Полная версия
Лейла почувствовала, как внутри поднимается холодная злость.
Молитва вместо воздуха.
Свеча вместо лекарства.
Пепельный ребёнок вместо просто ребёнка.
— Его зовут Арда? — уточнила она.
Женщина кивнула.
— Ясмин.
— Что?
— Меня зовут Ясмин. Если… если нужно.
Нужно.
Конечно, нужно.
Людей нужно называть по именам, иначе они слишком быстро превращаются в “случай”, “больного”, “пепельного”, “ненужного”.
— Ясмин, принесите тёплой воды. Не кипяток. Тёплой. И чистую ткань, если есть.
— Чистой нет.
— Самую чистую.
Ясмин вскочила, как человек, которому наконец дали приказ, не похожий на приговор.
Назлы уже шарила в своём узле.
— У нас есть кусок полотна. Я прихватила с кухни.
Лейла подняла глаза.
— Ты украла полотно?
— Спасла от морального разложения вместе с пирожками.
— Назлы.
— Потом благодарить будете. Сейчас командуйте.
Лейла почти улыбнулась, но Арда снова судорожно вдохнул, и улыбка исчезла.
Она села рядом с ним на колени.
— Арда, слышишь меня?
Мальчик едва заметно шевельнул ресницами.
— Хорошо. Ты молодец. Сейчас будем дышать вместе. Смотри… нет, не надо широко. Маленький вдох. Вот так.
Она показала.
Медленно.
Ровно.
Мальчик пытался повторить. Воздух проходил с хрипом, грудь вздрагивала. На шее у него пульсировала тонкая жилка.
Лейла положила одну руку ему между лопаток, другую — на запястье, чуть выше чёрных чешуек.
Синий свет проснулся снова.
Назлы за спиной втянула воздух.
— Госпожа…
— Тихо.
Свет был слабым, но тёплым. Он не подчинялся ей полностью. Скорее, просачивался сам — как вода через трещину. Лейла почувствовала, как уходит собственное тепло. Пальцы похолодели. В голове зашумело. Но дыхание Арды стало чуть глубже.
Старуха поднялась со стула.
Теперь Лейла увидела, что она высокая, сухая, с прямой спиной. Старость не согнула её — только заострила.
— Не вливай много, — резко сказала она.
Лейла не обернулась.
— Чего?
— Силы. Он не удержит. Ты зальёшь слабую искру, и его снова скрутит.
Лейла замерла.
— Тогда что делать?
— Не давить. Связывать.
— Я не понимаю.
Старуха подошла ближе, но не коснулась ни ребёнка, ни Лейлы.
— Конечно не понимаешь. У тебя дар проснулся, а мозгов к нему не выдали.
Назлы возмущённо охнула.
— Да я сейчас…
— Назлы, — сказала Лейла. — Потом.
— Все говорят “потом”, когда надо дать кому-то в лоб.
Старуха даже не посмотрела на неё.
— Слушай, девочка. У пепельных искра рвётся. Их пламя само себя жрёт. Твоя синяя не должна заменять его огонь. Она должна удержать края.
Лейла закрыла глаза.
Удержать края.
В своём мире она держала детские пальцы, когда малыш заново учился сжимать мяч. Поддерживала плечо, когда ребёнок после травмы боялся сделать первый шаг. Не тянула вместо него. Не делала за него. Только давала опору, пока тело вспоминало, что ещё может.
Связывать.
Не спасать вместо.
Помочь удержаться.
Она выдохнула.
— Арда, слушай меня. Мы не будем бороться. Мы будем держаться. Хорошо?
Мальчик не ответил. Но его пальцы чуть дрогнули.
Лейла представила нить.
Серо-синюю, обугленную, рваную. Не надо заливать её светом. Надо осторожно, тонко, как шов на живой коже. Край к краю. Дыхание к дыханию.
Синяя искра в её ладони изменилась.
