Тёмная жажда

Элис Хейл

Тёмная жажда

Глава

Тёмная Жажда

Глава 1. Снег и кровь

В каждом конце скрывается новое начало.

Пахло хвоей, снегом и смертью. Только одну из этих вещей я распознала слишком поздно.

За окном проплывали ели — те самые, что я помнила с детства. Их кроны, тяжёлые от снега, уходили в зимнее небо, синее-синее, как лёд, и такое же чистое, что казалось: прикоснись к нему пальцем, и услышишь звон. Ветки гнулись под тяжестью сырого снега, а дорога стелилась перед нами белой гладью, нетронутой, пока шины не врезались в неё, оставляя глубокие, влажно блестящие борозды.

Я приоткрыла окно, совсем чуть-чуть, чтобы впустить морозный воздух. Он ворвался в салон, обжигая нос и щёки, и я вдохнула глубоко, до боли в лёгких. Лес дышал мной, и я дышала лесом.

Я выросла в деревушке, затерянной между горами, в паре километров отсюда. Единственная дорога вела туда через узкий тоннель, пробитый в скале. Кто и зачем построил поселение в такой глуши, я не знала. Может, беглец, уставший от долгов, может, безумец, искавший тишины. Папа часто ворчал за утренним кофе, что «экономика оставляет желать лучшего», так что версия с банкирами звучала убедительно.

Но я любила это место. Наш дом из вековых сосен — запах смолы и маминой выпечки. Мне хватало этой жизни: я, родители и близнецы.

Иногда мы выбирались к тёте Виктории в город, в её огромный холодный дом, но никогда не оставались там надолго. Мы всегда торопились обратно, будто только лес держал нас в безопасности, и любое промедление разрушало бы это заклинание.

Но сегодня что-то было не так. Вместо привычного покоя я чувствовала странную тяжесть в груди, будто кто-то невидимый положил ладонь мне на сердце и слегка надавил. Я отвела взгляд от окна и посмотрела на отца.

Его пальцы побелели, впиваясь в руль, а взгляд был прикован к дороге. Я проследила за папиным взглядом, в зеркале заднего вида отражалась лишь пустая трасса. Но отец продолжал смотреть, не отрываясь, будто различал там то, чего не видели мы.

— Джули, закрой окно! Близнецов продует! — ворвался в мои мысли мамин голос.

Я машинально дёрнула ручку, и стекло поползло вверх, отрезая поток лесной прохлады. В салоне неожиданно стало невыносимо душно и тесно.

Из-за спины донеслось шипение и возня. Бен с Мирой снова вцепились друг в друга. На этот раз из-за пачки мармеладок. Они делили её с переменным успехом.

— Хватит! — рявкнул отец. Так он не говорил никогда.

Близнецы мгновенно затихли. Мира уставилась на папин затылок. Глаза широко раскрыты. Бен разжал руку. Розовые. Жёлтые. Зелёные. Мармеладные мишки упали на сиденье.

Я нутром почувствовала: что-то не так. Казалось, будто весь воздух в салоне резко налился свинцом, заставляя тревогу растекаться по венам. Горло сжалось. А в ушах появился противный звон, заглушающий даже собственное дыхание.

— А куда мы едем? — спросила я. В повисшей тишине мои слова прозвучали особенно громко.

Отец не ответил. Раньше он так не поступал. Никогда. Он мог злиться, валиться с ног от усталости, но никогда до этого не игнорировал меня.

— Пап, расскажи сказку! — неожиданно выпалила Мира своим привычным капризным тоном.

Молчание длилось пару минут. Затем, тяжело выдохнув, отец произнёс:

— Сказку так сказку. Не все люди в этом мире одинаковы. Есть хитрые, как лисицы. Лживые, как крысы. А самые сильные, как медведи. Сила, выносливость, преданность семье...

Удар.

Нас закрутило. Меня швырнуло вперёд, потом в сторону. Стёкла посыпались дождём осколков, металл завыл на разных тональностях. Высокий тонкий крик Миры резанул по ушам. Машина остановилась. Я не понимала, как это произошло, — одно мгновение нас швыряло из стороны в сторону, и вдруг всё замерло. Двигатель чихнул и заглох. Салон наполнился запахом горелой резины и бензина.

А после наступила тишина. Не настоящая. Какая-то ватная.

