Полная версия
— Узкая. Сырость, крысы, сломанная печь, полки гнилые, крыша течёт. Полная прелесть для женщины, которую выгнали из дворца.
Назлы посмотрела на неё с ужасом.
— Вы сейчас продаёте нам развалину?
— Нет. Я продаю возможность не спать над харчевней, где стены тоньше совести Рашида.
— А почему она у вас?
— Потому что старая травница задолжала мне. Все умирают, а долги остаются — это и есть настоящая магия империи.
Лейла протянула руку к ключу, но Сабиха сразу убрала его.
— Не так быстро.
— Сколько?
— Долг по аренде. Часть старых платежей. И моя цена за обучение.
Назлы прищурилась.
— Скажите сразу, сколько внутренних органов нам оставить себе.
Сабиха назвала сумму.
Назлы поперхнулась.
— Да вы с ума сошли!
— Давно. Но считать не разучилась.
Лейла молча коснулась ушей.
Одна серьга уже ушла за Арду. Оставалась вторая. Ещё кольцо Севран. Маленький нож. Письмо Демира, которое ничего не стоило и почему-то было самым тяжёлым.
— У меня нет столько.
— Будет, если продашь не здесь. На нижнем рынке серебро берут дешевле, зато без вопросов. У тебя ещё есть что-то припрятанное?
Лейла вспомнила Гюльшан, её список, холодное “вы — больше нет”.
— Немного.
Назлы резко сказала:
— Госпожа, мы не можем отдать последнее за лавку с крысами.
— Можем, — тихо ответила Лейла.
— Нет, не можем. Последнее — оно на то и последнее.
— Назлы.
— Что?
— Если мы заплатим за комнату на неделю, через неделю у нас не будет ничего. Если купим лавку…
— То у нас будет ничего с крышей, которая течёт.
— Но это будет наше ничего.
Назлы открыла рот.
Закрыла.
Посмотрела на неё уже иначе.
Сабиха тоже смотрела.
В её глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение, но она тут же спрятала его за хмуростью.
— Не называй лавку своей раньше времени. Пепельные ворота не любят тех, кто слишком быстро пускает корни.
Лейла протянула руку.
— Покажите.
Лавка стояла в переулке между мастерской жестянщика и домом с заколоченными окнами.
До неё они дошли после полудня.
Сначала Сабиха заставила Лейлу поесть. Потом — выпить ещё один отвар. Потом — закутаться в шаль так, чтобы не было видно шрама у ключицы. Назлы всю дорогу ворчала, что “если так выглядит начало новой жизни, то старая хотя бы имела нормальные полы”.
Пепельные ворота днём были не менее мрачными, чем ночью, но Лейла начала видеть в них детали.
Старуха, продающая горячие лепёшки с травами. Мальчишка, ловко перебегающий дорогу перед телегой. Мужчина с деревянной ногой, который на пороге мастерской вырезал маленькое колесо для детской игрушки. Женщина, смеющаяся так громко, будто назло всему району.
Здесь было тяжело.
Но живо.
Не так, как в Чёрном Серае, где стены дышали прошлым и властью.
Здесь каждый вдох приходилось добывать.
Сабиха остановилась перед дверью с облупленной синей краской.
Вывеска висела на одном ржавом крюке. Второй давно отломился, поэтому доска перекосилась и стучала о стену при каждом порыве ветра.
На выцветшем фоне едва можно было разобрать старые буквы:
“Си… ня… ни…”
Назлы наклонила голову.
— Что там написано?
Сабиха хмыкнула.
— Когда-то было “Синяя нить”.
Лейла замерла.
Слова ударили прямо в грудь.
Синяя нить.
Та, что тянулась к Селин.
Та, что вспыхнула в ладони над Ардой.
Та, что, возможно, держала её саму в чужом теле, не давая рассыпаться от страха.
— Кто так назвал лавку? — спросила она.
— Женщина, которая знала больше, чем следовало, — сухо ответила Сабиха. — Закончила, как обычно заканчивают такие женщины.
— Умерла?
— Исчезла. Иногда это хуже.
Назлы поёжилась.
— Весёлое местечко. Прямо свадебный подарок судьбы.
Сабиха вставила ключ в замок.
Замок заскрипел, закашлял ржавчиной, но открылся.
Дверь подалась внутрь.
Из лавки пахнуло сыростью, пылью, старыми травами и мышиным помётом.
Назлы зажала нос.
— О нет.
