Полная версия
— Нет.
Гюльшан застыла.
— Что — нет?
— Я не надену платье, которое вы выберете.
— Госпожа, обряд…
— Я сказала нет.
Демир чуть склонил голову.
— Ты решила спорить даже об одежде?
— Я решила начать с малого.
Селин вдруг тихо сказала:
— Айлин, иногда достоинство — это принять неизбежное.
Лейла посмотрела на неё и почти мягко спросила:
— Вас этому в храме научили?
Селин вздрогнула.
— Чему?
— Называть чужую капитуляцию достоинством.
У девушки дрогнули губы. Она хотела ответить, но не смогла. И снова Лейла увидела за белым шёлком не соперницу, а пленницу, которую просто держали в более красивой клетке.
Но это ничего не меняло.
Боль Айлин от этого не становилась меньше.
Демир поднял руку, останавливая дальнейший спор.
— Оставьте нас.
Гюльшан замерла.
— Бей?
— Все.
Лекарь собрал сумку почти с облегчением. Гюльшан ушла, гневно шурша юбками. Селин задержалась.
— Демир-бей…
Он наконец посмотрел на неё.
— Селин.
Одно слово.
Но в нём был приказ.
Белая девушка опустила голову.
— Как пожелаете.
Проходя мимо Лейлы, она остановилась совсем близко. От неё пахло белыми цветами и храмовым дымом.
— Мне правда жаль, — сказала она почти беззвучно.
Лейла подняла глаза.
— Тогда не стойте рядом с человеком, который добивает ту, кому жаль.
Селин побледнела, но ничего не ответила.
Дверь закрылась.
Они остались вдвоём.
Лейла и Демир.
Бывшая жена и чёрный дракон.
Между ними — свиток, яд и три года молчания, которые принадлежали не ей, но почему-то жгли сильнее собственной памяти.
Демир долго молчал.
Потом сказал:
— Ты изменилась.
Лейла устало улыбнулась.
— Удивительно, что для этого пришлось умереть.
Он шагнул к ней резко.
— Не говори так.
В голосе впервые прорезалось что-то живое.
Не любовь. Не раскаяние.
Страх?
Нет. Скорее ярость человека, которому показали дверь туда, куда он не хотел смотреть.
Лейла подняла голову.
— Почему?
— Потому что ты жива.
Она смотрела на него снизу вверх, укутанная в тяжёлое покрывало, слабая, отравленная, в чужом теле. А он стоял перед ней — власть, сила, чёрное пламя, мужчина, ради которого прежняя Айлин ждала письма, шаги, взгляд.
— Нет, Демир-бей, — сказала она тихо. — Живой человек не пьёт яд перед рассветом.
Его лицо стало белее.
Совсем немного.
Но стало.
Лейла вдруг поняла: он не знал, как с этим быть. С войной — знал. С приказами — знал. С родом, советом, храмом, истинной парой — знал. А с женской смертью, случившейся в его доме, почти у него под дверью, — нет.
И это было не оправданием.
Только фактом.
— Что ты хочешь? — спросил он.
Она почти рассмеялась.
— Сейчас?
— Да.
— Воды. Сон. И чтобы до утра никто больше не входил сюда с судьбой в руках.
Демир молчал.
Потом взял свиток со стола.
На миг Лейле показалось, что он заберёт его.
Но он положил документ обратно — ближе к ней.
— Читай, — сказал он. — Если сможешь.
— Смогу.
— Буквы не изменились за ночь, Айлин.
Она посмотрела на свиток.
Местные знаки расползались перед глазами, но некоторые слова тело узнавало. Брак. Клятва. Дом. Искра. Отказ.
— Тогда, возможно, за ночь изменилась я.
Демир направился к двери.
У самого выхода остановился.
— До рассвета ты подпишешь.
Лейла провела пальцами по краю свитка.
— До рассвета многое может случиться.
Он обернулся.
И в этот миг шрам у её ключицы снова вспыхнул болью.
Где-то далеко за дверью, в коридоре, удалялись лёгкие шаги Селин.
Синяя нить дрогнула — невидимая, но живая.
Лейла стиснула зубы, чтобы не застонать.
Демир увидел.
— Что с тобой?
Она подняла на него глаза.
Внутри, совсем глубоко, снова шепнул женский голос:
“Не отдавай…”
Лейла не знала, кому отвечает — Демиру, Селин, мёртвой Айлин или себе.
