Полная версия
Почти.
Селеста почувствовала, как внутри что-то треснуло.
Не смелость. Нет.
Смелости у неё пока не было.
Только отчаяние, которому стало тесно в молчании.
— Леди Ровена, — сказала она.
Драконица посмотрела на неё холодно.
— Что?
Селеста сжала обожжённое запястье.
— Госпожа Элира была беременна?
Ровена не ответила.
Только на мгновение застыла.
Совсем ненадолго. Так быстро, что любая другая решила бы: показалось.
Но Селеста выросла среди людей, которые врали безупречно.
Она умела читать паузы.
И в этой паузе получила ответ страшнее слов.
Глава 7. Приказ для севера
Кайрен ард Велор умел читать поле боя быстрее, чем люди успевали умирать.
Он замечал, где дрогнула линия копейщиков. Где всадник слишком рано натянул повод. Где командир противника сделал вид, что отступает, хотя на самом деле открывал фланг для удара. На войне всё было честнее: если человек хотел тебя убить, он хотя бы держал оружие в руке.
Советы были хуже.
В Совете люди убивали словами, печатями и формулировками, после которых на полу не оставалось крови. Только пустые комнаты. Снятые браслеты. Женщины, которых увозили через боковые ворота, пока весь замок делал вид, что так и надо.
Кайрен стоял у стола в военном кабинете и смотрел на карту южной границы.
Точнее — должен был смотреть.
Перед ним лежали донесения: нападение степных кланов у Серой реки, нехватка зерна в гарнизонах, спор с Золотой Чешуёй о поставках железа. Всё привычное. Всё понятное. Всё, что раньше помогало держать мысли в строгом порядке.
Сегодня порядок не держался.
Взгляд снова и снова возвращался к браслету.
Он лежал на краю стола, рядом с тяжёлой печатью рода Велор. Чешуя в металлической оправе оставалась тёмной, почти чёрной, но алый огонь внутри больше не мерцал.
Кайрен уже трижды велел убрать браслет.
И трижды останавливал слугу прежде, чем тот успевал коснуться чешуи.
Теперь предмет лежал перед ним, как обвинение.
Неприемлемо.
Предметы не обвиняли. Вещи не имели голоса. Женские слёзы не меняли решений Совета. Долг не становился ошибкой только потому, что причинял боль.
Он повторил это мысленно.
Долг не становится ошибкой.
Но под рёбрами снова кольнуло.
Кайрен сжал ладонь, и карта под пальцами потемнела от жара. Чернила поплыли в районе южных застав. Он убрал руку.
— Проклятье.
Слово вышло тихо, почти беззвучно.
У двери послышались шаги. Тяжёлые. Военные. Не придворные.
— Войти, — сказал Кайрен.
Дверь открылась, и в кабинет вошёл Варг.
Старый солдат Красного Пламени был широк в плечах, сед у висков и хромал после ранения, которое получил год назад. Элира тогда три часа вытаскивала у него из лёгкого обломок стрелы. Варг ругался так, что даже лекарские ученики краснели. Элира только велела ему ругаться тише, чтобы не сбивать ей счёт дыхания.
Кайрен помнил.
Зачем-то.
Варг поклонился, но ниже обычного не стал.
— Обоз вышел северными воротами, милорд.
Кайрен кивнул.
— Состав?
— Карета, один фургон, двое белых стражников, трое наших, кучер и дорожная служанка.
— Двое белых? — Кайрен поднял взгляд. — Почему её сопровождают люди Белого Гнезда?
Варг молчал.
Слишком долго.
Кайрен медленно выпрямился.
— Я задал вопрос.
— Таков приказ, милорд.
— Чей?
Варг смотрел прямо. В этом взгляде не было вызова. Хуже — там была усталость человека, который видел, как хорошие приказы превращались в плохие похороны.
— На бумаге — ваш.
Кабинет стал тише.
Огонь в камине потемнел, будто втянул воздух.
Кайрен вспомнил документ, принесённый Маэлисом после Совета. Формулировки. Мягкие, разумные. “Временное наблюдение”. “Магическая безопасность”. “Снижение риска всплесков”. “Ограничение контактов до завершения проверки”.
Он подписал.
Не читая каждую строку.
Нет.
Читал.
Но не всматривался.
Потому что хотел закончить. Хотел, чтобы всё приняло вид процедуры. Пока боль Элиры ещё звучала в ушах, пока её слова царапали хуже когтей, он хотел спрятать случившееся в документ.