Лейла шагнула внутрь.
Пол скрипнул. В углу что-то шуршало — крыса или целая семья крыс, успевшая оформить наследственные права. На полках стояли мутные банки, часть разбита. Печь была треснута. Окно заколочено досками, сквозь щели падали тонкие полосы света. На потолке темнело пятно от протечки.
Это было ужасно.
Маленькое. Грязное. Холодное. Почти безнадёжное.
Лейла стояла посреди лавки и вдруг почувствовала, как горло сжимается.
Потому что здесь никто не говорил ей, где сидеть.
Никто не забирал письма.
Никто не называл её милостью.
Никто не решал, какое платье ей надеть перед собственным уничтожением.
Это место не было домом.
Пока нет.
Но впервые за двое суток оно могло им стать.
Назлы ходила по лавке с выражением человека, который мысленно хоронил здравый смысл.
— Крысы.
— Да, — сказала Лейла.
— Пыль.
— Да.
— Печь сломана.
— Вижу.
— Крысы, госпожа.
— Ты уже говорила.
— Я повторяю для усиления трагедии.
Сабиха опёрлась на дверной косяк.
— Ну? Передумала?
Лейла медленно подошла к старому прилавку. Провела пальцем по пыли. На дереве под грязью проступала тонкая резьба — переплетённые линии, похожие на нити.
Синяя нить.
Она вдруг ясно увидела: здесь можно поставить чистые банки. Здесь — стол для перевязок. У окна — полку с травами. У печи — место, где больной ребёнок сможет согреться. На двери — новую вывеску. Не роскошную, нет. Но ровную. Читаемую.
Место, куда приходят не потому, что им позволили.
А потому что там не отворачиваются.
Лейла сняла вторую серьгу.
Потом кольцо Севран.
Оно сопротивлялось, застряло на пальце, будто бедный род не хотел отпускать последнюю возможность снова продать её в чью-то пользу. Она дёрнула сильнее. Кожа покраснела. Кольцо соскользнуло.
Назлы тихо сказала:
— Госпожа…
Лейла положила серьгу и кольцо на прилавок перед Сабихой.
— Этого хватит на первый взнос?
Старуха молча взяла украшения, взвесила на ладони.
— На ключ. На долг — частично. На моё обучение — пока только чтобы я не выгнала тебя сразу.
— Честно.
— Ненавижу, когда меня называют честной. Портит репутацию.
Она протянула ключ.
Лейла взяла его.
Железо было холодным, тяжёлым. Самый обычный ключ. Не магический артефакт, не знак рода, не брачный браслет, не печать мужа.
Просто ключ от разваленной лавки с крысами.
И всё же он лёг в ладонь так, будто кто-то впервые сказал: выбирай.
Лейла сжала его.
Синяя искра под кожей дрогнула слабым светом.
Сабиха это увидела.
— Не свети. Крысам всё равно, а людям лишние чудеса вредны.
Назлы вздохнула.
— Значит, теперь мы владеем дырой в стене.
— Арендуем, — поправила Сабиха. — До первой просрочки.
Лейла посмотрела на пыльные полки, на кривую вывеску, на тёмное окно.
— Нет, — сказала она тихо. — Мы начинаем.
Назлы посмотрела на неё, потом на крысиный угол, потом снова на неё.
— Я хотела новую жизнь без дворцовых интриг, но с чистой кухней.
— Получишь кухню.
— Здесь?
— Здесь.
— Тогда первая крыса, которую я увижу на полке с едой, получит имя Гюльшан.
Лейла неожиданно рассмеялась.
Смех вышел короткий, хриплый, но настоящий. Он ударился о пыльные стены, вспугнул что-то в кладовке и вернулся к ней — странный, живой, почти невозможный.
Сабиха смотрела на неё из-под чёрного платка.
— Радуется, — буркнула она. — Дура.
Но в голосе уже не было прежней злости.
Только усталость.
И, может быть, совсем глубоко — крошечная, неосторожная надежда.
Лейла подошла к двери и вывела пальцами по перекошенной вывеске.
“Синяя нить”.
Буквы были почти стёрты.
Но не исчезли.
Как Айлин.
Как она сама.
— Мы восстановим, — сказала Лейла.
Назлы подняла бровь.
— Лавку?
Лейла посмотрела на свои руки.
На ладони всё ещё лежал след синего света. Очень слабый. Но теперь она его не боялась так сильно.
— Всё, что сможем.