Сердце колотилось о рёбра, в висках гудело. Сквозь этот шум доносились надрывные всхлипы Миры. Но моё внимание приковала рука. Там, где секунду назад было онемение, теперь полыхала боль.

Я опустила глаза. Из предплечья, чуть ниже кости, торчал осколок — маленький, прозрачный, похожий на ледяной кристалл. Вокруг него расплывался алый ободок. Кровь уже собиралась в тяжёлую каплю, дрожащую на кончике стекла.

Я поймала в зеркале его серое, искажённое лицо. Отец тяжело дышал, уставившись в лобовое стекло.

— Нам не убежать... Я должен... — выдавил он.

— Нет! — раздался мамин крик, отчаянная мольба, попытка остановить его.

Отец рванул дверь. Металл противно скрипнул, и в салон ворвалась стужа. В разбитом зеркале заднего вида мелькнула его спина.

— Джули, смотри на меня.

Мама резко повернулась ко мне. Все ее лицо было в мелких кровоточащих царапинах, но глаза горели несгибаемой волей.

— Я сейчас пойду за папой. Ты должна спасти малышей. Тётя скоро будет. Мы их задержим. Вы просто продержитесь.

Я сейчас пойду за папой. Ты должна спасти малышей. Тётя скоро будет. Мы их задержим. Вы просто продержитесь.

— Мамочка, что происходит? — захныкала Мира.

— Джули, — мама провела ладонью по моей щеке, и её прикосновение обожгло теплотой. — Я люблю вас. Лягте на пол. Закройте глаза и уши. И что бы ни случилось, не позволяй близнецам ничего увидеть.

Она выпрыгнула наружу. Дверь осталась открытой, и ветер доносил обрывки звуков снаружи.

Я потянула близнецов вниз, накрывая собой. Мира зажимала уши ладошками и всхлипывала. Бен молчал. В его глазах плескался животный ужас, зрачки, словно две чёрные дыры, поглотили весь свет. Прижала его к себе, закрыла глаза и замерла.

Я ничего не видела. Только слышала. И от этого было ещё страшнее.

Сначала голоса: отцовский, резкий, командный; мамин, испуганный, но твёрдый. Потом рычание, низкое, горловое, от которого кровь стыла в жилах. Я не знала, какие звери так рычат, и не хотела знать. Раздался треск разбитого стекла, уже другого, не нашего. Когти заскребли по боку машины, будто кто-то огромный пытался пробраться внутрь.

Затем грянули выстрелы, много выстрелов, оглушительная какофония. Леденящий рев разнёсся совсем рядом, и что-то огромное рухнуло на землю, я почувствовала, как она дрогнула под нами.

А потом... хруст. Мокрый, долгий. Так ломают ветки, но ветки не кричат. А мама кричала. Всего секунду. Потом замолкла.

Я никогда не знала, что такое сломанная кость. Но этот звук врезался в сознание, будто раскалённое клеймо.

Я лежала не дыша, вцепившись в близнецов, когда сквозь грохот и рёв снаружи начало пробиваться что-то новое. Сначала просто тепло. Оно разливалось по груди медленно, настойчиво, просачиваясь сквозь ткань, будто кто-то приложил к коже грелку.

Дрожащей рукой я ощупала себя и наткнулась на амулет. Он висел на моей шее столько, сколько я себя помнила. Простая безделушка. Я никогда не придавала ей значения. Но сейчас камень обжигал — он нагрелся не от тела, сам по себе, живой, чужой. Его ровная, мерная пульсация вторила сердечному ритму.

— Джули... — детский, дрожащий голосок Миры вырвал меня из оцепенения.

— Тихо, — прошептала я, молясь лишь об одном: чтобы нас не услышали.

А потом рокот двигателей, визг тормозов, рык и топот удаляющихся лап. И снова тишина. Настоящая, оглушающая. Без выстрелов, без рычания, без криков.

Я лежала на полу, прижимая к себе близнецов. Руки затекли, дыхание перехватило. Мира тихонько плакала, Бен молчал.

Послышались шаги, быстрые, тяжёлые, по хрустящему снегу. Кто-то бежал к нашей машине. Дверца с моей стороны дёрнулась, но не открылась — заело. Кто-то выругался, и я узнала голос тёти. Она рванула ручку снова, с силой, почти срывая её с петель. Металл скрипнул, и дверь наконец поддалась.

Холодный воздух ударил в лицо вместе с запахом крови и гари.