Стала не ярче — точнее.
Тонкая линия света скользнула под кожу Арды. Мальчик вскрикнул, выгнулся, и Ясмин бросилась к нему.
— Нет!
Старуха схватила её за плечо.
— Стой, если хочешь, чтобы он выжил.
— Ему больно!
— Он живой. Живым бывает больно.
Лейла сжала зубы.
Ей тоже было больно.
Боль прошла от ладони к запястью, выше, к локтю, в грудь. На миг ей показалось, что она сама задыхается вместе с Ардой. В лёгкие словно насыпали пепел. Мир поплыл. Но она держала нить.
— Дыши, — прошептала она. — Арда, пожалуйста. Дыши.
Мальчик резко вдохнул.
Хрипло.
Потом ещё.
И ещё.
В комнате все замерли.
Ясмин прижала кулак к губам. Назлы стояла с полотном в руках и плакала так сердито, будто слёзы оскорбляли её лично. Старуха смотрела на синюю линию у ладони Лейлы, и в её глазах больше не было насмешки.
Только ужас.
И узнавание.
Через несколько минут приступ отступил.
Не ушёл совсем — Лейла чувствовала это. В груди мальчика всё ещё дрожала повреждённая искра. Но смерть, которая стояла у его горла, отступила за порог.
Арда открыл глаза.
— Мама?..
Ясмин рухнула рядом с матрасом и прижала его к себе так осторожно, будто боялась сломать.
— Я здесь, мой свет. Здесь.
Мальчик повернул голову к Лейле.
— Тётя синяя…
Лейла хотела ответить, но вместо слов из горла вышел хрип.
Назлы бросилась к ней.
— Госпожа!
Пол ушёл из-под колен.
На этот раз Лейла упала бы, если бы Назлы не подхватила её с неожиданной силой.
— Я говорила, что потом упаду, — попыталась прошептать Лейла.
— У вас отвратительная привычка выполнять обещания.
Старуха сунула ей под нос пузырёк.
— Пей.
— Что это?
— Не яд, если тебе от этого легче.
— После сегодняшней ночи не очень.
— Пей, сказала.
Назлы прищурилась.
— А если там правда яд?
— Тогда она умрёт с меньшей глупостью в голове, чем сейчас.
— Вы всем так помогаете?
— Только тем, кто сам лезет в могилу, прихватив чужого ребёнка за руку.
Лейла всё-таки выпила.
Отвар оказался горьким, густым и обжигающим. Почти сразу в животе разлилось тепло, а шум в голове стал тише.
— Спасибо, — сказала она.
Старуха поморщилась.
— Не начинай. Благодарность — дешёвая монета. Ею обычно платят, когда настоящей нет.
Ясмин подняла на неё мокрые глаза.
— Он будет жить?
Старуха посмотрела на мальчика.
Долго.
— Сегодня — да.
Ясмин вздрогнула.
— А завтра?
— Завтра тоже надо дожить.
Лейла медленно выпрямилась в руках Назлы.
— Что это за болезнь?
Старуха усмехнулась, но веселья в этом не было.
— Ты только что сунула руки в пепельную искру и спрашиваешь после?
— Я спрашиваю сейчас.
— Пепельная болезнь. Храм зовёт её карой за нечистую кровь. Лекари зовут безнадёжной. Матери зовут как угодно, лишь бы дети дышали.
Ясмин опустила голову.
— Его отец был полукровкой, — прошептала она. — Хорошим человеком. Солдатом. Умер до рождения Арды. В храме сказали, что это наказание за неправильную кровь.
— В храме много говорят, когда не хотят лечить, — отрезала старуха.
Лейла смотрела на мальчика.
Худые плечи. Влажные волосы на лбу. Чёрные чешуйки на запястьях. Маленькая грудь, которая поднималась и опускалась — пока ровно, пока живо.
Внутри у неё снова поднялась память.
Не Айлин.
