Только старая, тонкая, как паутина. Я сняла его с шеи и впервые по-настоящему рассмотрела. Он был похож на каплю, застывшую в полёте, — гладкий, чуть вытянутый, из чёрного камня, который казался темнее самой ночи. Ни вкраплений, ни бликов — только глухая, плотная чернота, будто камень вобрал в себя всю тьму мира и держал её внутри.

Я села и заставила себя посмотреть в зеркало. Лицо было тем же, но взгляд — другой. Вчера я смотрела на мир с растерянностью, сегодня — с вызовом.

Натянула форму. Из сумки извлекла расписание.

Физкультура — каждый день. Скрытность, маскировка, самооборона от охотников. Алхимия вместо химии. И жирным жёлтым: «Трансформация — переход в звериную форму и обратно. Посещение только по достижении совершеннолетия».

Я перевернула листок. Логин, пароль, портал академии.

Войдя в аккаунт, обнаружила десятки сообщений. Большинство удалила, не читая. Но одно заставило замереть:

«Ты хочешь узнать правду о смерти родителей. Я знаю, кто это сделал. Приходи в «Энчант» до одиннадцати. Одна».

Без подписи. Без приветствий. Без намёков на дружбу или помощь. Просто факт.

Телефон отключила и поспешила вниз. Машина с Робертом уже ждала. Тётя ушла рано. Видимо разговор переносился.

— Роберт, отвезите меня в одно место. Тёте необязательно знать.

Он помолчал.

— Ваша тётя будет спрашивать, мисс. Что мне ей сказать?

— Скажите, что гуляла по городу.

Снова пауза. Потом кивнул.

— Хорошо, мисс.

Мы остановились в Старом городе. Здесь асфальт переплетался с мостовой, а время, казалось, текло иначе — медленнее, тягуче. Роберт указал на здание, и я вышла.

«Энчант» прятался в тени старого дуба. Фасад из тёмного дерева, витражные окна с узорами из лунных фаз, занавески, колышущиеся без ветра. Дверь — массивная, с затейливой резьбой.

Я сделала несколько шагов по мокрой брусчатке. И замерла.

Не звук. Не движение. Просто взгляд. Чужой. На затылке.

Я подняла голову.

Ветви старого дуба нависали над крышей «Энчанта». Сквозь листву я увидела силуэт. Он стоял на самом краю. Смотрел куда-то вдаль. Утреннее солнце пробивалось сквозь плотную дымку. Свет слепил, мешал разглядеть лицо. Только фигуру. Высокую. Неподвижную.

И за спиной — тень. Огромная. Похожая на сложенные крылья.

Сердце пропустило удар.

Я вглядывалась, силясь понять, что вижу. Туман клубился вокруг его ног, поднимался выше, окутывал фигуру. Она казалась призрачной. Ненастоящей.

Порыв ветра качнул ветви. Тяжёлые листья колыхнулись — и силуэт исчез. Будто его и не было. Только пустая крыша, шелест листвы и утреннее солнце, пробивающееся сквозь туман.

Я моргнула.

Наваждение?

Или просто игра света и тени?

Я покачала головой, отгоняя странное видение, и толкнула дверь «Энчанта».

Колокольчик звякнул тихо, как предупреждение.

Внутри пахло травами, старыми страницами и чем-то ещё — сладковато-гнилым, как отцветшие лилии. Свечи мерцали на стеклянных банках с сушёными растениями. Тома в кожаных переплётах теснились на полках, корешки тускло поблёскивали золотым тиснением. Тишина. Ни души. Казалось, сам воздух здесь был густым, пропитанным вековой пылью и забытыми тайнами.

Я подошла к прилавку. За стеклом лежали десерты, каких я не видела раньше — печенья с символами, пирожные с янтарной начинкой, круассаны с золотистой корочкой. Взгляд прилип к печеньям: на одних — луны в разных фазах, на других — звёзды, перечёркнутые линиями. От них пахло полынью и мёдом — и чем-то ещё, от чего слегка кружилась голова.

— Отличный выбор, — раздался голос. Певучий, чуть хрипловатый.

Я подняла глаза.

Женщина за прилавком казалась частью этого места. Волосы переливались огнём — красные, золотые, рыжие пряди сплетались в тяжёлый водопад. На шее — несколько нитей бус: бирюза, янтарь, аметист. Кольца с крупными камнями облепили пальцы. Она смотрела на меня глазами, в которых мерцали золотистые искры — не отражённый свет, а собственный, внутренний огонь.