— Ничего, — сказала она. — Просто, кажется, ваша истинная унесла с собой не только ваше сердце.
Демир застыл.
Но Лейла уже отвернулась к зеркалу.
Из тёмной глубины на неё смотрело чужое лицо. Бледное, измученное, с глазами женщины, которую слишком долго учили быть тихой.
Лейла коснулась отражения пальцами.
— Ничего, — прошептала она уже беззвучно. — Мы научимся говорить.
И где-то под кожей, у самого сердца, синяя нить ответила слабым, болезненным светом.
Глава 3. Не умолять
К рассвету Лейла поняла три вещи.
Первое: яд не убил её только потому, что это тело оказалось упрямее, чем казалось.
Второе: читать местные документы она всё-таки могла — не свободно, не быстро, но память Айлин поднимала из глубины нужные знаки, как утопленница — руки из тёмной воды.
Третье: в доме Карахан никто не собирался считать её человеком, если она сама не заставит их хотя бы попытаться.
Ночь прошла без сна.
Лейла сидела у окна, укутавшись в тяжёлую шаль, и смотрела, как над Чёрным Сераем гаснут последние звёзды. Столица за стенами дворца ещё спала, но сам дворец уже дышал: в коридорах скользили слуги, звякала посуда, где-то далеко открывали тяжёлые двери. Дом готовился к церемонии.
Не к её боли.
К процедуре.
На туалетном столике лежал свиток.
Она читала его до рези в глазах. Некоторые слова приходилось угадывать по контексту, другие вспыхивали в памяти Айлин готовыми смыслами: “расторжение”, “добровольное согласие”, “отказ от притязаний”, “имущество рода”, “милость дома Карахан”.
Милость.
Лейла провела пальцем по строке и почувствовала, как внутри поднимается холодная ярость.
По документу выходило, что Айлин якобы добровольно отказывается почти от всего. От брачного покоя. От драгоценностей, подаренных “от имени рода”. От права на сопровождение. От права на защитный срок. От права носить знак Карахан после выхода из дворца.
Взамен ей полагалась “компенсация, достаточная для поддержания скромного существования”.
Скромного.
То есть тихого. Незаметного. Такого, чтобы бывшая жена чёрного дракона не мелькала перед глазами у новой, истинной.
Лейла отложила свиток и закрыла глаза.
Где-то глубоко под её собственными мыслями дрожала Айлин. Не голосом уже, не словами. Просто болью.
“Я бы подписала”, — будто шептало это тело.
Лейла медленно сжала пальцы.
— А я нет, — сказала она в пустую комнату.
В дверь постучали.
Не дожидаясь ответа, вошла Гюльшан Таш.
Управительница была одета в тёмное, строгое платье с высоким воротом. На лице — ни тени ночного испуга, только холодная собранность женщины, которая давно решила: чувства мешают порядку.
За ней две служанки внесли платье.
Белое.
Безупречное.
С высоким воротом, длинными рукавами и серебряной вышивкой у подола. Красивое, торжественное, почти свадебное. Только это было платье невесты, которую ведут не к алтарю, а на собственное вычёркивание.
— Госпожа, — сказала Гюльшан. — Вам нужно переодеться. Совет соберётся через полчаса.
Лейла посмотрела на платье.
— Нет.
Служанки замерли.
Гюльшан слегка приподняла брови.
— Простите?
— Я сказала нет. Уберите.
— Это церемониальное платье дома Карахан.
— Именно поэтому я его не надену.
— Госпожа, обряд требует достоинства.
Лейла поднялась.
Мир качнулся, но она удержалась за спинку кресла. Слабость была мерзкой, липкой. Тело просило лечь, закрыть глаза, позволить другим решить всё за неё.
Айлин так и делала.
Лейла не имела права повторить.
— Достоинство, Гюльшан-ханым, не в том, чтобы красиво стоять, пока тебя лишают жизни. Уберите платье.
Управительница побледнела от ярости.
— Вы забываетесь.
— Нет. Кажется, впервые вспоминаю.
Гюльшан шагнула ближе.
— Дом Карахан проявляет к вам терпение после ночного… происшествия.
Происшествия.
Лейла почти улыбнулась.
— Вы хотели сказать — после того, как ваша госпожа выпила яд?
Служанки испуганно опустили глаза.
Гюльшан сжала губы.
— Не стоит произносить это вслух.