Документы не плакали.
— Кто из наших? — спросил он.
— Линар, Хольт и Брайс.
— Молодые.
— Хольт не так молод.
— Недостаточно опытны для северной дороги.
— Их поставили как сопровождение чести, не охрану, милорд.
Кайрен сжал зубы.
Сопровождение чести.
Как много слов империя придумала, чтобы не говорить “надзор”.
Варг не уходил.
— Ещё что-то?
Солдат посмотрел на браслет на столе. Быстро, но Кайрен заметил.
— Госпожа сама несла лекарскую сумку.
— И?
— Белые хотели забрать. Я не позволил.
Кайрен поднял глаза.
— Почему?
Варг выдержал его взгляд.
— Потому что в этой сумке больше чести, чем было вчера в половине Зала Семи Пламен.
Жар ударил в стены.
Каменные драконьи головы над камином дрогнули, будто собирались проснуться. Молодой офицер за такие слова уже стоял бы на коленях. Придворный — лишился бы языка. Но Варг был солдатом, который двадцать лет служил Красному Пламени, и Кайрен не мог не понимать: дерзость старика родилась не из глупости.
Из отвращения.
— Выйди, — сказал он.
Варг поклонился.
У двери остановился.
— Милорд.
— Что ещё?
— Я видел, как она уезжала.
Кайрен не хотел слышать.
— Выйди.
— Она не плакала.
На этот раз Варг ушёл сам.
Дверь закрылась.
Кайрен остался неподвижен.
Она не плакала.
Почему это должно было иметь значение? Слёзы ничего бы не изменили. Крики ничего бы не изменили. Если бы Элира билась в дверях Зала Семи Пламен, если бы умоляла, если бы проклинала — решение осталось бы решением.
Но она не плакала.
Она сняла браслет.
Сказала: “Теперь я больше не твоя”.
И ушла так, будто в ней уже начиналась зима.
Кайрен подошёл к окну.
С верхней галереи он видел двор, когда карета тронулась. Видел, как она подняла голову. Видел тонкую тень за стеклом. Видел, как на миг, всего на миг, её рука дрогнула у занавески.
Он ждал, что она поднимет её.
Глупо.
Смешно.
После всего, что он сделал, он всё равно ждал от неё знака.
Она закрыла занавеску.
Правильно.
От этого почему-то стало хуже.
Дверь снова открылась.
На этот раз без стука.
— Ты не занят, — сказала Ровена.
Его мать вошла в кабинет так, будто это была не его военная комната, а продолжение её собственных покоев. Вдовствующая драконица никогда не спрашивала разрешения. Она выживала слишком долго, чтобы уважать границы, если считала их слабостью.
Кайрен не обернулся.
— Если это вопрос, то занят.
— Это не вопрос.
Она подошла к столу и заметила браслет.
Её лицо едва заметно изменилось.
— Убери это.
— Нет.
— Ты ведёшь себя как мальчик, у которого отняли игрушку.
Кайрен повернулся.
— Осторожнее.
— Нет, Кайрен. Это ты будь осторожнее. Элира уже проявила Пепельный отклик. Ты знаешь, что это значит.
— Я знаю только то, что мне говорят другие.
Ровена прищурилась.
— И впервые за много лет это тебя смущает?
Попадание было точным.
Слишком.
Кайрен ненавидел, когда мать говорила правду таким тоном, будто правда принадлежала ей по праву старшей крови.
— Белое Гнездо проводило проверку, — сказала она. — Маэлис не стал бы рисковать равновесием Красного Пламени из-за придворной интриги.
— Маэлис не потерял бы ничего, если бы ошибся.
— Ошибаешься. Он отвечает за истинные связи всей империи.
— А я отвечал за одну женщину.
Слова вышли раньше, чем он успел их остановить.
Ровена замолчала.
Кайрен тоже.
В камине треснуло полено.
— Ты отвечаешь за род, — сказала она наконец. — За людей, солдат, земли, кровь Велоров. Не за чувства женщины, которая оказалась опаснее, чем мы думали.
— Она не опасна.
— Ты не знаешь этого.
— И ты не знаешь.
Ровена медленно подошла ближе. Теперь между ними был только стол, карта, браслет и несколько лет молчания, которые начались задолго до Элиры.