— Никогда не пробовала таких сладостей, — ответила я.

— Оооо, это особые угощения, — нараспев произнесла она. — Говорят, что, отведав их, некоторые видят будущее. Другие постигают скрытую истину. А третьих мучают бесконечные кошмары, от которых нельзя проснуться.

Она замолчала и медленно перевела взгляд на мою грудь — туда, где под тканью формы угадывался амулет. Задержалась на секунду дольше, чем нужно.

Я не услышала шагов. Не почувствовала дыхания. Только голос — слишком близкий, слишком спокойный — раздался прямо над ухом:

— Вот именно поэтому я и не советую их брать. Возьми лучше тыквенный пирог. Он здесь единственное, что не оставляет послевкусия.

Я резко обернулась.

Глава 8. Сердце ночи

Правда — это не всегда то, что ты хочешь услышать. Но всегда то, что нужно.

Он стоял в двух шагах и не отводил взгляда. Казалось, всё замерло, давая ему как следует изучить меня. Он не говорил ни слова. Только смотрел.

Серебряные волосы струились в свете свечей, отливая тусклым металлом. Высокий, широкоплечий, с хищной грацией пантеры — но в отличие от Джейсона, в нём не было той давящей, злой силы. Спокойствие. Уверенность. И холодный, изучающий взгляд, от которого по коже бежали мурашки.

— Луциан, — представила его Ингрид, но он не сразу отреагировал. Секунду — или вечность — он всё ещё смотрел на меня. Потом моргнул. Улыбнулся уголками губ — сердце пропустило удар.

Красивый. Потрясающе красивый.

— Давай пройдём за столик, — сказал он. — Нам нужно поговорить.

Мы устроились в креслах. Я провела пальцем по бархатной обивке — ткань была мягкой, тёплой, словно живой. Воздух вокруг мерцал, и я не могла понять, то ли это игра свечей, то ли здесь действительно всё иначе.

Ингрид поставила перед нами дымящиеся чашки. Пар поднимался неспешно, таял в полумраке, и в его изгибах чудились необычные очертания. Я потянула носом — пахло корицей, мёдом и чем-то ещё, от чего слегка закружилась голова.

— Кафе закрыто до полуночи, так что не бойся, — добавил он, заметив, как я оглядываюсь по сторонам.

Я отломила кусочек пирога. Корж рассыпался в пальцах тёплой крошкой, а внутри оказалась начинка, переливающаяся янтарём.

— Ты знаешь, кто убил моих родителей?

Он кивнул.

— Совет Семерых. Семь семей-основателей. Они правят нашим миром.

У меня перехватило дыхание. Я сжала вилку так, что пальцы побелели.

— За что? — Голос прозвучал глухо, чужим.

Луциан не ответил сразу. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах, потом на шее — там, где под воротом угадывался амулет. Я поймала себя на том, что сама рассматриваю его. Чётко очерченные губы, изогнутые в лёгкой, едва заметной усмешке. Глаза — цвета расплавленного серебра, смотрящие так, будто видят насквозь. В нём было что-то холодное, почти нечеловеческое — и одновременно завораживающее. Как у тайны, которую хочется разгадать.

— Не за что, — тихо сказал он. — Из-за того, что у тебя есть.

Его рука медленно поднялась. Пальцы скользнули к моей шее, зацепили цепочку и аккуратно вытащили подвеску из-под ворота. Кожу обожгло холодом металла и его прикосновением. Его взгляд впился в амулет.

«Сердце Ночи» повисло на свету, сверкнув тусклым металлом.

— Это истинная причина, — сказал Луциан, не убирая руку. Его пальцы всё ещё лежали на цепочке. Я не могла понять, было ли это случайностью.

— Совет охотится за тобой. Твои родители скрыли не только тебя — они забрали то, чем Совет мечтал завладеть.

Он убрал руку, но я всё ещё чувствовала тепло там, где он касался. Я посмотрела в окно. Витражное стекло искажало улицу: фонари расплывались в призрачные пятна, тени тянулись неверно, и на секунду в отражении мелькнуло чужое лицо. Я моргнула — и снова увидела только себя.

— Откуда ты так много знаешь? — спросила я. — О моей силе, если я сама о ней узнала только сегодня. С чего ты взял, что она вообще у меня есть?