— Джули! — паническим сорванным голосом вскрикнула она. — Джули, родная!

Тётя опустилась на колени рядом с дверным проёмом, заглянула внутрь, увидела нас — меня, Миру, Бена — и выдохнула так, будто не дышала целую вечность.

— Слава богу, — вырвался у неё всхлип. — Слава богу, вы живы.

Казалось, прошла вечность, но на самом деле — не больше пары минут с тех пор, как стихли выстрелы. Они всё ещё отчётливо звучали в моей голове.

Виктория протянула руки, пытаясь коснуться меня.

— Джули, всё закончилось. Отпусти их.

Только сейчас я осознала: я не помню, как закрыла глаза. Не помню, как зажала уши Бену. Только вкус — железа и горечи — подступивший к горлу одновременно. Несколько секунд я давилась этим мерзким коктейлем, боясь вдохнуть, боясь шевельнуться, чтобы не вырвать на Миру. Пальцы онемели, мёртвой хваткой вцепившись в одежду близнецов. С трудом разжала их, но все мышцы в теле отказывались подчиняться.

Виктория, всё ещё всхлипывая, помогла мне выбраться из машины. Как только ступни коснулись земли, ноги подкосились. Потому что я увидела то, что невозможно было забыть. Тут же кольцо из заботливых рук обвилось вокруг меня, будто тётя боялась, что я рассыплюсь. И, возможно, так оно и было.

— Не смотри, — прошептала Виктория. — Пожалуйста, не смотри.

Но я смотрела.

Вокруг валялись тела. Чужие люди, я никогда их не видела. У всех были сломаны конечности, перегрызены глотки. Повсюду виднелись следы огромных когтей — на одежде, на снегу, на деревьях. Кровь алела пятнами на ослепительной белизне.

Я искала маму.

Она лежала возле машины.

— Мам... — вырвалось у меня, и голос сорвался.

Её глаза были открыты. Казалось, я смотрела в них целую вечность — мутные, пустые, уже не живые. Изо рта всё ещё текла кровь. Тонкая струйка сворачивалась на снегу в тёмную, почти чёрную лужицу, пропитавшую её белоснежные волосы. На запястье блестел браслет с крошечным сердечком, который она никогда не снимала.

Протянула руку, чтобы стереть грязь с её лица, но пальцы наткнулись на что-то острое и влажное, торчащее из виска. Осколок кости.

Отдёрнула кисть, будто обожглась, и принялась яростно тереть ладонь о снег. Снова, снова и снова, пока кожа не онемела и не стала ощущаться чужой.

Рухнула на колени, прижимаясь к ней. Провела пальцами по её щеке — медленно, почти благоговейно, будто пытаясь запомнить каждую чёрточку. Кожа всё ещё хранила жизнь. Тёплая. Мягкая.

Я сжала зубы до скрежета, до боли в челюсти, и смотрела на неё, чувствуя, как внутри что-то обрывается и одновременно замерзает, превращаясь в лёд, который уже не растопить.

А потом меня накрыло. Ярость захлестнула с головой, ударила в грудь, перекрыла дыхание. Пыталась вдохнуть, но казалось, я глотаю огонь, и лёгкие горели в его пламени. Вновь ощутила сильный жар, но не от медальона. Теперь он рождался где-то глубоко внутри, вырывался из самого нутра, обжигал пальцы, разрывал грудную клетку.

Я закричала. Нет, не закричала — завыла. Низко, надрывно, по-звериному, выплёвывая из себя всю боль, весь ужас, который копился в каждой клетке моего тела. Голос сорвался на рык — дикий, горловой. Слышала его, но не узнавала, будто этот звук не мог принадлежать мне.

Вскочила на ноги. Я хотела увидеть его. Отец лежал посреди поляны.

— Джули, постой! Не надо! — доносились крики Виктории, но было поздно. Я уже неслась к нему.

Он был так бледен... Я опустилась рядом и вдруг услышала дыхание — слабое, прерывистое, но ещё живое.

— Папа? — прошептала я, сорвавшись на судорожное рыдание. Тут же мои руки заметались по его груди, плечам, лицу, пытаясь нащупать в нём искорку жизни.

— Папа, пожалуйста... — молила я, не зная, кого и о чем.

Его ресницы дрогнули. Веки медленно, с трудом приоткрылись. Губы шевелились, но звука не было — только влажный, булькающий хрип. Я наклонилась ближе, чувствуя запах крови.

