Полная версия
“Жив. Переходим северный перевал. Домом займётся Гюльшан. Не жди подробностей. Д.”
Не жди подробностей.
И Айлин ждала.
Лейла видела её: молодую женщину у окна, с письмом в руках, перечитывающую эти сухие строки так, будто между ними спрятана нежность. Может, он просто не умеет писать. Может, на войне нельзя иначе. Может, если он говорит “жив”, значит, хочет, чтобы она знала. Значит, это забота. Значит, это почти любовь.
Лейле стало тошно.
Не от яда.
От этой страшной способности любящего сердца придумывать тепло там, где ему бросили уголь.
Она собрала письма и прижала к груди.
— Это мои.
Гюльшан шагнула вперёд.
— Письма главы рода являются частью архива Карахан.
Лейла медленно подняла голову.
— Они адресованы мне.
— Они написаны рукой Демира-бея.
— И отправлены его жене.
— Бывшей жене, — поправила Гюльшан.
Слово ударило неожиданно больно.
Лейла сжала письма сильнее. Бумага хрустнула.
— Обряд ещё не завершён.
— Но решение принято.
Она смотрела на Гюльшан и понимала: та не ненавидит её. В этом, возможно, было самое мерзкое. Ненависть была бы теплее. Личной. Живой. А здесь — порядок. Правило. Дом важнее женщины. Архив важнее памяти. Статус важнее боли.
— Вы правда считаете, что эти девять писем нужны архиву? — спросила Лейла.
Гюльшан протянула руку.
— Я считаю, что ничто, связанное с главой рода, не должно покидать Чёрный Серай без разрешения.
Лейла отступила на шаг.
— Даже если это единственное, что осталось у женщины от трёх лет брака?
— Особенно тогда.
Повисла пауза.
Рыжеватая служанка тихо всхлипнула и тут же прикрыла рот рукой.
Гюльшан не посмотрела на неё.
— Госпожа, не усложняйте.
Лейла вдруг устала.
Так сильно, что захотелось сесть прямо на пол. Опустить голову. Сказать: забирайте. Забирайте книги, письма, платье, имя, дом, всё. Оставьте мне только возможность не чувствовать.
Но внутри, глубже усталости, снова прошелестело:
“Не отдавай…”
Лейла не знала, чьё это было. Айлин? Собственное упрямство? Та самая синяя нить, которая болела у сердца?
Она раскрыла первое письмо. Посмотрела на короткую строку.
“Не жди подробностей.”
Как символично.
Демир три года не давал Айлин подробностей собственной жизни, а теперь его дом хотел забрать даже эти крошки.
Лейла медленно сложила письмо.
— Хорошо.
Гюльшан протянула руку.
Лейла отдала ей не все письма.
Только восемь.
Девятое, самое первое, самое короткое, она успела прижать ладонью к складкам платья. Рыжеватая служанка увидела. Её глаза расширились, но она тут же отвернулась к шкафу.
Гюльшан пересчитала письма.
— Здесь восемь.
Сердце Лейлы ударило в горло.
Служанка у шкафа вдруг уронила стопку белья.
— Простите! — воскликнула она, наклоняясь. — Простите, госпожа Гюльшан, я сейчас…
Все посмотрели на неё.
Лейла опустила письмо глубже в потайной карман платья.
Гюльшан бросила на служанку ледяной взгляд.
— Осторожнее.
— Да, ханым. Простите.
Когда Гюльшан снова повернулась к ларцу, Лейла уже стояла неподвижно.
— Девятое письмо, вероятно, было утеряно раньше, — сказала она.
Гюльшан смотрела на неё слишком долго.
— Вероятно.
И в этом слове было предупреждение.
Украшения делили ещё унизительнее.
Служанки раскладывали их на столе: серьги, браслеты, гребни, тонкие цепочки, подвески. У каждой вещи находилось объяснение, почему она не принадлежит Айлин.
Эти серьги подарены на свадьбу от имени дома.
Этот гребень — часть брачного убора.
Этот браслет — знак положения супруги главы рода.
Эта подвеска куплена из средств Карахан.
— А это? — Лейла взяла маленькое серебряное кольцо без камня.
Простое. Почти детское.
Память отозвалась теплом.
Фарук Севран. Отец Айлин. Её шестнадцатилетие. Его улыбка, мягкая, усталая. “Пока у нас мало золота, доченька, но имя Севран ещё что-то значит”.
Лейла почти усмехнулась.