Своя.
Мальчик в больничной палате. Младший брат, слишком бледный после операции. Его пальцы в её ладони. “Лейла, я ведь поправлюсь?” И её голос: “Конечно”. Потому что что ещё можно сказать ребёнку, если правда стоит рядом и молчит?
Она не смогла тогда.
Не до конца.
Не навсегда.
Боль, которую она годами носила под рёбрами, вдруг шевельнулась, как старая рана перед дождём.
Нет.
Не здесь.
Не этого мальчика.
Она повернулась к старухе.
— Как вас зовут?
— Не твоё дело.
— Тогда я буду звать вас “та грубая женщина из угла”.
Назлы одобрительно хмыкнула.
Старуха посмотрела на Лейлу так, будто впервые решила, что та не совсем бесполезна.
— Сабиха Вардан.
Имя прозвучало сухо, как щелчок закрытого замка.
Назлы замерла.
— Чёрная ворона?
Сабиха медленно повернула к ней голову.
— Хочешь каркнуть за меня?
— Нет, я просто… думала, вы умерли.
— Многие надеялись.
Лейла устало потерла лоб.
— Вы знаете, что со мной происходит.
— Догадываюсь.
— Вы можете объяснить?
— Могу.
— Объясните.
— Нет.
Лейла уставилась на неё.
— Почему?
Сабиха наклонилась ближе.
От неё пахло полынью, дымом и старой аптекой.
— Потому что если я сейчас объясню тебе всё, ты решишь, что обязана спасти каждого пепельного ребёнка в этом проклятом районе. А ты и одного едва не спасла ценой собственной жизни. Дар без ума — это не благословение, девочка. Это приглашение на похороны.
Лейла молчала.
Сабиха продолжила:
— Ты не лекарка Аждара. Не храмовая. Не обученная. Не защищённая. И, судя по платью и шали, больше не очень богатая. Если белые узнают, что у бывшей жены Карахана вспыхнула синяя искра, тебя заберут раньше, чем ты научишься кипятить воду правильно.
— Белые — это храм Аксу?
— А ты не совсем дурочка.
Назлы скрестила руки.
— С ней поуважительнее.
— Уважение надо заслужить.
— Она только что ребёнка спасла.
— Вот именно. Глупость героическая, но глупость.
Арда тихо зашевелился на руках у матери.
— Синяя тётя не глупая.
Все замолчали.
Лейла посмотрела на мальчика.
Он был совсем слаб. Глаза слипались, но он упрямо смотрел на Сабиху, будто готов был защищать свою спасительницу тем единственным оружием, которое у него оставалось, — детским доверием.
Сабиха фыркнула.
— Вот и первый поклонник. Поздравляю, девочка. Обычно с этого всё и начинается: один спасённый ребёнок, одна рыдающая мать, одна дурацкая клятва — и через год тебя либо сжигают, либо объявляют святой. Разницы почти нет.
Лейла вдруг сказала:
— Я не хочу быть святой.
Сабиха прищурилась.
— А кем хочешь?
Вопрос застал врасплох.
Кем?
Ненужной женой? Бывшей Карахан? Дочерью, которую не приняли? Лейлой в теле Айлин? Айлин с памятью Лейлы? Женщиной, у которой не осталось дома?
Она посмотрела на Арду.
Потом на Ясмин, которая всё ещё держала сына так, будто боялась, что воздух передумает и снова его заберёт.
— Пока, — сказала Лейла медленно, — женщиной, которая не проходит мимо, когда ребёнок задыхается за стеной.
Сабиха долго смотрела на неё.
Потом кивнула, будто услышала не ответ, а диагноз.
— Плохо.
— Почему?
— Потому что таких чаще всего убивают первыми.
Назлы резко сказала:
— Или такие выживают назло.
Сабиха перевела взгляд на неё.
— Ты кто?
— Назлы.
— Родня?