— Пап...

Глаза отца распахнулись. На секунду в них вспыхнуло узнавание. А потом он дёрнулся — резко, неловко — и его рука вцепилась в моё запястье. Зрачки расширились, тело обмякло, но пальцы всё ещё сжимали мою руку стальной хваткой.

Время для меня замерло.

Кажется, потом подбежали люди. Я поняла, что тётя приехала не одна. Словно в тумане помню, как меня оттащили от него. Резкие хлопки аптечки, чужие громкие голоса — после они не раз являлись мне в кошмарах.

Когда вся эта какофония звуков наконец умолкла, а слёз больше не осталось, я обнаружила себя в своей новой комнате. В особняке Андерсонов. В фамильном родовом гнезде Виктории и моего отца, которое мне предстояло называть домом.

Именно так случилось моё новое начало. Словно в бреду: пальцы дрожали, а мир расплывался в красноватой дымке.

Амулет, что прежде обдавал странным жаром, давно потух. На его гладкой, отполированной поверхности змеилась тонкая, едва заметная трещина. Она начиналась от самого края и уходила вглубь, будто что-то внутри раскололось, сломалось, сдалось. Вместе с ним. С нами.

Я провела по ней подушечкой пальца, чувствуя неровный, колкий край. Похоже на шрам. Только не на камне. Что-то треснуло и во мне. И это уже не исправить.

Амулет будто хранил свой секрет. Холодный. Мёртвый. Как и всё вокруг. Как я.

Глава 2. Шаг в бездну

Иногда, чтобы найти себя, нужно сначала потеряться в мире, где никто не ждёт твоего появления .

Сегодняшний день не обещал ничего хорошего.

С самого утра он давил на плечи серой тяжестью, будто небо решило опуститься ниже, чтобы напомнить: ты больше не та девочка, что просыпалась под шелест сосен.

Сколько раз я умоляла тётю рассказать, кто убил родителей в ту снежную ночь. В ответ — только тишина. Глухая, непробиваемая стена, за которой она прятала правду. «Дай себе время, не торопи события». Эти слова звучали в моей голове снова и снова, но за ними я чувствовала другое: она боялась. Боялась, что ещё чуть-чуть — и я рассыплюсь, как стеклянная ваза, которую слишком долго держали на краю стола.

С того снежного дня я не выходила из дома без пистолета, «подарка» от Эрика, нового мужа тёти. Теперь металл всегда холодил бедро через ткань, напоминая, что мир, в котором я живу, уже никогда не будет прежним. Впрочем, даже с ним я выходила редко. Слишком часто мне казалось, что за каждым деревом, за каждым поворотом ждёт тьма.

Я пропустила полгода учёбы. Шесть месяцев, которые вычеркнули из моей жизни, словно их и не было. Близнецов, постепенно оправившихся от утраты, определили в закрытый пансион. Теперь я вижу их только на каникулах. Их лица становятся взрослее, а взгляды — отстранённее, будто они тоже пытаются забыть ту ночь.

Сегодня, как и всегда, не было желания выползать из-под одеяла. Тёплый кокон постели манил остаться, спрятаться и сделать вид, что ничего не изменилось. Но форма, заботливо вывешенная тётей на спинку стула, напоминала: пора. Я должна учиться. Должна узнать правду. Тётя молчит — значит, искать придётся самой.

Я заставила себя подняться.

Вглядываясь в свое отражение, я видела лишь бледную незнакомку. Под левым глазом темнела тяжелая тень — я не знала полноценного отдыха уже около полугода. Ночь за ночью, стоило мне лишь прикрыть глаза, как возвращался этот кошмарный хруст, а следом — ощущение липкой влаги на пальцах. Я вскакивала и яростно вытирала руки о ткань, зная, что это всего лишь сон, но страх оставался. Сегодня же я очнулась раньше, чем мой собственный вопль достиг ушей. И это был настоящий прогресс.

Белая рубашка, серая юбка, пиджак — и поверх него кожаная куртка с защитными вставками. На груди — эмблема академии: серебряный полумесяц, обвитый изумрудными лозами. Он поблёскивал на утреннем свету, как знак принадлежности к миру, в который меня втащили против воли.

«Место для богатеньких», — хмыкнула я про себя, поправляя воротник. Пальцы привычно скользнули по амулету на шее. Я носила его так долго, что перестала замечать.

