Полная версия
Писец замер с пером над доской.
Ровена смотрела на меня долго.
Потом коротко кивнула служанкам.
— Выйти.
Они подчинились мгновенно. Белый писец задержался на долю секунды, но Ровена даже не взглянула на него. Этого хватило.
Когда мы остались вдвоём, она сказала:
— Ты думаешь, достоинство — это резкие слова?
— Нет. Думаю, достоинство — это последнее, что вы у меня не можете отобрать без моего согласия.
Она подошла ближе.
— Кайрен сделал выбор, Элира. Чем раньше ты это примешь, тем меньше боли причинишь себе.
Я устала.
Так сильно, что почти не чувствовала ног.
Но всё равно ответила:
— Сегодня я узнала одну полезную вещь, леди Ровена.
— Какую?
— Боль не становится меньше от того, что её причинили заранее обдуманно.
В её лице что-то дрогнуло.
Не жалость.
Нет.
Воспоминание, может быть.
Но Ровена тут же убрала его, как убирают кинжал в ножны.
— Утром, — повторила она. — Будь готова.
Она вышла.
На этот раз дверь закрылась мягче.
Но ключ всё равно повернулся в замке.
Я осталась одна.
Некоторое время просто стояла посреди комнаты, слушая, как в камине трещат угли. Потом достала из рукава письмо.
“Кайрен, я не знаю, обрадуешься ли ты…”
Я могла сжечь его.
Должна была.
Но вместо этого подошла к лекарской полке, сняла банку с сушёной полынью, нажала на маленький сучок в деревянной панели. Отец когда-то учил меня делать такие тайники в аптечных шкафах: “Самые важные вещи прячут не под замком, Элира. Замок слишком громко говорит, что ему есть что защищать”.
Панель подалась.
Я вложила письмо внутрь.
Рядом положила тонкий кусочек мягкой ткани — первую выкройку детской рубашки, которую ещё утром стеснялась достать даже при Мирне.
Пальцы задержались на ткани.
— Он не придёт, — сказала я вслух.
Комната промолчала.
Я закрыла тайник.
Но не заперла сердце.
Пока ещё не смогла.
Глава 5. Он не пришёл
Ночь в замке Велоров никогда не была тихой.
Даже когда стихали голоса, шаги, скрип дверей и далёкое позвякивание доспехов на караульных постах, сам замок продолжал жить. В стенах вздыхал древний жар. Где-то глубоко, под камнем, потрескивало пламя, которому не нужен был воздух. По драконьим галереям тянулся сухой горячий ветер, и иногда казалось, будто это не ветер вовсе, а дыхание огромного зверя, уснувшего под фундаментом.
Я сидела напротив двери и слушала.
Не замок.
Дверь.
Утром Ровена сказала: “Кайрен не придёт”.
Я повторяла себе эти слова снова и снова, как горькое лекарство, которое нужно проглотить, пока язык не привык к яду.
Не придёт.
Он сделал выбор.
Не придёт.
Но тело не верило.
Каждый шорох в коридоре заставлял меня поднимать голову. Каждый дальний шаг отзывался где-то под рёбрами, там, где печать всё ещё ныла после Зала Семи Пламен. Ветер касался двери — и сердце на миг забывало, как сильно его унизили.
Вот сейчас.
Сейчас повернётся ключ.
Сейчас он войдёт.
Не для прощения. Я не была настолько глупа. Уже не была.
Но хотя бы для объяснения.
Хотя бы для одного человеческого слова, сказанного без Совета, без Белого Гнезда, без Ровены, без этой светловолосой женщины в белом платье.
Хотя бы: “Я не хотел, чтобы ты узнала так”.
Ложь, может быть.
Но я бы, наверное, всё равно взяла её в руки, как берут чашку с тёплым чаем после долгого холода.
Комната была почти собрана.