Имя Севран значило ровно столько, чтобы продать дочь выгоднее.
— Это моё.
Гюльшан посмотрела в список.
— Кольцо рода Севран. Можете забрать.
Как щедро.
Лейла надела кольцо на палец. Оно было чуть велико и всё равно давило.
Ей разрешили взять несколько простых платьев, пару смен белья, дорожные туфли, шаль без родовой вышивки, маленький гребень из кости, две книги молитв — почему-то они не интересовали архив, — и кольцо Севран.
Ещё ей позволили оставить нож для писем.
Гюльшан сказала:
— Он слишком мал, чтобы иметь значение.
Лейла взяла нож.
— Вы удивитесь, как часто маленькие вещи оказываются важными.
Гюльшан промолчала.
Потом служанки открыли последний сундук.
Там лежал плащ.
Тёмно-синий, плотный, с подкладкой из мягкого меха. Не роскошный, не церемониальный. Просто тёплый. Настоящий. Тот самый, который Айлин носила в первые месяцы брака, когда ещё верила, что сможет гулять по садам Чёрного Серая, пока Демир на совете. Потом перестала. Сады были слишком большими для одной.
Лейла коснулась плаща.
— Это я заберу.
— Нет, госпожа.
Она даже не сразу поняла.
— Почему?
— Плащ сшит в мастерской Карахан. На внутренней стороне — родовая нить.
Лейла перевернула край. Действительно: на подкладке почти незаметно была вышита чёрная драконья чешуя.
— Мне нужен тёплый плащ.
— Вам выдадут дорожную накидку.
— На улице холодно.
— Погода не входит в перечень имущества.
Эта фраза оказалась последней каплей.
Лейла смотрела на неё — на эту женщину с гладкой причёской, сухими руками, безупречно ровным голосом — и вдруг поняла, как именно убивают в таких домах.
Не кинжалом.
Не ядом.
Нет.
Тебя просто каждый день лишают чего-то маленького.
Права задать вопрос.
Права оставить письмо.
Права выбрать платье.
Права взять плащ, когда тебе холодно.
Права сказать: мне больно.
И однажды ты сама берёшь яд, потому что смерть кажется единственной вещью, которую ещё можно выбрать.
— Гюльшан-ханым, — сказала Лейла очень тихо.
Управительница подняла глаза.
— Да?
— А я?
— Что — вы?
Лейла коснулась плаща.
— Я три года жила в этом доме. Я ждала его хозяина. Я носила его имя. Я сидела за этим столом, спала в этой комнате, молилась за его победу. Что из этого было моим?
Гюльшан молчала.
Лейла спросила ещё тише:
— Я тоже принадлежала дому Карахан?
На лице Гюльшан не дрогнул ни один мускул.
— До сегодняшнего дня — да.
В комнате стало холоднее.
Лейла кивнула.
— А теперь?
Гюльшан посмотрела на список.
Не на неё.
На список.
— Вы — больше нет.
Вот и всё.
Ни крика. Ни удара. Ни проклятия.
Просто четыре слова, которыми прежнюю Айлин окончательно вынесли из собственной жизни.
Лейла не сразу смогла вдохнуть.
Где-то рядом служанка заплакала совсем тихо. Может, рыжеватая. Может, другая. Лейла не посмотрела.
Она боялась: если увидит хоть каплю человеческого сочувствия, то не выдержит.
— Оставьте плащ, — сказала она.
Гюльшан сделала отметку.
— Разумное решение.
Лейла повернулась к окну.
За стеклом утреннее небо над Серай-Шехиром было серым, как пепел. Где-то далеко кричали птицы. Или драконы. Она ещё не различала.
Сзади шуршали ткани, закрывались сундуки, щёлкали замки.
Её жизнь упаковали в один небольшой дорожный узел.
Не жизнь даже.
Остатки.
Когда Гюльшан наконец вышла, комната будто выдохнула.
Служанки поспешно собрали пустые коробки. Рыжеватая задержалась на пороге и, не поднимая глаз, прошептала:
— Простите, госпожа.
Лейла посмотрела на неё.
Девочка была совсем юной. Может, семнадцать. Может, меньше. Здесь все женщины выглядели старше своих лет, если долго учились бояться.
— Как тебя зовут?
— Мира, госпожа.
— Спасибо за письмо, Мира.
Служанка побледнела.
— Я ничего не…
— Конечно, — мягко сказала Лейла. — Ты ничего не видела.
Мира всхлипнула и выбежала.
Лейла осталась одна.