Но после той ночи я видела его слишком отчётливо. Я чувствовала, как он нагревается, как пульсирует в такт моему сердцу. В ту ночь, когда мир рухнул, мне не показалось. Я знала это. И теперь амулет внушал мне ужас. Это был мамин подарок. Всё, что осталось. Я носила его как клеймо, как единственную нить, связывающую меня с той, кого больше нет.

Трещина всё ещё была там. Тонкая, едва заметная. Я провела по ней пальцем — и по позвоночнику пробежала ледяная искра. На секунду закрыла глаза. Снег. Красные пятна. Мама на земле. Браслет с сердечком на её руке. Я резко распахнула веки. Сейчас не время

Всю дорогу тетя сверлила меня взглядом, но так и не сказала ни слова. У ворот она будто собралась что-то произнести, затем осеклась и просто улыбнулась.

Академия возвышалась на холме — огромное здание из белого камня и матового стекла. Над входом парила голографическая эмблема — серебряный полумесяц, обвитый изумрудными лозами. На крыше замерли вертолёты, у входа, поблёскивая на солнце, — десятки элитных автомобилей.

Я смотрела на этот блеск и чувствовала себя лишней. Он не приглашал — он предупреждал: ты либо принадлежишь этому миру, либо никто не заметит твоего существования. Внутри же пахло деньгами: дорогой кожей, свежими цветами, терпким кофе.

Потолок уходил в прозрачный купол, и холодный, ровный свет заливал всё вокруг, не оставляя теней. Пол из полированного камня блестел как зеркало — каждый мой шаг отдавался глухим эхом, которое тонуло в гуле чужих голосов. Вдоль стен тянулись светлые велюровые диваны.

Все вокруг говорили, смеялись, переглядывались — и ни один взгляд не скользнул в мою сторону. Я шла через холл и была при этом невидимкой.

А потом я остановилась.

Всмотрелась в лица. И поняла, что они... неправильные. Словно их создавали не природа, а дорогая лаборатория. Девушки с точеными фигурами и волосами — струящимся шёлком. Парни с острыми скулами и челюстями, будто вырезанными скульптором. Здесь не было некрасивых. Не было даже обычных. Взгляды скользили мимо меня, не задерживаясь, не замечая. В этом мире красоты и холодного блеска я была всего лишь тенью.

Я вдруг остро почувствовала, какая я здесь чужая. Мои русые волосы, которые никогда не лежали идеально, а вечно путались и лезли в глаза. Мой вздёрнутый нос, который я всегда считала милым, а теперь казался нелепым. Зелёные глаза, слишком тёплые и живые для этого холодного мира. Розовые губы, бледнеющие на фоне ярких, сочных, словно налитых кровью. Маленький рост, из-за которого я чувствовала себя ребёнком среди взрослых. Здесь была другая красота, холодная, безупречная, пугающая. И я в неё не вписывалась.

Словно в подтверждение моих мыслей, прямо напротив, на бархатном диване, сидела девушка, которая была воплощением этой идеальности. Пепельно-русые волосы струились по её плечам, тяжёлые, будто налитые светом. Она откинулась на спинку, чуть склонив голову набок, — поза расслабленная, но в ней чувствовалась природная грация, то, что нельзя надеть или сыграть.

Девушка повернулась. И её большие янтарные чуть раскосые глаза, упал на меня. Взгляд впился, будто хотел пробраться под кожу, разобрать по молекулам, достать до самого дна. Казалось, что она видит не просто меня — она видит мою кровь, мои кости, мои страхи. Она смотрела. Секунда. Другая. Третья. Веки не дрогнули, зрачки не шевельнулись. В этом взгляде было что-то ненормальное. Что-то, чего в обычной жизни на улице не встретишь. Я отвела глаза первой. Ее слова настигли меня раньше, чем успела сделать шаг.

— Сюда теперь принимают всех? — голос был ленивый, низкий, с хрипотцой, которая делала каждое слово тягучим, как патока.

Я застыла, не зная, что сказать. Язык прилип к нёбу, слова застряли где-то в горле. Но ответить мне всё равно не дали — зал взорвался криками. Пятеро парней раскачивали одного из своих, и над всеми гремело: — Джейсон! Джейсон!