— Хуже. Добровольная помощница.
— Значит, тоже дура.
— Зато с едой.
— Это уже полезнее.
Лейла неожиданно улыбнулась. Усталость накрывала её всё сильнее, но вместе с ней приходило что-то новое. Не надежда ещё. Нет. Надежда слишком громкое слово для комнаты с сырой стеной и больным ребёнком.
Но, может быть, смысл.
Маленький. Тонкий. Как синяя нить.
Ясмин вдруг наклонилась и попыталась коснуться лбом пола.
— Не надо! — Лейла едва успела остановить её. — Не делайте так.
— Вы спасли моего сына.
— Я помогла ему пережить приступ.
— Для меня это одно и то же.
Слова ударили неожиданно глубоко.
Лейла отвернулась к окну, за которым начинало сереть утро. Она прожила в этом мире меньше суток. За это время её назвали бывшей, ненужной, нестабильной, бесполезной для рода. У неё забрали дом, письма, плащ, почти имя.
А здесь, в комнате у Пепельных ворот, женщина с красными от слёз глазами смотрела на неё так, будто она была нужна.
Не роду.
Не мужу.
Не отцу.
Ребёнку, который дышал.
Лейла сглотнула.
— Завтра я зайду к нему.
Сабиха резко сказала:
— Нет.
— Почему?
— Потому что завтра ты должна лежать, пить отвар и не светиться на весь район, как храмовая приманка.
— А Арда?
— Я зайду.
Ясмин подняла голову.
— Вы?
— Не радуйся так, женщина. Я беру дорого.
— У меня нет…
— За этого заплатит синяя дура.
Лейла моргнула.
— Я?
— Ты.
— У меня тоже почти ничего нет.
Сабиха окинула её взглядом.
— У тебя есть серьги?
Лейла машинально коснулась уха. Серьги остались. Маленькие, серебряные, те, что Гюльшан не сочла важными или просто не заметила под волосами.
— Есть.
— Значит, не ври, что ничего нет.
Назлы возмутилась:
— Да это грабёж!
— Нет, девочка. Грабёж — это когда богатые забирают последнее и называют милостью. А я честно говорю цену.
Лейла сняла одну серьгу.
Рука дрожала.
Не от жадности. От понимания: вот так теперь будет. Всё, что у неё осталось от прежней жизни, придётся менять на возможность жить дальше.
Она протянула серьгу Сабихе.
Та взяла, осмотрела и спрятала.
— Завтра утром придёшь ко мне.
— Куда?
— Спросишь у любого старьёвщика, где Чёрная ворона. Только не говори громко про синий свет, если мозги всё-таки есть.
— Зачем мне приходить?
Сабиха направилась к двери.
— Потому что если не научишься держать свою искру, следующий ребёнок умрёт у тебя на руках. А потом умрёшь ты.
Она остановилась на пороге и обернулась.
— И ещё, Айлин Севран-Карахан.
Лейла вздрогнула от полного имени.
— Что?
— Если хочешь выжить у Пепельных ворот, запомни первое правило: здесь никого не спасают бесплатно.
Лейла посмотрела на Арду, который уже спал, уткнувшись лицом в плечо матери.
— А второе?
Сабиха усмехнулась.
— Второе узнаешь, когда нарушишь первое.
И вышла.
Дверь закрылась.
Некоторое время никто не говорил.
Потом Назлы тихо произнесла:
— Мне она не нравится.
Лейла устало прислонилась к стене.
— Мне тоже.
— Пойдёте?
Она посмотрела на свои руки.
На ладонях ещё мерцал слабый синий след. Он гас, но не исчезал полностью, будто под кожей теперь жила память о чужом дыхании.
За окном начинался новый день.
Не в Чёрном Серае.
Не в доме Севран.
Здесь — у Пепельных ворот, где дети задыхались за стеной, а старые женщины брали серьги за правду.
Лейла закрыла ладони.