— Почему? Портит утро?
Молчание стало острым.
Лейла подошла к шкафу. Руки всё ещё дрожали, но она выбрала сама: тёмно-синее платье без вышивки, простое, закрытое, почти строгое. Не траурное, нет. Скорее платье женщины, которая не собирается украшать чужое торжество.
— Я надену это.
— Синее неуместно для расторжения брака.
— А приводить истинную пару к жене с ядом во рту — уместно?
Гюльшан впервые не нашла ответа сразу.
Лейла взяла платье и посмотрела на служанок.
— Помогите мне. Или выйдите.
Они переглянулись. Одна из девушек — совсем молодая, рыжеватая, с испуганными глазами — первой шагнула вперёд.
Гюльшан холодно наблюдала, пока Лейлу переодевали. Синяя ткань легла на плечи тяжело, но в ней было легче дышать. Брачный браслет остался на запястье. Его не разрешили снять до обряда.
Когда служанка затягивала шнуровку, Лейла заметила в зеркале, как тонко выступают ключицы, как бледна кожа, как чужое лицо смотрит на неё уже не с ужасом, а с болезненной решимостью.
— Волосы убрать? — робко спросила служанка.
Лейла коснулась тёмных прядей.
У прежней Айлин волосы всегда были заплетены идеально: гладко, покорно, без единой выбившейся пряди. Так, как нравилось дому. Так, чтобы женщина занимала меньше места даже своей красотой.
— Нет, — сказала Лейла. — Оставьте.
Гюльшан резко вдохнула.
Лейла встретилась с ней взглядом в зеркале.
— Пусть видят, что я не готовилась быть удобной.
Зал совета находился в восточном крыле Чёрного Серая.
По пути Лейла считала шаги.
Не потому, что это было нужно. Потому что иначе она могла начать думать.
О том, что идёт на совет драконьего рода, не зная половины правил.
О том, что тело слабо после яда.
О том, что её могут просто заставить. Подписать. Увезти. Запереть. Объявить безумной.
О том, что женщина, чьё имя она носит, возможно, уже сдалась бы.
Коридоры дворца были тёмными и величественными. Стены из чёрного камня, узкие окна, алые чаши огня, ковры с узорами крыльев и клинков. Дом Карахан не был похож на место, где живут. Он был похож на крепость, которая случайно научилась принимать гостей.
У дверей зала стояли стражники в чёрной броне.
Они поклонились не ей.
Имени на её запястье.
Гюльшан открыла дверь.
Внутри было слишком много людей для такого раннего утра.
Демир стоял во главе длинного стола. В тёмном кафтане, без единого лишнего украшения, с лицом человека, который не спал и не считал это обстоятельством, достойным внимания.
По правую руку от него сидели старейшины рода Карахан: седые, сухие, с глазами хищных птиц. По левую — храмовый представитель в белом, мужчина с гладким лицом и неприятно мягкой улыбкой.
Селин стояла чуть позади.
Белая, тихая, прекрасная.
Сегодня её волосы были убраны под тонкую вуаль, на груди — серебристо-белый амулет. Когда Лейла вошла, шрам у ключицы снова кольнул болью.
Синяя нить не вспыхнула, но потянула.
Лейла на мгновение потеряла шаг.
Демир заметил.
Селин тоже.
В конце стола сидел мужчина в серебряно-сером кафтане. Незнакомый. Темноволосый, ухоженный, с тонким лицом и внимательными глазами. Он рассматривал Лейлу не с жалостью и не с презрением, а с живым интересом, будто она была неожиданной поправкой в скучном юридическом тексте.
— Госпожа Айлин, — произнёс он, вставая. — Озан Гюмюш. Маг-законник, приглашённый засвидетельствовать расторжение брачной клятвы.
Голос спокойный. Вежливый. Чуть насмешливый.
Лейла кивнула.
— Надеюсь, засвидетельствовать, а не ускорить.
В уголке его губ мелькнуло почти незаметное удовольствие.
— Это зависит от того, насколько внимательно стороны читали документ.
Демир посмотрел на него.
— Озан.
— Бей.
Одно слово — и в нём ни капли страха.
Хорошо, подумала Лейла. В этой комнате есть хотя бы один человек, который не кланяется воздуху перед Демиром.
Гюльшан попыталась провести Лейлу к месту у нижнего края стола. Дальше всех. Почти у двери.
Лейла посмотрела на стул.