— Я знаю, что бывает, когда дракон выбирает женщину вместо закона.
Кайрен почувствовал знакомый холод.
Не в теле.
В памяти.
Подземные ворота. Раскалённый металл. Отец, уже почти не человек, бьющийся с той стороны. Мать, стоящая прямо, хотя кожа на её руках слезала от ожогов. Его собственный детский страх, который потом годами переделывали в дисциплину.
Ровена произнесла тише:
— Твой отец тоже думал, что любовь сильнее крови.
— Не надо.
— Надо. Потому что ты начинаешь забывать. Он любил меня. Я знаю, как это звучит сейчас, но любил. И именно поэтому, когда Пепельный зов вошёл в его огонь, он не отступил. Он пришёл ко мне. Ко мне, Кайрен. Не к врагам. Не к убийцам. Ко мне. И едва не сжёг детей, потому что любовь не дала ему уйти.
Кайрен молчал.
Старый ужас не был менее унизительным оттого, что он давно стал взрослым.
— Я заперла его, — сказала Ровена. — Не Белое Гнездо. Не Совет. Я. И каждый день после этого выбирала род вместо жалости.
— И теперь хочешь, чтобы я сделал то же самое.
— Я хочу, чтобы ты выжил.
Он посмотрел на браслет.
Чешуя всё ещё была холодной.
— Ценой чего?
— Иногда правильная цена кажется жестокой только тем, кто не видел последствий мягкости.
В этот момент вошёл Маэлис Ор.
Он постучал, но не дождался ответа. Белое Гнездо умело притворяться вежливым, не признавая чужой власти.
— Милорд Велор, леди Ровена.
Кайрен не предложил ему сесть.
Маэлис и не собирался.
В руках у него был свиток с белой печатью. Ровная, безупречная бумага. Серебряная нить. Формулировки, которые уже пахли холодом.
— Необходимые распоряжения по северному наблюдению, — сказал архимаг.
— Она уже уехала.
— Именно поэтому документ нужно завершить сейчас. Чтобы командование Серого Камня понимало степень риска.
Кайрен протянул руку.
Свиток лёг на стол.
Он начал читать.
“Элира Саэрн, носительница искажённой истинной печати…”
Не Велор.
Снова не Велор.
Кайрен провёл взглядом дальше.
“…подлежит временному размещению в Северной крепости Серого Камня до завершения дополнительной проверки Белого Гнезда…”
Размещение.
Не ссылка.
“…самостоятельная переписка ограничивается во избежание распространения недостоверных сведений…”
Кайрен задержался на этой строке.
— Переписка?
Маэлис мягко кивнул.
— Слухи могут навредить ей самой. Представьте, если в иные гнёзда попадёт её версия случившегося до официального заключения.
— Её версия?
— Эмоциональная, травмированная, неполная. Вы же не хотите, чтобы её использовали против неё?
Кайрен прочёл следующую строку.
“…медицинское наблюдение осуществляется представителями Белого Гнезда или уполномоченными ими лицами…”
Под рёбрами что-то дрогнуло.
— Нет.
Маэлис поднял брови.
— Милорд?
— В крепости есть северные лекари. Ей не нужны ваши люди в комнате.
— При всём уважении, северные лекари не обучены работе с искажённой печатью.
— Элира сама обучена лучше половины ваших придворных лекарей.
Маэлис помолчал.
Ровена смотрела на сына внимательно.
— Именно поэтому, — сказал архимаг, — её состояние и требует наблюдения. Женщина, обладающая знаниями и нестабильной печатью, может навредить себе, не желая того.
Кайрен понял, что его ведут туда, куда хотят.
Мягко.
Без нажима.
Каждая формулировка звучала разумно. Каждое возражение превращалось в заботу. Каждая цепь называлась защитой.
Он дочитал.
“…в случае проявления нестабильной магии объект наблюдения передать представителям Белого Гнезда для немедленной стабилизации”.
— Объект? — спросил он.
Маэлис вздохнул.
— Языком протокола, милорд. Не более.
— Изменить.
Архимаг взял перо, аккуратно зачеркнул слово и вписал другое.
“Госпожа Саэрн”.
Кайрен смотрел на исправление.
Лучше не стало.
— Подпись нужна сегодня, — сказала Ровена. — До того как обоз достигнет северного тракта.
Он взял перо.
На мгновение перед глазами снова возникла Элира у дверей зала. Лицо белое. Глаза серо-зелёные, слишком ясные. Рука у живота.