Толпа хлынула туда. Кто-то хлопал, кто-то свистел. Я мельком увидела того, кого поздравляли — тёмные волосы, хищный разрез глаз. Даже издалека от него исходила животная, почти опасная сила.

Девушка на диване улыбнулась, но смотрела уже не на меня. Я сделала шаг, чтобы уйти, и в тот же миг меня схватили за волосы — не сильно, но достаточно, чтобы я остановилась.

Кто-то придвинулся вплотную со спины. От него пахло псиной и чем-то старым, как подвал, где годами не открывали дверь.

Чужое лицо скользнуло вдоль моей шеи — от мочки уха вниз, к изгибу плеча. Медленно. Изучающе. Будто пробовал на вкус. Потом шумный, глубокий вдох — прямо у самой кожи.

— Лесом пахнет, — сказал голос у виска. Мужской, низкий, густой, как грязь — он оседал на коже липким влажным следом. — И смертью.

А потом меня отпустили. Я рванулась, развернулась, готовая ударить, но за спиной никого не было. Только толпа, только гул голосов, только удаляющиеся спины парней, которые уже тащили Джейсона куда-то в центр зала. Девушка на диване смотрела на меня с лёгкой, почти скучающей улыбкой. Будто всё, что только что произошло, было игрой моего воображения.

— У тебя на юбке пятно, — бросила она. — Добро пожаловать в Грейвуд.

Я опустила взгляд. На серой ткани — тёмное, вязкое, тёплое.

Кровь. Чужая.

Желудок сжался, к горлу подступила тошнота. Я вдруг снова оказалась там — в машине, на снегу, где мамина кровь сворачивалась тёмными лужицами, а в воздухе стоял тот самый металлический запах. Захотелось вырвать собственные лёгкие. Каждый вдох давался с трудом — короткий, хриплый, поверхностный. Пальцы онемели, их покалывало, как от иголок, по спине пробежал холодный пот. Я чувствовала, как земля уходит из-под ног, как мир сужается до одной точки — до этого пятна на юбке, до этого запаха, до этой рвоты, подступающей к горлу. Я развернулась и почти побежала, лишь бы не упасть, не закричать.

Их смех ударил в спину. Он звучал со всех сторон, просачивался под кожу, заставляя щёки гореть от унижения.

Мои каблуки стучали по полированному камню, и каждый шаг разносился эхом, теряясь в глубине коридора. Но сквозь этот звук, почти незаметно, проступал другой.

Я замерла. Тишина.

Сделала шаг — и снова кто-то повторил.

Но я была одна.

Глава 3. Цена дерзости.

Иногда самый страшный удар — не тот, что по лицу, а тот, что по самолюбию.

Я остановилась, прислонилась спиной к холодной стене и заставила себя дышать. Медленно. Глубоко. Вдох. Выдох. Сердце постепенно сбавляло бешеный ритм, и мир переставал расплываться перед глазами. Я огляделась. Вокруг был длинный, извилистый коридор с массивными дверями по обе стороны. Я понятия не имела, где нахожусь.

Из-за створок доносился шёпот чужих голосов, а тени на стенах, казалось, крались за мной по пятам.

И вдруг в конце коридора показалась дверь. Белая, как кость, с холодными цифрами 12/7. Я потянула ручку на себя.

В одно мгновение класс замер. Десятки пар глаз пронзили меня. Я чувствовала, как их взгляды раздевают, оценивают, отбраковывают — и находят недостаточно хорошей.

Заметив свободное место, я устремилась к нему, радуясь, что преподаватель ещё не появился. Но едва приблизилась, как на парту, словно бомба, бесцеремонно обрушился чей-то рюкзак.

— Занято, — прозвучал низкий, самоуверенный голос.

Я подняла глаза и только тогда заметила парня, сидящего рядом. Он откинулся на спинку стула, даже не глядя в мою сторону. Тёмные волосы, острые скулы, смуглая кожа. Джейсон. Тот самый, кого поздравляли в холле.

— Найди другое место, — лениво бросил он, даже не повернув головы. — Тебе здесь не рады..

Я сжала челюсть, но промолчала. Хотела развернуться и уйти, но он добавил, не повышая голоса:

— Говорят, твоя мать тоже не знала своего места. За что и поплатилась.

Класс замер. Я перестала даже дышать. Слова упали в тишину, как чёрный гудрон, — они въедались в кожу, въедались в память, оставляя после себя только горечь и отвращение, которое невозможно смыть.