На кровати лежал узел. На столе — нож для писем. На пальце — кольцо Севран. В потайном кармане — письмо Демира, короткое, сухое, почти бессмысленное.
Но почему-то именно оно жгло сильнее всего.
Лейла достала его.
“Жив. Не жди подробностей.”
Она смотрела на эти слова и думала: прежняя Айлин, наверное, целовала эту бумагу.
Не потому что была глупой.
Потому что голодное сердце целует даже крошку.
Дверь скрипнула.
Лейла резко обернулась.
На пороге стояла женщина в простом тёмном платье, с круглым лицом, сильными руками и глазами, в которых было больше жизни, чем во всём Чёрном Серае. В руках она держала узелок, из которого пахло хлебом, сыром и чем-то жареным.
— Я постучала, — сказала женщина. — Но вы смотрели так, будто сейчас кого-то убьёте письмом. Решила не мешать подготовке преступления.
Лейла моргнула.
Память подсказала имя.
Назлы.
Кухарка.
Та самая, что ночью принесла еду.
— Что вы здесь делаете? — спросила Лейла.
— Пока ещё работаю. Через час, думаю, уже нет.
— Почему?
Назлы вошла и поставила узелок на стол.
— Потому что я взяла с кухни хлеб, сыр, пирожки с мясом, сушёные яблоки, два яйца, маленькую банку мёда и, возможно, нож, который главный повар любил больше жены.
Лейла уставилась на неё.
— Вы украли еду?
— Нет. Я спасла продукты от морального разложения в доме Карахан.
И вдруг Лейла рассмеялась.
Тихо, хрипло, почти больно.
Смех быстро оборвался, потому что в груди заболело, а глаза защипало. Но на одно мгновение воздух стал легче.
Назлы посмотрела на неё уже без шутки.
— Госпожа, вам нельзя уходить одной.
Лейла устало опустилась на край кровати.
— Мне некуда идти.
— Значит, тем более.
— Назлы…
— Нет, вы послушайте. Я знаю этот дом. Знаю ворота. Знаю, какие стражники делают вид, что не видят, а какие потом докладывают Гюльшан, сколько раз вы вдохнули. Если вы выйдете одна, вас проводят так, что до улицы дойдёт только ваша гордость. А она, при всём уважении, еды не варит.
Лейла смотрела на неё и не понимала.
— Зачем вам это?
Назлы помолчала.
Её весёлое лицо стало непривычно серьёзным.
— Однажды вы заступились за меня.
— Я?
— Вы, госпожа. Главный казначей решил, что я украла шафран. А я не крала. Я просто сказала, что если он продолжит лапать девчонок на кухне, то однажды шафран окажется у него не в супе, а в другом месте. Он пожаловался. Меня хотели выгнать без платы.
Лейла молчала.
Память Айлин вспыхнула смутно: кухня, плачущая женщина, толстый мужчина с красным лицом, собственный тихий голос: “Я распорядилась взять шафран для лекарственного настоя. Вины Назлы нет”.
Маленький поступок.
Почти забытый.
Для Айлин — редкая попытка быть смелой.
Для Назлы — причина стоять сейчас в этой комнате с украденными пирожками.
— Вы это помните? — тихо спросила Лейла.
— Я — да. Вы, похоже, нет. Богатые вообще странно обращаются с добрыми делами: сделали и забыли. А нам потом с ними жить.
Лейла отвела взгляд.
Ей хотелось сказать: я не та женщина. Я не та, которая тебя спасла. Я ношу её лицо, но не её прошлое. Не благодари меня.
Но тогда пришлось бы объяснить невозможное.
А ещё — предать Айлин во второй раз.
Поэтому Лейла сказала только:
— Тебя уволят.
Назлы фыркнула.
— Меня и так собирались уволить за то, что я плюнула в похлёбку главному казначею.
— Ты правда плюнула?
— Нет. Но теперь жалею, что только подумала.
Лейла снова почти улыбнулась.
Назлы подошла к сундуку, вытащила дорожный узел, оценила его взглядом и скривилась.
— Это всё?
— Всё, что мне разрешили.
— Разрешили, — с отвращением повторила Назлы. — Как будто вы собака у двери, которой можно бросить кость.
Лейла посмотрела на неё.
— Осторожнее.
— Поздно. Я уже украла мёд.
Она развязала свой узел, вытащила оттуда серую, но тёплую шаль и бросила Лейле.
— Наденьте.
— Это твоё.
— Было. Теперь ваше.