— Пойду.
Назлы вздохнула.
— Я так и знала.
— Почему?
— У вас лицо человека, который уже нашёл себе неприятности и теперь собирается их усыновить.
Лейла хотела возразить, но не стала.
Потому что в соседней комнате Арда дышал.
И впервые за долгое время — её или Айлин, она уже не знала, — этого было достаточно, чтобы не пожалеть о прожитом дне.
Глава 8. Чёрная ворона
Утром Айлин проснулась от того, что Назлы с кем-то ругалась за дверью.
Причём ругалась шёпотом.
Это было почти страшнее, чем если бы она кричала.
— Я сказала, госпожа спит.
— А я сказала, что мёртвые тоже обычно начинают с этого.
— Слушайте, ворона вы недощипанная…
— Девка, у меня в сумке три вида рвотного, две иглы для вскрытия нарывов и настроение, с которым я могу использовать всё не по назначению.
Лейла открыла глаза.
Потолок над ней был низким, серым, с тёмным пятном в углу. Не Чёрный Серай. Не дом Севран. Комната над харчевней у Пепельных ворот. На мгновение она не поняла, почему от этого стало легче.
Потом вспомнила.
Развод. Отец. Арда. Синий свет.
Сабиха Вардан.
Она попыталась сесть — и сразу пожалела. Тело отозвалось слабостью, будто ночью её не сон накрыл, а каменная плита. В ладонях тянуло. Под кожей, где вчера вспыхивала синяя искра, теперь лежала тупая боль.
В дверь стукнули.
Точнее, не стукнули — ударили костяшками так, будто дверь уже провинилась.
— Жива? — спросил сухой голос.
Лейла охрипло ответила:
— Смотря для каких целей.
Дверь тут же распахнулась.
Сабиха вошла без приглашения.
Сегодня при дневном свете она казалась ещё суше и суровее. Чёрный платок, тёмное платье, кожаная сумка через плечо, тонкие пальцы с пятнами травяных настоев. Лицо у неё было такое, будто жизнь много раз пыталась с ней договориться и каждый раз уходила с побитой гордостью.
Назлы вошла следом, возмущённая до последней складки фартука.
— Я ей говорю: нельзя. А она говорит: можно. Я говорю: госпожа больна. А она говорит…
— Что больные обычно лежат, пока умные работают, — закончила Сабиха. — И была права.
— Вы невыносимая.
— Зато полезная.
Лейла откинулась на подушку.
— Арда?
Сабиха пристально посмотрела на неё.
— Доброе утро, спасибо, что пришли, как ваше здоровье, Сабиха-ханым.
— Арда? — повторила Лейла.
Старуха усмехнулась.
— Жив. Спал до рассвета. Дышит ровнее. Мать рыдает, будто это она всю ночь хрипела.
Лейла закрыла глаза.
Воздух вышел из груди так резко, словно она сама всё ещё держала мальчика за руку.
Жив.
Одно слово — и в нём оказалось больше смысла, чем во всех вчерашних родовых речах.
Сабиха поставила сумку на стол.
— Вот это твоё главное проклятие.
— Что именно?
— Ты радуешься слишком рано.
Лейла открыла глаза.
— Ребёнок выжил.
— Сегодня.
— Иногда сегодня — всё, что есть.
Сабиха замерла.
На миг что-то болезненное мелькнуло в её лице — так быстро, что Лейла могла бы решить, будто показалось. Потом старуха снова стала каменной.
— Красивые слова. От них обычно толку меньше, чем от чистого бинта.
Назлы ткнула пальцем в её сумку.
— Так вы бинты принесли или только характер?
— И то и другое. Но характер дороже.
Сабиха вытащила из сумки маленький пузырёк с тёмным настоем, свёрток трав и плоскую жестяную коробку.
— Пей.
Лейла подозрительно посмотрела на пузырёк.
— Вчера вы уже говорили, что это не яд.