За дверью Пепельные ворота шумели, кашляли, торговались, ругались, жили.
Где-то в соседнем переулке заплакал ребёнок.
Сабиха сразу повернула голову на звук.
Лейла тоже.
И в этот миг она поняла: назад действительно нет дороги.
Чёрный Серай больше не был её домом.
Дом Севран не открылся.
Но здесь, среди пыли, крыс, сырости и старой вывески, у неё появился ключ.
Не к спасению.
Нет.
К борьбе.
И Лейла — Айлин Севран-Карахан, ненужная жена чёрного дракона — впервые за всё время позволила себе подумать, что, возможно, ненужность бывает началом свободы.
Глава 9. Лавка с крысами
Крыса смотрела на Айлин с полки так, будто первой арендовала лавку и теперь ждала объяснений.
Она была крупная, серая, наглая, с длинными усами и выражением морды, удивительно похожим на старейшину Карахан, который вчера возмущался её правом читать документы.
Назлы застыла посреди лавки с веником в руках.
— Госпожа, — сказала она очень тихо. — Не двигайтесь.
Айлин тоже не двигалась.
Крыса моргнула.
Назлы моргнула в ответ.
— Кажется, она нас оценивает, — прошептала Айлин.
— Это не крыса. Это налоговый сборщик в шерстяном облике.
— Думаешь?
— Уверена. Смотрите, какая самоуверенная морда.
Крыса перебежала по полке, задела лапой пустую банку, банка покатилась, упала на пол и разбилась с таким звоном, что где-то в кладовке возмущённо зашуршало ещё несколько жильцов.
Назлы медленно повернула голову к Айлин.
— Там семья.
— Возможно, род.
— Дом Крысахан.
Айлин не выдержала.
Она рассмеялась.
Смех пришёл внезапно, больно, почти испуганно. После стольких часов, когда каждое слово было защитой, каждое движение — борьбой за остатки достоинства, смех казался чем-то неприличным. Но он всё равно вырвался. Короткий, хриплый, живой.
Назлы посмотрела на неё — и тоже фыркнула.
Через минуту они смеялись обе: среди пыли, разбитых банок, крысиных следов и лавки, которая больше напоминала место преступления против санитарии, чем начало новой жизни.
Сабиха, стоявшая у двери с видом человека, который давно разочаровался в человечестве и теперь наблюдает его очередное подтверждение, сухо произнесла:
— Смейтесь, смейтесь. Крысы любят весёлых. У весёлых обычно падает еда.
Назлы подняла веник.
— Мы их выгоним.
— Попробуй. В прошлый раз одна унесла у меня кусок сушёного корня, который стоил дороже твоей обуви.
Назлы посмотрела на свои башмаки.
— После Чёрного Серая это не оскорбление. У меня теперь вся жизнь стоит дешевле моей бывшей кастрюли.
Айлин провела ладонью по старому прилавку. Пыль легла на пальцы серым налётом. Под ней дерево оказалось тёмным, крепким, с тонкой резьбой. Переплетённые линии. Нити.
Синяя нить.
Название было почти стёрто с вывески, но в самой лавке будто всё ещё держалось за стены.
— Сначала список, — сказала Айлин.
Назлы вскинула брови.
— Список чего? Погибших надежд?
— Работ.
— Тогда берите длинную бумагу.
Сабиха хмыкнула.
Айлин нашла в ящике под прилавком старый лист, почти чистый с обратной стороны, и обломок угля. Села на корточки у бочки, перевернула лист на колено и начала писать.
Печь — проверить.
Окно — открыть, доски снять.
Пол — вымести, вымыть, обработать щели.
Полки — разобрать, сломанные выбросить.
Банки — отмыть целые.
Кладовка — проверить.
Вода.
Травы.
Ткань.
Стол для осмотра.
Занавеска.
Замок.
Она остановилась.
Замок.
Тот, что был на двери, открывался так, будто сам удивлялся собственной работоспособности. Если сюда придут ночью — а кто угодно может прийти ночью, — ни он, ни крысы их не остановят.
— Нам нужен новый замок, — сказала она.
Назлы заглянула через плечо.
— Нам нужно золото, слуги, нормальная крыша и мужчина, который умеет чинить печи и молчать. Но начнём с замка, да.
Сабиха подошла ближе и ткнула пальцем в список.
— Забыла главное.
— Что?
— Деньги.
Айлин подняла глаза.
— Я не забыла.