— Назлы…
— Госпожа, я кухарка. У меня за жизнь было три шали, два жениха и один приличный нож. Из этого списка жалко только нож. Шаль берите.
Лейла сжала ткань.
Она была грубая, простая, пахла дымом, мукой и живым человеческим теплом. После тёмно-синего плаща Караханов эта шаль должна была казаться жалкой.
Но Лейле вдруг захотелось прижать её к лицу.
Потому что это была первая вещь в этом мире, которую ей не “позволили” взять.
Ей её дали.
— Спасибо, — сказала она тихо.
Назлы отвернулась слишком резко.
— Не начинайте. А то я тоже начну, и уйдём мы отсюда некрасиво.
За дверью послышались шаги.
Назлы мгновенно сунула еду глубже в узел.
Дверь распахнулась.
На пороге стояла Гюльшан.
Её взгляд скользнул по Назлы, по шали, по узлам.
— Что здесь происходит?
Назлы присела в неловком поклоне.
— Помогаю госпоже собраться, ханым.
— Тебя не назначали.
— Вот видите, какая я инициативная.
Гюльшан сузила глаза.
— После обряда зайдёшь ко мне.
— С вещами?
— Без жалованья.
Назлы улыбнулась.
— Значит, с вещами.
Лейла поднялась.
— Она идёт со мной.
Гюльшан медленно повернулась к ней.
— Слуги дома Карахан не переходят к бывшим жёнам без разрешения управляющего совета.
Назлы хмыкнула:
— А если слуга сам идёт?
— Тогда он больше не слуга дома Карахан.
Лейла почувствовала, как в груди неприятно сжалось.
Вот снова.
Одно и то же.
Вы — больше нет.
Теперь это касалось и Назлы.
Но та вдруг расправила плечи, и на её лице появилось выражение почти весёлого упрямства.
— Какое удачное утро, — сказала она. — Столько людей освобождается.
Гюльшан побледнела от ярости.
Лейла смотрела на Назлы и чувствовала, как к горлу подступает ком.
Не от слабости.
От того, что впервые с момента пробуждения рядом с ней стоял кто-то не потому, что должен. Не потому, что боялся Демира. Не потому, что соблюдал порядок.
А потому что выбрал.
Гюльшан произнесла:
— Вы пожалеете.
Назлы пожала плечами.
— Скорее всего. Но я часто жалею. У меня талант.
Лейла взяла свой узел.
Он был лёгким.
Слишком лёгким для целой жизни.
Назлы подняла второй, с едой. Потом, подумав, прихватила со стола нож для писем.
— Это тоже пригодится.
— Он слишком мал, чтобы иметь значение, — сказала Лейла.
Назлы подмигнула.
— Вот и отлично. Маленькие вещи обычно легче спрятать.
Гюльшан отступила от двери.
Коридор за её спиной был длинным, чёрным, холодным. Где-то вдалеке уже собирались люди для обряда. Дом Карахан ждал, когда ненужную жену выведут красиво.
Лейла накинула серую шаль.
Она была грубой. Колючей. Не подходила к платью. Не имела родовой вышивки. Не говорила миру, что женщина под ней кому-то принадлежит.
И от этого казалась прекрасной.
На пороге Лейла остановилась и оглянулась.
Комната, где Айлин ждала три года.
Кровать. Зеркало. Пустые полки. Закрытый ларец. Погасающее пламя в чашах. Место, где женщина выпила яд, потому что не нашла другой двери.
Лейла тихо сказала — не Гюльшан, не Назлы, не себе даже:
— Мы уходим.
И ей показалось, что в зеркале чужое лицо на мгновение стало мягче.
Будто Айлин, прежняя Айлин, всё-таки услышала.
Назлы тронула её за локоть.
— Пойдёмте, госпожа. Пока я не передумала и не плюнула кому-нибудь в похлёбку по-настоящему.
Лейла шагнула в коридор.
Чёрный Серай встретил её холодом, взглядами и шёпотом.
Но теперь за её спиной были не пустые стены.
За её спиной шла Назлы.
Глава 5. Дом, который не открылся
Из Чёрного Серая Айлин вышла не в белом платье.
И это почему-то казалось первой настоящей победой.
Не большой. Не громкой. Не такой, о которой станут говорить на площадях. Всего лишь грубая серая шаль на плечах, дорожный узел в руке и Назлы, шагающая рядом так решительно, будто собиралась не покидать драконий дворец, а брать его штурмом с помощью украденных пирожков.