— И не соврала.
— А сегодня?
— Сегодня я слишком занята, чтобы тебя травить. Пей.
Назлы забрала пузырёк, понюхала и скривилась.
— Пахнет болотом и обидой.
— Хороший настой так и должен пахнуть.
Лейла выпила.
Отвар обжёг язык и провалился в желудок тяжёлым теплом. Через несколько секунд пальцы перестали дрожать так заметно.
— Что это?
— То, что удержит твою глупую синюю искру от попытки вылезти наружу через кожу.
Лейла медленно поставила пузырёк на стол.
— Значит, вы всё-таки объясните.
— Нет. Я буду ругаться, а ты будешь делать выводы. Так информация запоминается лучше.
Назлы фыркнула:
— Я бы предпочла обычное обучение.
— Поэтому тебя никто и не спрашивает.
Сабиха взяла Лейлину руку и повернула ладонью вверх.
Пальцы у старухи были холодные, крепкие. Она нажала на запястье, потом на центр ладони, потом вдруг резко провела ногтем по коже.
Лейла вздрогнула.
Под ногтем Сабихи вспыхнула тончайшая синяя линия.
Назлы ахнула.
Сабиха выругалась тихо, но так выразительно, что даже стены, кажется, смутились.
— Плохо.
— Что плохо? — спросила Лейла.
— Она отвечает без зова.
— Это значит?
— Это значит, что вчера ты не просто помогла мальчишке. Ты связалась с его повреждённой искрой. И теперь, если у него ночью снова начнётся приступ, тебя может дёрнуть через весь квартал.
Лейла похолодела.
— Я почувствую?
— Если повезёт — почувствуешь. Если нет — просто проснёшься с кровью из носа и желанием лечь обратно в гроб.
Назлы резко поставила руки в бока.
— А можно без гробов до завтрака?
— У вас тут завтрак? — Сабиха оглядела комнату. — Я думала, похороны приличного быта.
Лейла устало потерла лоб.
— Что такое синяя искра?
Сабиха отвернулась к окну.
Снаружи Пепельные ворота уже проснулись. Кто-то ругался из-за воды у колонки. По мостовой катили телегу, скрипящую так, словно её собирали из костей. В харчевне внизу звенела посуда.
— Редкая мерзость, — сказала Сабиха.
— Вы всегда так говорите о дарах?
— О дарах — особенно. Люди слышат “дар” и сразу думают, будто мир решил их поцеловать в макушку. А мир, милая, чаще даёт не подарок, а работу без жалованья.
Лейла молчала.
Сабиха повернулась.
— Синяя искра — не огонь разрушения, не власть, не храмовая белая муть. Она связывает. Сшивает. Держит то, что распадается. Повреждённую магию. Порванные клятвы. Иногда — жизнь, если жизнь ещё не совсем решила уйти.
Лейла посмотрела на свои ладони.
— Поэтому Арда дышал?
— Поэтому Арда не умер у тебя на руках. Не путай.
— А пепельная болезнь…
— Не лезь.
Слова прозвучали резко.
Слишком резко.
Лейла подняла глаза.
— Вы знаете, что это не кара.
Сабиха застыла.
Назлы перестала возиться с узлом.
В комнате стало так тихо, что за стеной послышался кашель какого-то постояльца.
— Осторожно, девочка, — сказала Сабиха наконец. — Некоторые вопросы стоят дороже серёг.
— Ясмин сказала, храм считает это наказанием за кровь.
— Храм много чего считает. Особенно чужие деньги и чужих детей.
— Но вы не верите.
— Я достаточно стара, чтобы не верить словам людей в белом.
У Лейлы снова заныл шрам у ключицы.
Белые руки. Чаша. Боль.
Селин в комнате. Синяя нить к её груди.
— Храм Аксу следит за синей искрой? — спросила она.
Сабиха усмехнулась.