— Забыла. В твоём списке всё выглядит так, будто вещи происходят от усилия и честной решимости. Это болезнь благородных женщин. Доски стоят денег. Травы стоят денег. Вода, если не хочешь таскать её сама с колонки, стоит денег. Даже крысы, если нанять мальчишек их выгнать, обойдутся в лепёшки.
Назлы мрачно посмотрела в сторону полки.
— Я могу выгнать бесплатно. С удовольствием.
— Крысы переживали пожары, голод и трёх владельцев этой лавки. Твоё удовольствие их не испугает.
Айлин положила уголь.
— Сколько у нас осталось?
Назлы тут же перестала шутить.
Она развязала свой узел, достала маленький тряпичный кошелёк, высыпала монеты на прилавок. Медяки звякнули жалко. Несколько мелких серебряных. Один потемневший жетон Чёрного Серая, который, возможно, уже ничего не значил.
Айлин добавила то, что осталось у неё после продажи серёжки и кольца: почти ничего.
Сабиха смотрела на монеты с таким выражением, будто перед ней лежал диагноз.
— На хороший веник хватит.
Назлы оскорбилась:
— Веник у нас уже есть.
— Тогда вы богаты.
Айлин молчала.
Она смотрела на крошечную кучку монет и чувствовала, как внутри снова поднимается страх. Не дворцовый, не острый, не связанный с Демиром, храмом или разводом. Другой. Бытовой. Тяжёлый.
Страх взрослой жизни без защиты.
Чем заплатить за крышу?
Что есть завтра?
Как купить травы?
Что делать, если она снова упадёт от слабости?
Куда идти, если лавку заберут?
В Чёрном Серае у неё отнимали право выбирать. Здесь выбор был. Но вместе с ним пришла цена.
И никто не обещал, что она сможет её заплатить.
— Значит, — сказала Айлин медленно, — сегодня мы делаем то, что не требует денег.
Назлы подняла веник как боевое знамя.
— Наконец-то моя специальность.
К полудню лавка стала хуже.
Потому что всё, что раньше было скрыто под пылью, теперь проявилось во всей честности.
Под прилавком они нашли мышиное гнездо, три сгнивших мешочка с травами, один медный подсвечник без ножки, сломанную ступку и старый детский башмак. Почему башмак лежал в лавке травницы, никто объяснить не смог.
— Может, лечили ногу, — предположила Назлы.
— Башмаком?
— У каждого лекаря свои методы.
Крысы отступали неохотно. Назлы стучала веником по полкам, ругалась так изобретательно, что Айлин несколько раз забывала, что должна быть измученной и несчастной. Сабиха сидела на перевёрнутом ящике у двери и делала вид, что не помогает, хотя время от времени бросала короткие указания:
— Эту банку не выбрасывай. Стекло хорошее.
— Траву не трогай голыми руками, если не хочешь чесаться до послезавтра.
— Не мой пол холодной водой, дура, сырость поднимешь. Сначала вымести.
— Печь не зажигать. Треснет — сдохнете от дыма красиво и вместе.
— Вы могли бы сказать хоть одно доброе слово? — не выдержала Назлы.
Сабиха подумала.
— Веник держишь правильно.
— Я растрогана.
Айлин перебирала банки у окна. Некоторые были целыми, только мутными от времени. Она представляла, как отмоет их, поставит на полку, наклеит ярлыки. Согревающее масло. Мазь от ожогов. Настой от кашля. Порошок для сна.
Не сразу.
Но когда-нибудь.
В какой-то момент в дверях остановилась девочка.
Лет двенадцать, худая, в короткой куртке, с обрезанными неровно волосами и глазами, в которых было слишком много улицы. Она держала в руках корзинку с черствыми лепёшками и смотрела на разгром в лавке с откровенным интересом.
— Вы новые? — спросила она.
Назлы обернулась с веником.
— Нет, старые. Просто хорошо сохранились.
Девочка не улыбнулась.
— Тут травница раньше была. Потом пропала.
Айлин выпрямилась.
— Ты её знала?
— Все знали. Она давала капли, если ночью сердце болело. И брала мало.
Сабиха резко посмотрела на девочку.
— Меньше языком, Ася.
Девочка — Ася — скосила глаза на старуху.
— А я что? Я ничего.
— Вот и продолжай.
Ася снова посмотрела на Айлин.
— Вы будете лечить?
Вопрос прозвучал просто.
Но Лейла вдруг почувствовала, как все в лавке замолчали.