Но Лейла всё равно чувствовала: прежнюю Айлин хотели вывести красиво. Бледную, тихую, покорную, в церемониальном белом, чтобы всем было удобно сказать: “Она приняла волю Искры достойно”.
А она ушла в синем платье и чужой кухаркиной шали.
Не достойно.
Живо.
Во дворе Чёрного Серая было холодно. Каменные плиты блестели после ночного дождя. Над зубцами стен клубился сизый туман, а в башнях ещё горели алые чаши. Дворец за спиной казался не домом, а огромным чёрным зверем, который открыл пасть, выплюнул ненужную кость и теперь смотрел, куда она покатится.
У ворот стояли стражники.
Они не сказали ни слова.
Но Лейла чувствовала их взгляды: любопытные, осторожные, немного жадные. К вечеру весь дворец будет знать, что бывшая жена Демира Карахана вышла без плаща, почти без вещей и с кухаркой вместо сопровождения.
Пусть.
Назлы догнала её у самой арки и сунула под руку узел с едой.
— Держите ровнее спину, госпожа.
— Зачем?
— Чтобы им было обиднее.
Лейла хотела улыбнуться, но не смогла. Силы уходили вместе с каждым шагом. Мир всё ещё казался слишком ярким после яда: серый камень, чёрная броня, красные огни, белое небо. Всё резало глаза.
У ворот Гюльшан Таш стояла как последняя печать дома Карахан.
— До обряда вы не имеете права покидать пределы дворца, — сказала она.
Лейла остановилась.
— Совет разрешил мне сборы до заката.
— Сборы. Не прогулки по городу.
Назлы фыркнула:
— А если госпоже нужно подышать воздухом, который не пахнет семейной гордостью?
Гюльшан даже не посмотрела на неё.
— Ты больше не имеешь права говорить от имени дома.
— Какое счастье, — пробормотала Назлы. — А то язык уже уставал.
Лейла медленно повернулась к управительнице.
— Я еду к отцу.
На лице Гюльшан не отразилось ничего. Но Лейла вдруг поняла: та ожидала этого. Все ожидали.
Ненужная жена побежит в родной дом. Будет плакать, просить, искать защиты. Её отец договорится с Караханами о новой, ещё более тихой форме её существования. Может быть, ей позволят жить в дальней усадьбе. Может быть, вернут в Серай как жалкую тень при истинной.
Дом Карахан не сомневался, что у женщины без мужа есть только два пути: обратно к отцу или обратно к мужу.
Лейла сжала пальцы на узле.
— Прикажите подать экипаж.
Гюльшан подняла бровь.
— Экипажи дома Карахан предназначены для членов дома.
Тишина.
Назлы тихо выругалась.
Лейла почувствовала, как внутри поднимается усталый смех. Разумеется. Даже дорога отныне не принадлежала ей.
— Тогда мы пойдём пешком.
— До особняка Севран далеко.
— Значит, у меня будет время привыкнуть к свободе.
Гюльшан смотрела на неё холодно.
— Свобода редко бывает тёплой, госпожа.
Лейла поправила серую шаль на плечах.
— Зато она не требует разрешения.
И вышла за ворота.
Серай-Шехир просыпался шумно.
После мёртвенной тишины Чёрного Серая город показался Лейле почти невозможным: влажные мостовые, крики торговцев, запах горячего хлеба, дыма, конского пота, пряностей, мокрой шерсти. По узким улицам тянулись телеги. Над лавками качались пёстрые навесы. С крыш стекала дождевая вода. Где-то вдалеке пели утренние молитвы, и этот звук, дрожащий над городом, был совсем не похож на холодные голоса храмовников.
Назлы шла рядом, крепко держа её под локоть.
— Не надо, — тихо сказала Лейла. — Я могу сама.
— Верю. Но если вы сейчас упадёте лицом в грязь, это будет дурной знак. А я суеверная, когда удобно.
Лейла не стала спорить.
Пешком до особняка Севран оказалось действительно далеко. Чем дальше они уходили от Чёрного Серая, тем меньше становилось чёрного камня и больше — белых стен, резных балконов, закрытых двориков, садов за высокими оградами. Район малых родов был тише, приличнее и беднее дворцового квартала. Здесь старались казаться богаче, чем были.
Лейла узнала дом Севран раньше, чем Назлы назвала его.
Не памятью даже.
Болью.