Она была беременна?
Нет.
Если бы была — Ортис сообщил бы. Белые знали бы. Печать показала бы. Кайрен почувствовал бы.
Разве не почувствовал?
Перо зависло над бумагой.
— Милорд? — мягко напомнил Маэлис.
Род.
Огонь.
Долг.
Север остудит слухи. Элира будет в безопасности. Белое Гнездо завершит проверку. Потом…
Потом что?
Он не знал.
И всё равно подписал.
Чернила легли чёрно и окончательно.
Кайрен ард Велор.
Маэлис посыпал подпись серебряным песком.
— Разумное решение.
Кайрен медленно поднял на него взгляд.
— Когда-нибудь вы скажете это в неподходящий момент, архимаг.
Маэлис улыбнулся.
— Буду осторожен.
Он ушёл со свитком.
Ровена задержалась.
— Ты поступил правильно.
Кайрен не ответил.
Правильные поступки почему-то всё чаще оставляли после себя вкус пепла.
Когда мать тоже вышла, кабинет наконец опустел.
Кайрен сел за стол, но карты больше не видел.
Он открыл нижний ящик, чтобы убрать браслет. Там лежали старые письма. Большей частью донесения, счета, военные пометки. И одно письмо Элиры, которое он почему-то не выбросил.
Не любовное.
Конечно, нет.
Элира никогда не писала ему о любви. Возможно, потому что он не дал ей права верить, что такие письма будут приняты.
Он развернул лист.
“На южную заставу нужно отправить больше чистого полотна. Ваши интенданты считают, что солдаты могут перевязываться тем, что найдут, но заражение не уважает экономию…”
Он почти услышал её голос.
Ровный. Сдержанный. С тем упрямством, которое сначала раздражало, а потом почему-то становилось необходимым.
Дальше:
“Мальчика-конюха с переломом нельзя возвращать к тяжёлой работе раньше зимы. Если он потеряет руку, замку придётся искать нового мальчика. Это не только жестоко, но и непрактично. Возможно, последнее убедит ваших управляющих быстрее”.
Кайрен невольно выдохнул. Почти смешок.
Почти.
Внизу страницы, другим чернилом, была приписка:
“Возвращайтесь живым. Замок становится слишком большим, когда вас нет”.
Он тогда не ответил.
Прочёл. Сложил. Убрал.
Как убирал всё, что могло потребовать от него человеческого ответа.
Под рёбрами вдруг вспыхнула резкая боль.
Кайрен согнулся, уперевшись ладонью в стол. Браслет рядом стал горячим — впервые с тех пор, как Элира сняла его. Красная искра внутри чешуи дрогнула и тут же потемнела.
Перед глазами возникла дорога.
Снег.
Качающаяся карета.
Женская рука, сжимающая ремень лекарской сумки.
Элира.
Он резко поднялся.
— Гарет!
Дверь распахнулась почти сразу. Молодой адъютант влетел в кабинет.
— Милорд?
— Узнать, где сейчас обоз.
— Они уже должны быть на северной дороге.
Кайрен посмотрел на него.
Адъютант побледнел.
— Должны быть — не ответ.
— Да, милорд. Немедленно.
Гарет исчез.
Кайрен подошёл к окну.
За горами собиралась тёмная полоса облаков. Северная погода приходила рано. Ветер гнал по небу тяжёлый свинцовый край, похожий на дым от далёкого пожара.
Он стоял и смотрел туда, где дорога уходила к Серому Камню.
Браслет в его ладони снова остывал.
А боль под рёбрами не проходила.
Глава 8. Первый снег
Первый снег начался после полудня.
Сначала я решила, что это пепел.
Серые хлопья ложились на стекло кареты, таяли и оставляли мутные дорожки, похожие на следы пальцев. За окном уходили назад виноградники южных склонов, красные камни, низкие башни сторожевых застав. Замок Велоров давно скрылся за поворотами дороги, но я всё ещё чувствовала его где-то за спиной — как чувствуют взгляд, даже когда уже не оборачиваются.
На коленях лежала лекарская сумка.
Я держала её обеими руками.
Не потому, что боялась потерять травы. Хотя и этого тоже. В ней было всё, что осталось мне от прежней себя: бинты, иглы, настойки, маленький скальпель в кожаном чехле, сушёная ромашка Мирны, порошок горького перца, три склянки морника и тяжёлая уверенность, что если руки помнят работу, значит, я ещё не совсем исчезла.