Даже Назлы.
Даже крысы, возможно, прислушались.
Она могла сказать нет.
Это было бы разумно. Безопасно. Почти правильно.
Она не лекарка этого мира. У неё нет лицензии. Нет защиты. Нет денег. Есть только дар, который может привести к храму, и собственное упрямство, от которого Сабиха уже морщится как от кислого молока.
Но перед глазами сразу возник Арда.
Его синие губы. Холодные чешуйки. Вдох — первый нормальный вдох после приступа.
— Буду помогать, — сказала Айлин. — Если смогу.
Ася кивнула так, будто это был ответ на куда более важный вопрос.
— Тогда вам вывеску надо поправить. А то “Синяя ни…” читается как “Синяя нищета”.
Назлы хмыкнула.
— Девочка мне нравится.
— Я не девочка. Я курьер.
— Чей?
— Кто платит, того и курьер.
Сабиха сухо сказала:
— Ворует быстро, бегает быстрее.
— Я не ворую, если мне платят заранее.
Айлин посмотрела на лепёшки.
— Сколько?
Ася вскинула подбородок.
— Две медяшки за четыре. Они вчерашние, но если подогреть, почти сегодняшние.
Назлы возмутилась:
— За вчерашние лепёшки две медяшки? Да ты грабительница с детским лицом!
— У меня не детское лицо.
— Это точно. У тебя лицо торговки, которая родилась сразу с долгами.
Айлин достала монеты.
Сабиха резко сказала:
— Не трать.
Но Айлин уже протянула деньги.
— Четыре лепёшки.
Ася взяла монеты, пересчитала, потом вдруг добавила в корзинку пятую.
— Эта сломанная. За неё не считается.
— Спасибо.
Девочка пожала плечами.
— Если будете лечить, люди придут. Тут все болеют. Просто не все признаются.
Она исчезла так же быстро, как появилась.
Назлы посмотрела ей вслед.
— Маленькая сорока.
Сабиха пробормотала:
— Полезная сорока. Только сумку при ней держи крепче.
Лейла взяла одну лепёшку, разломила. Черствая, кисловатая. Но еда.
Она протянула кусок Назлы, потом Сабихе.
Старуха фыркнула, но взяла.
Они ели стоя, среди пыли, мусора и недостроенного будущего.
И почему-то эта трапеза была теплее всех ужинов Чёрного Серая.
К вечеру удалось открыть окно.
Это стало событием.
Доски держались на ржавых гвоздях, и Назлы сражалась с ними почти час. В конце концов Сабиха ушла куда-то и вернулась с мальчишкой, который за одну медяшку и половину лепёшки выдрал гвозди так ловко, будто делал это с колыбели.
Когда последняя доска упала, в лавку ворвался свет.
Не яркий — Пепельные ворота не щедры на свет. Но настоящий.
Пыль закружилась в воздухе золотистыми частицами. На полу проявились пятна, трещины, следы времени. На старом прилавке резные нити стали видны яснее.
Айлин стояла в этом мутном вечернем свете и вдруг почти физически почувствовала: место проснулось.
Не ожило ещё.
Но открыло глаза.
Назлы прислонилась к вен или к стене, усталая и пыльная до неузнаваемости.
— Если завтра у меня отвалятся руки, я завещаю их этой лавке. Пусть хоть они тут работают.
Айлин улыбнулась.
— Завтра начнём с печи.
— Завтра начнём с того, что я буду лежать на полу и жаловаться.
— Пол ещё грязный.
— Значит, жаловаться буду стоя.
Сабиха собирала свою сумку.
— На сегодня хватит. Иди спать.
Айлин посмотрела на полки.
— Ещё немного.
— Нет.
— Я только…
— Нет, — повторила Сабиха жёстче. — Ты после яда, после выброса искры и после целого дня с веником, хотя последнее, возможно, самое опасное. Хочешь умереть — выбери способ умнее уборки.
Назлы оживилась:
— Я тоже говорила.
— Ты говорила много. Случайно попала в смысл.
Айлин хотела возразить, но в этот момент в двери постучали.
Не робко, не соседски.
Тяжело.
Три удара.
Так стучат люди, которые уже решили, что имеют право войти.
Назлы мгновенно выпрямилась. Сабиха повернула голову. Айлин почувствовала, как усталость отступает, уступая место настороженности.
Дверь открылась.