Потом на Демира.
— Это моё место?
Один из старейшин нахмурился.
— До завершения обряда — да.
— А до объявления вашей истинной, — спросила Лейла спокойно, — где сидела жена главы рода?
Тишина.
Гюльшан побелела.
Селин опустила глаза.
Демир не сразу ответил.
— Айлин.
— Я спрашиваю не из тщеславия. Просто пытаюсь понять, в какой именно момент меня начали выносить из дома. До документа или после?
Озан Гюмюш тихо кашлянул, пряча улыбку.
Старейшина с тяжёлой золотой цепью на груди ударил пальцами по столу.
— Госпожа, ваше ночное состояние объясняет резкость, но не оправдывает неуважение.
Лейла повернулась к нему.
— Моё ночное состояние, почтенный, называется отравление. Резкость — это то немногое, что у меня осталось после него.
У старейшины вытянулось лицо.
Демир медленно произнёс:
— Сядь ближе.
Гюльшан резко посмотрела на него.
Лейла тоже.
На мгновение их взгляды встретились.
Он не просил прощения. Не смягчался. Просто изменил приказ, как меняют положение фигуры на доске, если прежнее оказалось неудобным.
Но даже это было маленькой победой.
Лейла села не рядом с Демиром — до этого было далеко, — но не у двери. Напротив Озана.
Свиток положили перед ней.
Храмовый представитель поднялся.
— Воля Искры ясна. Демир Карахан, глава чёрного рода, обрёл истинную пару в лице Селин Аксу, отмеченной белым храмом и признанной сиянием судьбы. Брачная клятва с Айлин Севран-Карахан, заключённая по договору родов, подлежит мягкому расторжению во избежание боли всех сторон.
Лейла медленно подняла голову.
— Мягкому?
Храмовник запнулся.
— Простите?
— Вы сказали “мягкому расторжению”. Это официальный термин?
Озан Гюмюш посмотрел в документ и сухо произнёс:
— Нет. В брачном кодексе такого термина нет.
Лейла перевела взгляд на храмовника.
— Тогда не стоит украшать мою казнь подушками.
Селин тихо ахнула.
Демир резко посмотрел на Лейлу.
— Никто тебя не казнит.
— Правда? Я теряю имя, дом, защиту, имущество, положение и право на голос. Но да, голова пока на месте. Великодушно.
Старейшина снова ударил по столу.
— Вы забываете, кому обязаны этим домом!
И вот тут внутри Лейлы что-то сломалось окончательно.
Не в сторону слабости.
В сторону ясности.
Она вспомнила палату реабилитации. Мать, которая кричала на неё: “Вы обещали, что он будет ходить!” Хотя Лейла ничего не обещала. Вспомнила брата, его тонкие пальцы, свою беспомощность. Вспомнила годы, когда она была удобной: для пациентов, для начальства, для родственников, для боли, которая всегда находила ей работу.
А потом — чужую память.
Айлин, стоящую в этом же зале после свадьбы. Айлин, которая пыталась улыбаться. Айлин, которую учили благодарить за то, что её взяли.
Лейла положила ладонь на свиток.
— Нет, — сказала она.
Просто.
Негромко.
Но слово упало в зал, как камень в чашу с водой.
Демир нахмурился.
— Что — нет?
— Я не буду начинать этот совет с благодарности за собственное уничтожение.
Озан смотрел на неё уже без улыбки.
Очень внимательно.
— Госпожа Айлин, — произнёс храмовник, — никто не требует от вас благодарности. Требуется лишь подпись.
— Прежде чем я поставлю подпись, я хочу прочесть документ вслух.
Гюльшан сделала шаг.
— Это не принято.
— Умирать перед разводом тоже, кажется, не принято. У нас утро новшеств.
Озан прикрыл рот ладонью.
Демир бросил на него короткий взгляд.
— Документ составлен верно, — сказал храмовник.
— Тогда вам нечего бояться.
Лейла развернула свиток.
Буквы поплыли. На миг ей стало страшно: не получится. Память Айлин откажет, тело дрогнет, слова рассыплются, и они увидят — она не знает их мира, их законов, их правил.
Но потом взгляд зацепился за первую строку.
“Я, Айлин Севран-Карахан, находясь в ясном уме и доброй воле…”
Она усмехнулась.
— Прекрасное начало.
Демир напрягся.
Лейла подняла глаза.