Сидевший напротив белый стражник смотрел на сумку так, будто внутри лежало оружие.
Возможно, для Белого Гнезда лекарские знания и были оружием, если принадлежали не тем рукам.
Его звали Астор. По крайней мере, так к нему обратился второй стражник, когда мы меняли лошадей у южной заставы. У Астора было красивое лицо — ровное, гладкое, лишённое всего, что могло бы задержать взгляд. Такие лица хорошо смотрятся на церемониях. На казнях, наверное, тоже.
Он почти не говорил.
Но смотрел.
Не мне в глаза.
Ниже.
Туда, куда моя ладонь то и дело тянулась сама.
Я заставляла себя держать руки на сумке.
Печать под рёбрами почти не болела, но иногда теплела странным глухим жаром. Не как раньше, когда Кайрен входил в комнату и весь воздух становился суше, горячее, плотнее. Теперь тепло было другое. Будто маленький уголёк где-то внутри сопротивлялся ветру.
Я не знала, может ли ребёнок чувствовать дорогу.
Может ли страх матери стать для него холодом.
Если да — он уже должен был понять: мир встретил его не колыбельной, а приговором.
Карета качнулась на выбоине. Меня замутило так резко, что пришлось впиться ногтями в кожу сумки.
Астор заметил.
— Северная дорога тяжела для тех, кто привык к мягким покоям.
Я медленно подняла на него глаза.
— Вы много знаете о мягких покоях?
Его губы едва дрогнули.
— Я знаю, как быстро они портят женщин.
— Тогда вам повезло. Меня воспитывали не покои.
Он не ответил.
Снаружи послышался смех. Грубый, молодой. Кто-то из солдат Красного Пламени сказал что-то кучеру, и тот выругался в ответ. Наш обоз был небольшим: карета, фургон с моими вещами, двое белых стражников, трое солдат Велоров, кучер и молчаливая дорожная служанка, которую мне дали не для помощи, а для наблюдения. Девушка почти не поднимала глаз, и я не винила её. В такие дни страх — самая надёжная форма послушания.
Солдаты Красного Пламени держались неловко.
Они не знали, кто я теперь.
Госпожа Велор?
Элира Саэрн?
Опальная жена?
Ложная истинная?
Ошибка, которую надо доставить на север целой, но не слишком заметной?
Самый молодой из них — Линар — однажды поймал мой взгляд у заставы и тут же покраснел. У него были рыжеватые волосы, веснушки на носу и слишком большое старание казаться старше. Я видела таких мальчишек в лазаретах: они называли раны царапинами, пока не начинали синеть губы.
К вечеру снег стал гуще.
Красный камень вдоль дороги сменился серым. Воздух истончился, будто кто-то выжал из него тепло. Лошади шли медленнее. Фургон позади скрипел на каждом повороте.
Мы остановились у постоялого двора на северном тракте — низкого, закопчённого, с крышей, придавленной снегом.
Когда я вышла из кареты, ноги подогнулись не сразу, но предательски. Я удержалась за дверцу.
Астор протянул руку.
Я сделала вид, что не заметила.
Снег таял на лице. После душной кареты холод показался почти милосердным. Я вдохнула — и в груди кольнуло.
У входа в трактир две женщины замолчали.
Слишком поздно.
— Это та самая? — прошептала одна. — Которую дракон заменил?
Вторая перекрестила пальцы старым северным знаком.
— Говорят, печать у неё была гнилая.
Я прошла мимо.
Отец учил меня не вслушиваться в шёпот больных, когда им страшно. Люди говорят самые жестокие вещи не только от злобы. Иногда — чтобы убедить себя, что чужая беда заслужена, а значит, не придёт к ним.
Но всё равно было больно.
В трактире пахло кислым пивом, мокрой шерстью и жареным луком. Я села у стены, спиной к камню, так, чтобы видеть дверь. Привычка лекаря и женщины при дворе: всегда знать, где выход.
Трактирщица принесла воду.
Поставила не передо мной, а перед Астором.
— Для госпожи Велор, — сказал Линар и резко бросил монету на стойку.
Я подняла глаза.
Он стоял возле камина, красный от жара и смущения, но подбородок держал упрямо.
Астор повернулся к нему.
— Госпожа Саэрн.
В трактире стало тише.