На пороге стоял мужчина в кожаном жилете, с короткой бородой и толстой цепью на шее. За его спиной маячили двое широкоплечих парней. Не стража. Хуже. Люди, которым закон нужен только тогда, когда его можно свернуть в дубинку.
Мужчина оглядел лавку.
— Значит, открылись.
Сабиха тихо выругалась.
Айлин услышала и напряглась.
— Мы ещё не работаем, — сказала она.
Мужчина улыбнулся.
— А мне лечиться не надо. Мне платить надо.
Назлы шагнула вперёд.
— Вы кто такой?
— Джем Олук. Сбор долгов по Пепельным воротам. Лавка должна.
Айлин медленно положила тряпку на прилавок.
— Кому должна?
— Мне.
— За что?
Он усмехнулся шире.
— А ты смешная, госпожа. Лавка сменила руки, долг остался. Аренда, охрана, старые проценты, плата за спокойствие.
— За спокойствие? — переспросила Назлы. — Это когда такие, как вы, не приходят?
— Умная кухарка.
— Безработная, — поправила Назлы. — Могу позволить себе быть грубой.
Джем посмотрел на неё так, что у Айлин внутри похолодело.
— Грубость стоит дороже.
Сабиха вышла из тени.
— Олук.
Мужчина заметил её и немного изменился в лице.
Не испугался. Нет.
Но вспомнил что-то неприятное.
— Сабиха-ана. Давно не виделись.
— Недостаточно давно.
— Лавка теперь не твоя.
— И не твоя.
Он пожал плечами.
— Зато долг мой.
Айлин смотрела на него и понимала: вот он, настоящий Пепельный закон. Не храмовый, не родовой, не серебряный. Простой. Кто слабее — тот платит.
— Сколько? — спросила она.
Джем назвал сумму.
Назлы выдала звук, от которого крысы в кладовке наверняка умерли бы от уважения.
— Да за такие деньги можно купить половину этой улицы!
— Купи, — любезно сказал Джем. — А пока плати за эту дыру.
Айлин сжала пальцы.
— У меня нет таких денег.
— Конечно нет. Поэтому я добрый.
Сабиха фыркнула.
— С детства мечтал услышать это от себя?
Джем не посмотрел на неё.
— Три дня.
Айлин подняла глаза.
— Что?
— Даю три дня. Платишь долг — работаешь. Не платишь — лавка переходит ко мне. Вместе с полками, крышей, вывеской и всем, что ты успеешь сюда притащить.
Назлы шагнула вперёд, но Айлин остановила её рукой.
— На каком основании?
Джем вынул из-за пазухи мятый лист с печатью. Бумага была грязная, но печать — настоящая. Или похожая на настоящую. Айлин пока не могла отличить.
Сабиха посмотрела на лист и побледнела от злости.
— Старая расписка.
— Долги не стареют, ана. Они взрослеют.
Айлин взяла лист.
Буквы расплывались перед глазами от усталости, но несколько слов она разобрала. Обязательство. Проценты. Помещение. Невыплата. Передача права пользования.
Ловушка.
Лавка, которую она только что начала видеть живой, уже стояла на краю чужого кармана.
Джем наклонился ближе.
— Три дня, госпожа Карахан. Или как тебя теперь? Севран? Бывшая? Не важно. У Пепельных ворот титулы быстро стираются.
Он повернулся к выходу.
У двери остановился и добавил:
— И да. Охрана входит в долг. Пока не заплатишь — никто не гарантирует, что с твоей лавкой ничего не случится.
Дверь закрылась.
Некоторое время в лавке было тихо.
Потом Назлы медленно сказала:
— Я всё-таки назову крысу Гюльшан. А этого — Демиром. Пусть знают, что у нас тут целая система вредителей.
Айлин не улыбнулась.
Она смотрела на расписку.
Три дня.
Три дня, чтобы найти деньги.
Три дня, чтобы удержать место, которое ещё даже не стало домом.
Три дня, чтобы доказать, что свобода — не случайная передышка между двумя клетками.
Сабиха забрала у неё бумагу.
— Можно уйти, — сказала она неожиданно тихо. — Сейчас. Пока ты вложила только серьги, кольцо и один день глупого труда.
Айлин посмотрела на вывеску за окном.
Перекошенную. Выцветшую.
“Синяя нить”.
Потом на пыльные полки. На открытое окно. На следы их рук на прилавке. На Назлы, усталую, взъерошенную, злую. На старую Сабиху, которая предлагала отступить, но почему-то не уходила первой.