— В ясном уме после яда. В доброй воле после того, как в мой дом привели другую женщину. Очень точный документ.
Озан тихо произнёс:
— Формулировка действительно спорная.
Храмовник побагровел.
— Гюмюш!
— Я здесь для закона, не для удобства храма.
Сердце Лейлы ударило сильнее.
Не одна.
Пока ещё не союзник. Но уже трещина в их стене.
Она продолжила читать. Медленно. Иногда спотыкаясь, но всё увереннее.
Отказ от брачного покоя.
Отказ от права проживания.
Отказ от компенсации сверх “милости рода”.
Отказ от претензий на подарки, сделанные от имени Карахан.
Отказ от дальнейшей защиты.
Когда она дошла до последней строки, в зале уже никто не перебивал.
Лейла опустила свиток.
— То есть вы хотите, чтобы я добровольно подтвердила, что ухожу почти ни с чем, не имею претензий, не нуждаюсь в защите и признаю, что истинная пара моего мужа важнее моей брачной клятвы.
Храмовник холодно сказал:
— Вы формулируете грубо.
— Я формулирую честно.
Старейшина повернулся к Демиру:
— Бей, это недопустимо.
Демир не ответил ему.
Он смотрел на Лейлу.
В его взгляде снова было это странное выражение. Не раскаяние. Не нежность. Скорее попытка сопоставить живую женщину перед собой с той тихой Айлин, которую он помнил. Наверное, ему было неудобно. Мёртвые удобнее живых. Молчаливые жёны удобнее тех, кто читает документы.
— Что ты требуешь? — спросил он наконец.
Лейла почувствовала, как под столом дрожат колени.
Вот оно.
Момент.
Нельзя было просить слишком много — раздавят. Нельзя слишком мало — выкинут.
Она выпрямилась.
— Копию брачного договора. Копию документа о расторжении. Перечень моего личного имущества. Три дня на сборы. Право покинуть дом без сопровождения стражи. И письменное подтверждение, что я не признаю отказ от законной компенсации до консультации с независимым законником.
Озан медленно поднял брови.
Селин смотрела на неё так, будто впервые видела не брошенную жену, а опасность.
Гюльшан прошептала:
— Это невозможно.
Лейла повернула голову.
— Нет. Невозможно было проснуться после смерти. Остальное — обсуждаемо.
Демир долго молчал.
Слишком долго.
В зале никто не двигался.
Потом он сказал:
— Копии получишь. Сборы — до заката, не три дня. Покинешь дом завтра после обряда. Без стражи, если подпишешь, что уходишь добровольно.
— Я подпишу, что ухожу. Не то, что добровольно.
— Айлин.
— Демир-бей.
И это снова было почти столкновение.
Не громкое.
Но в нём впервые было двое.
Не глава рода и ненужная жена.
Двое.
Демир отвернулся первым.
— Озан. Подготовь правки.
Храмовник вскочил.
— Храм не одобрит изменение формулы!
Озан спокойно собрал свиток.
— Храм может написать жалобу на серебряной бумаге. Закон от этого не изменится.
Лейла почти не слышала их дальше.
Силы уходили. Руки холодели. Воздуха не хватало. Но внутри, под слабостью, под страхом, под чужим именем, впервые за всё это утро возникло что-то похожее на опору.
Маленькую.
Тонкую.
Синюю.
Совет завершился не победой.
Нет.
До победы было далеко. Она всё ещё была в чужом доме, в чужом теле, среди людей, которые хотели сделать её удобной строчкой в архиве Карахан.
Но она не умоляла.
Не упала.
Не попросила оставить ей хотя бы крошку любви, которой здесь никогда не было.
Когда все начали расходиться, Селин задержалась у двери.
Их взгляды встретились.
На этот раз белая девушка не стала говорить “мне жаль”.
Хорошо.
Лейла не вынесла бы ещё одной такой милости.
Селин только тихо сказала:
— Вы делаете себе больнее.
Лейла ответила устало:
— Нет. Я просто перестала делать удобно вам.
Селин побледнела и вышла.
Последним остался Демир.
Он подошёл к столу, забрал брачный браслетный ключ — маленький чёрный предмет, который до обряда должен был оставаться у него.
— До заката, — сказал он.
— До заката, — повторила Лейла.
Он уже повернулся уходить, но она остановила его:
— Демир-бей.
Он обернулся.
Лейла держалась за край стола, чтобы не упасть. Но голос её прозвучал ровно.