Трёхэтажный особняк из светлого камня стоял за кованой оградой. Когда-то он, вероятно, был красив: тонкие колонны, мозаика над входом, сухой фонтан во дворе. Теперь краска на ставнях облупилась, сад зарос, одна из мраморных ваз треснула пополам, а на гербе над воротами — серебряная луна рода Севран — темнели следы копоти.
Обедневшее достоинство.
Точно как Айлин.
Лейла остановилась перед воротами.
Её пальцы вдруг стали холодными.
В памяти вспыхнула девочка в светлом платье. Тот же двор. Мужской голос: “Спина ровнее, Айлин. Севраны не сутулятся даже перед бедностью”. Потом другой день: отец гладит её по волосам. “Ты спасёшь нас, доченька. Демир Карахан — великий союз”. Потом ночь перед свадьбой: Айлин стоит у окна, а за дверью отец говорит кому-то: “Она тихая. Не доставит проблем”.
Тихая.
Не доставит проблем.
Лейла стиснула зубы.
— Госпожа? — спросила Назлы.
— Всё хорошо.
— У вас такое лицо, будто вы сейчас либо заплачете, либо кого-то ударите.
— Возможно, я ещё не выбрала.
Назлы одобрительно кивнула.
— Лучше второе. После первого обычно болит голова.
Привратник открыл не сразу. Сначала долго смотрел на Лейлу, потом узнал и побледнел.
— Госпожа Айлин?
Госпожа.
Здесь это слово звучало иначе. Не как признание. Как испуг.
— Мне нужно видеть отца.
Привратник замялся.
— Господин Фарук не принимает…
Лейла посмотрела на него.
Очень спокойно.
Он отступил.
— Я доложу.
Ворота открылись.
Дом Севран встретил её запахом пыли, старого дерева и увядших цветов. Не дом — память о доме. Слуги выглядывали из-за дверей и тут же исчезали. Где-то наверху скрипнула половица. В большом холле стоял портрет женщины с мягкими глазами — наверное, мать Айлин. Лейла остановилась перед ним.
Мать была красива тихой, усталой красотой. В её лице было что-то от Айлин: линия губ, взгляд, будто она заранее просит прощения у мира.
— Она умерла, когда мне было двенадцать, — сказала Лейла, не понимая, откуда знает.
Назлы молча перекрестилась по-своему.
Дворецкий провёл их в малую гостиную.
Фарук Севран вошёл через несколько минут.
Он оказался совсем не таким, каким Лейла ожидала увидеть человека, продавшего дочь.
Не грубый. Не злой. Не краснолицый домашний тиран.
Высокий, худой, с аккуратно подстриженной бородой, в старом, но безупречно чистом кафтане. Его волосы у висков посеребрились. Глаза были тёплого карего цвета — такие глаза должны были уметь любить. На лице — усталость, тревога, даже нежность.
На мгновение тело Айлин дрогнуло к нему.
Папа.
Слово поднялось из глубины так внезапно, что Лейла почти задохнулась.
Фарук остановился у порога.
— Айлин.
Она ждала.
Сама не знала чего.
Шага к ней. Объятия. Вопроса: “Что с тобой сделали?” Хотя бы испуга при виде её бледности, серой шали, дрожащих рук, узла беднячки у ног.
Но Фарук только медленно закрыл дверь.
— Я надеялся, что слухи преувеличены.
Лейла поняла всё ещё до следующей фразы.
И всё равно спросила:
— Какие именно слухи, отец?
Он поморщился.
— Не начинай с этого тона.
Назлы напряглась рядом.
Фарук бросил на неё короткий взгляд.
— Слуги могут подождать за дверью.
— Назлы останется.
— Это семейный разговор.
— Именно поэтому она останется.
Фарук посмотрел на дочь пристальнее. Будто пытался найти в её лице прежнюю Айлин и не находил.
— Что с тобой?
Лейла почти улыбнулась.
Вот. Почти вопрос.
Но не тот.
Не “тебе больно?”.
Не “ты жива?”.
А “почему ты стала неудобной?”.
— Со мной случился развод.
Фарук прошёл к креслу, сел, сложил руки на набалдашнике трости. Движения у него были красивыми, выверенными, стародворянскими. Он выглядел человеком, который даже нищету принимал с правильной осанкой.
— Развода ещё можно избежать.
Лейла замерла.
— Что?
— Демир Карахан не жестокий человек.
Назлы издала такой звук, будто подавилась воздухом.
Лейла медленно повернула голову к отцу.
— Вчера ночью я выпила яд.
Фарук закрыл глаза.