— Следит? Нет. Следят за тем, что можно потерять. А синюю искру они предпочитают запирать, резать, вшивать в обряды и называть всё это волей судьбы.
Лейла замерла.
Назлы прошептала:
— Что значит — резать?
Сабиха резко закрыла сумку.
— Значит, языком надо пользоваться осторожнее. Моим — тоже.
— Нет, — сказала Лейла тихо. — Вы начали. Договаривайте.
— Не приказывай мне, госпожа Карахан.
Фамилия ударила неприятно.
— Я уже почти не Карахан.
— Для белых это не важно. Для чёрных — тоже. Для Пепельных ворот, может, и да, но район документов не читает. Он смотрит, кто платит за хлеб и кто убегает первым, когда приходит стража.
Лейла села ровнее.
— Я не убегу.
Сабиха посмотрела на неё с такой злостью, будто это был не ответ, а личное оскорбление.
— Вот за это я и не люблю молодых дур с добрыми глазами.
— У меня не добрые глаза.
Назлы кашлянула.
— Госпожа…
— Не сейчас.
— У вас добрые глаза. Но злые брови, если это утешит.
Сабиха неожиданно коротко рассмеялась.
Смех у неё был неприятный, ржавый, но настоящий.
— Ладно. Значит, так. Если хочешь выжить, запомни три вещи. Первая: не лечи пепельных при свидетелях.
— Вчера были свидетели.
— Вчера ты ещё не знала, насколько глупа. Теперь знаешь.
— Вторая?
— Не ходи в храм. Даже если будут звать мягко. Особенно если будут звать мягко.
Лейла вспомнила Селин: “Мне правда жаль”.
— А третья?
Сабиха наклонилась ближе.
— Никогда не позволяй белым касаться шрама у ключицы.
Кровь отхлынула от лица.
Лейла медленно подняла руку к шраму.
— Почему?
Сабиха посмотрела туда, и в её взгляде впервые не было насмешки.
Только холодная ярость.
— Потому что этот шрам должен был быть просто брачным. А у тебя он выглядит так, будто из него однажды что-то вытянули.
Назлы выругалась.
Лейла молчала.
Слова Сабихи не стали открытием. Скорее — дверью, которую она уже видела в темноте, но боялась тронуть.
Свадьба. Белая чаша. Боль. Синяя нить к Селин.
Что у меня забрали?
И почему я жива, если Айлин — нет?
— Вы можете научить меня контролировать искру? — спросила она.
Сабиха сразу отстранилась.
— Могу.
Лейла выдохнула.
— Тогда…
— Если сначала научишься не умирать от собственной доброты.
Назлы подняла палец.
— Я это запишу и буду повторять ей каждое утро.
— Начни с сегодняшнего.
— Сегодня она ещё не завтракала.
— Тем более. Голодная доброта особенно тупая.
Лейла почти улыбнулась, но улыбка быстро погасла.
— Мне некуда идти, Сабиха-ханым. У меня почти нет денег. Нет защиты. Нет имени, которое не было бы ловушкой. И если этот дар действительно может помочь таким детям, как Арда…
— Остановись.
— Почему?
— Потому что сейчас ты скажешь что-то героическое. А у меня от героев изжога.
Лейла замолчала.
Сабиха подошла к двери, выглянула в коридор, потом закрыла её на щеколду.
— У меня есть предложение.
Назлы напряглась.
— Звучит как начало беды.
— Всё полезное так звучит.
Сабиха достала из-за пазухи маленький железный ключ на потемневшем кольце. Ключ был старый, с узорчатой головкой в виде тонкой нити.
Лейла смотрела на него, не понимая, почему от этого куска металла вдруг перехватило дыхание.
— У Пепельных ворот есть старая лавка, — сказала Сабиха. — Пустует уже полгода. Раньше там держала дело одна травница. Потом умерла. Или ей помогли — смотря кого спросить.
— Что за лавка?