— Вы правда думали, что я подпишу, не читая?
В его лице мелькнуло что-то тёмное.
Не вина ещё.
Но её предвестник.
— Та Айлин подписала бы.
Лейла почувствовала, как внутри у неё сжалось сердце.
Вот она.
Правда.
Тихая, страшная, произнесённая без злого умысла.
Та Айлин подписала бы.
Та Айлин терпела бы.
Та Айлин умерла бы так, чтобы никому не помешать.
Лейла медленно кивнула.
— Знаю.
Демир нахмурился.
— Что это значит?
Она посмотрела ему прямо в глаза.
— Значит, вам придётся привыкать к другой.
И вышла из зала первой.
За дверью её всё-таки качнуло. Она успела ухватиться за каменную стену. Холод мрамора обжёг ладонь.
Где-то далеко в коридорах Чёрного Серая пели утренние чаши. Дом Карахан просыпался окончательно.
Лейла закрыла глаза.
Внутри, едва слышно, словно из глубокой воды, прошелестел чужой голос.
Не отдавай.
— Не отдам, — прошептала она.
И впервые ей показалось, что Айлин услышала.
Глава 4. Вы — больше нет
Вещей у Айлин оказалось меньше, чем у женщины, прожившей в доме три года.
Лейла стояла посреди спальни и смотрела, как две служанки молча открывают шкафы, сундуки, ларцы, будто вскрывают не мебель — чужую жизнь. По комнате разливался утренний холод. Пламя в чашах стало бледным, дневным, почти стыдливым. После ночной алой дрожи оно казалось усталым.
На кровати лежало синее платье, в котором она вернулась с совета. На запястье всё ещё жёг брачный браслет. Его должны были снять позже, перед обрядом, как снимают ошейник с животного, которое больше не принадлежит хозяину.
Лейла медленно провела пальцами по полке.
Книги.
Тонкие, в тёмных переплётах, с золотым тиснением на корешках. Часть текста она уже могла разобрать: травы южных провинций, основы родовых клятв, история дома Карахан. Айлин, прежняя Айлин, читала их? Или только пыталась стать достойной женой дракона, изучая всё, что могло понравиться его роду?
В памяти вспыхнуло: ночь, свеча, тонкие пальцы переворачивают страницу. За окном дождь. На столе остывший чай, который Демир любил крепким, без мёда. Айлин сидит в его покоях и ждёт, хотя знает: он не придёт.
Лейла закрыла глаза.
Чужая память не рассказывала. Она ранила.
— Эти книги я заберу, — сказала она.
Одна из служанок испуганно посмотрела на Гюльшан.
Управительница стояла у двери, прямая, как клинок в ножнах. В руках у неё была дощечка с перечнем вещей. Она не повышала голоса. В этом доме, кажется, самые жестокие слова произносили именно тихо.
— Библиотека принадлежит дому Карахан, госпожа.
— Они стояли в моей комнате.
— Вы пользовались ими по милости дома.
Лейла повернулась.
— Милость — это слово, которым вы называете всё, что потом легче отобрать?
Гюльшан не моргнула.
— Я называю вещи своими именами.
— Нет. Вы называете своими именами только те вещи, которые принадлежат Караханам. Остальное для вас не существует.
Служанки замерли.
Одна — та самая рыжеватая девушка, помогавшая ей утром, — опустила голову так низко, что волосы упали на лицо.
Гюльшан сделала отметку в списке.
— Книги остаются.
Лейла хотела спорить. Очень хотела. Но силы после совета уходили из тела, как вода из треснувшего кувшина. Каждое слово стоило дыхания. Каждая прямая спина — боли в пояснице, дрожи в коленях, тёмных пятен перед глазами.
Она не могла выиграть всё.
Пока нет.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда мои личные письма.
Гюльшан подняла взгляд.
— Какие именно?
Лейла подошла к небольшому резному ларцу у окна. Пальцы сами нашли тайную защёлку. Айлин знала её. Айлин открывала этот ларец много раз — бережно, осторожно, как открывают не дерево, а сердце.
Внутри лежали письма.
Не много. Всего девять.
Плотная бумага, тёмная печать Карахан, короткие строки. Лейла взяла верхнее письмо и узнала почерк раньше, чем прочла имя. Жёсткий, сдержанный, без украшений. Почерк человека, которому даже чернила служили по приказу.