Линар побледнел. Потом, к моему удивлению, не опустил взгляд.
— Воды, — повторил он. — Для госпожи.
Без фамилии.
Маленькая дерзость.
Почти ничего.
И всё же что-то внутри меня дрогнуло — не так болезненно, как печать, а теплее. Не весь мир согласился вычеркнуть меня сразу.
Я не поблагодарила его вслух. Нельзя было делать мальчишку мишенью.
Только взяла кружку и сказала трактирщице:
— Спасибо.
Её руки дрожали, когда она поставила воду передо мной.
Позже, уже во дворе, одна из лошадей взвилась.
Всё произошло быстро. Второй белый стражник, Нейв, поправил на груди амулет Белого Огня — круглый, гладкий, светящийся изнутри. Лошадь шарахнулась от света, фыркнула, ударила копытом по мерзлой земле. Линар бросился к поводьям, поскользнулся и упал под бок животного. Копыто скользнуло по его бедру.
Он вскрикнул.
Кровь на снегу всегда кажется чернее, чем есть.
— Оттащить его, — раздражённо сказал Нейв. — Перевяжете в пути.
Я уже стояла рядом.
— Нет.
Астор повернулся ко мне.
— Мы задерживаемся.
— Он потеряет кровь быстрее, чем вы — терпение.
Я опустилась на колени в снег. Холод тут же пробрался под платье, но я почти не почувствовала. Рана была глубокая, рваная, с грязью и волокнами ткани внутри.
Линар пытался улыбаться.
— Ерунда, госпожа. Царапина.
— Ещё раз назовёшь это царапиной — зашью без настойки.
Он замолчал.
Я раскрыла сумку. Астор сделал шаг ближе.
— Что вы делаете?
— То, что умею.
— Вы не уполномочены отдавать приказы.
— Тогда считайте это не приказом, а последним шансом не довезти до крепости труп.
Он хотел возразить, но двое солдат Красного Пламени уже встали так, что заслонили меня от ветра и чужих рук. Не вызывающе. Просто рядом.
Я наложила жгут, промыла рану кипячёной водой из трактирной кухни, достала иглу. Линар побледнел до зелени.
— Смотри на меня, — сказала я.
— Я лучше не буду смотреть никуда.
— Тогда считай.
— Что считать?
— Сколько раз ты соврёшь, что не больно.
Хольт, старший из солдат, хмыкнул.
Линар стиснул зубы, когда игла вошла в кожу.
— Говорили… истинные жёны умеют только красиво стоять рядом с драконами.
— А я слышала, солдаты Красного Пламени умеют не падать от царапины.
Он выдохнул что-то похожее на смех и ругательство одновременно.
Краем глаза я заметила: Астор смотрит не на рану.
На мои руки.
На то, как уверенно я работаю. На травы. На нож. На сумку.
На живот.
Когда я закончила, снег вокруг коленей промок насквозь. Пальцы замёрзли, но шов получился ровным.
— Жгут ослаблять каждые полчаса, — сказала я Хольту. — Если посинеет стопа — сразу зовите.
Хольт кивнул. Не как опальной женщине.
Как лекарю.
И это было первое настоящее уважение, которое я получила после Зала Семи Пламен.
На ночлег мы остались в трактире.
Мне выделили маленькую комнату под крышей. Окно не закрывалось до конца, и ветер пробирался внутрь тонким ледяным ножом. Служанка легла у двери на тюфяке, но уснула почти сразу. Или сделала вид.
Я не спала.
После перевязки Линара тошнота вернулась сильнее. Я выпила слабый настой ромашки Мирны и сидела на кровати, завернувшись в шаль, когда за стеной послышались голоса.
Сначала я не придала значения.
Потом услышала своё имя.
— Она лечит их, — сказал Нейв. — Зря.
Ответил Астор:
— Пусть.
Пауза.
Скрип половиц.
Я задержала дыхание.
— Чем больше они ей верят, тем проще будет списать всё на нападение.
Холод больше не шёл из окна.
Он поднялся изнутри.
Нейв сказал тише:
— До крепости?
— Нет. На перевале.
Я медленно положила ладонь на рот.
Не потому, что хотела закричать.
Чтобы не выдать дыхание.
— А если она уже носит? — спросил Нейв.
Молчание.
Потом Астор произнёс:
— Тем более.
Мир сузился до этой стены.
До двух голосов за ней.