Луциан помолчал. Потом достал из внутреннего кармана пиджака тонкую потрёпанную тетрадь в кожаном переплёте.

— Дневники моих родителей. Они изучали перевёртышей. Годами. Записывали всё — природу их дара, способы подавления, ритуалы пробуждения. — Он положил тетрадь на стол. — Там же — всё о «Сердце Ночи». Как оно работает. Как слабеет. И как помочь перевёртышу пробудиться... не сломаться.

Я смотрела на тетрадь. Потёртый корешок, пятна на обложке — возможно, крови.

— Дар перевёртыша тем сильнее, чем могущественнее были его родители. — Он сделал паузу.

— Это хорошо?

Он не ответил. Только убрал тетрадь обратно.

Я молчала, переваривая услышанное. В зале было почти темно, только свечи отбрасывали блики на стены, казалось, что тени на секунду замирают не там, где должны, а потом послушно возвращаются на свои места.

— Если они узнали... — мой голос дрогнул. — Почему я до сих пор жива? Они могли бы уже не раз...

— Могли бы, — перебил он. — Но не стали.

— Но почему? — В моём голосе прозвучало раздражение.

Луциан посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах промелькнула тень неуверенности.

— Этого я не знаю. Но это не значит, что ты в безопасности. Они чего-то ждут.

— Чего?

— Возможно, твоего совершеннолетия. — он замолчал. — А может, твоя жизнь нужна им для чего-то другого.

Я откинулась на спинку кресла. Совет, амулет, перевёртыши… голова шла кругом. За окном что-то скрипнуло — я не стала оборачиваться.

— Ты сказал, что у меня есть шанс не сломаться, — посмотрела ему прямо в глаза. — А те, кто не смог? Что с ними?

Луциан замер. Всего на секунду. Но я заметила, как дёрнулся его кадык, когда он сглотнул.

— Судя по записям, мои родители пытались найти способ помочь. Почти никому не удавалось выжить после пробуждения силы. — Он кивнул на амулет. — Пока они не создали «Сердце Ночи».

— А потом их убили. Артефакт украли. — Голос его стал тише. — А те немногие перевёртыши, что всё же выживали... они сходили с ума. Присоединялись к Спрайту, становились охотниками, ненавидели свою сущность. Поэтому их убивают при рождении. Всех. Без разбора.

— А я — дочь альфы, — закончила я за него. — Значит, мои шансы...

— Я не знаю, — перебил он. — Никто не знает. Но если ты не попробуешь подготовиться к моменту пробуждения, тебя убьёт либо твоя сила, либо Совет.

Я отвела взгляд. Тишина в кафе стала почти осязаемой. Где-то за стеной скрипнула половица.

— Почему ты помогаешь мне? — спросила я, снова глядя на него. — Если они затаились и чего-то ждут, зачем тебе рисковать?

Луциан посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах вспыхнули жёлтые искры — холодные, цепкие.

— Потому что мы можем помочь друг другу. Ты хочешь выжить. Я хочу уничтожить Совет. Вместе у нас есть шанс.

Колокольчик над дверью звякнул. На пороге возник Джейсон.

Луциан мгновенно преобразился. Поднялся, двинулся навстречу, хлопнул парня по плечу.

— Привет, дружище!

Джейсон окинул меня неприязненным взглядом.

— Отца опять мучает бессонница. Надеялся, Ингрид приготовит настойку.

Из-за занавесей появилась Ингрид. Она молча взяла с полки маленький пузырёк из тёмного стекла. Жидкость внутри переливалась — от густого красного до неоново-фиолетового, словно в нём жил свой собственный свет. Джейсон сжал пузырёк в кулаке, и на секунду мне показалось, что свечение стало ярче.

— Сколько ещё осталось до твоего совершеннолетия? — спросила Ингрид, протягивая ему снадобье.

— 31 декабря.

Я поперхнулась. Кофе обжёг горло.

— Я родилась в один день с этим ублюдком, — сказал, скорее, самой себе.

Повисло звенящее молчание. Огоньки свечей дрогнули, будто и они замерли в ожидании.

Джейсон вышел, бросив на меня быстрый взгляд — в нём смешались ярость и что-то ещё, чего я не смогла прочесть. Дверь за ним закрылась, и колокольчик звякнул в последний раз, жалобно, как предупреждение.

Я заметила, как улыбка Луциана сползла, как только дверь закрылась. Ингрид что-то тихо сказала ему — желваки заходили на его красивом лице.