Я сама сложила платья — не те, что выбирала Ровена, слишком тяжёлые, с алыми нитями рода Велор, а простые: тёмно-серое дорожное, два домашних, одно шерстяное, старое, ещё из моей северной жизни. Лекарскую сумку поставила у стола. В неё уложила бинты, иглы, настойку арники, порошок горького перца, маленький нож и три склянки морника. Слишком мало для пути в Серый Камень. Слишком много для женщины, которую вывозят как ненужную вещь.
Письмо осталось в тайнике.
Детская ткань — тоже.
Я не взяла их.
Не смогла.
Пока письмо лежало в этой комнате, оставалась безумная возможность, что он найдёт его. Что войдёт после моего отъезда, подойдёт к лекарской полке, заметит неправильно поставленную банку с полынью и поймёт.
Я ненавидела эту надежду.
Но не смогла убить её.
За дверью послышался тихий скрежет.
Я вскочила так резко, что потемнело в глазах.
— Госпожа? — прошептал знакомый голос.
Не он.
Мирна.
Я выдохнула не сразу.
Ключ повернулся осторожно, почти беззвучно. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель проскользнула тонкая фигурка в тёмном платье служанки. Мирна закрыла за собой дверь и прижала к груди свёрток.
Глаза у неё были красные.
— Вас накажут, если узнают, — сказала я.
Она попыталась улыбнуться, но губы дрогнули.
— Меня уже наказали бы, если бы знали половину того, что я о них думаю.
— Мирна.
— Простите, госпожа.
Она опустилась на колени у моей сумки и стала доставать из свёртка вещи: шерстяные чулки, маленький мешочек сушёной ромашки, две лепёшки, завёрнутые в ткань, и флягу.
— На северной дороге холодно. А в Сером Камне, говорят, камни промерзают насквозь даже летом.
Я смотрела на её руки. Быстрые, ловкие, испуганные.
— Ты плакала.
— Нет.
— Мирна.
Она вдруг сжала ткань так, что побелели костяшки.
— Вы лечили моего брата, когда лекарь сказал, что он не доживёт до утра.
Я молчала.
Мирна всхлипнула и сердито вытерла лицо рукавом.
— Простите. Я знаю, вам сейчас не до этого.
— Твой брат выжил, потому что хотел украсть пирог с кухни, — сказала я. — У таких упрямцев смерть обычно ждёт у дверей, пока они закончат дела.
Мирна издала звук, похожий то ли на смешок, то ли на рыдание.
На миг в комнате стало почти тепло.
Потом она посмотрела на меня внимательнее.
Слишком внимательнее.
— Госпожа… вы больны?
Я застыла.
Её взгляд скользнул к моей руке. Я даже не заметила, что снова держу ладонь у живота.
Я убрала её.
— Просто устала.
Мирна всё поняла или почти поняла. Но не спросила. За это я была ей благодарна больше, чем за чулки и ромашку.
Она только положила мешочек с травой сверху в сумку.
— Тогда для усталости.
Потом подошла ближе и вдруг взяла меня за руку.
Служанки не брали госпож за руки.
Но этой ночью, кажется, все правила уже умерли.
— Он придёт? — спросила она совсем тихо.
Я посмотрела на дверь.
Она была тёмной, гладкой, без ручки с моей стороны.
— Нет, — сказала я.
Слово прозвучало спокойно.
Почти убедительно.
Мирна заплакала снова.
Я почему-то не могла.
Когда она ушла, в комнате стало холоднее.
Я снова села напротив двери.
Часы в дальней башне пробили один раз.
Потом два.
Потом три.
Между ударами проходила целая жизнь. В одной я всё ещё была женой Кайрена. В другой — девочкой из северного городка, которая перевязывала отцу руки после тяжёлого дня и думала, что судьба драконов никогда не коснётся таких, как она. В третьей — женщиной, сидящей в запертой комнате и ждущей мужчину, который уже выбрал другую.
Однажды, в первый месяц брака, я тоже ждала его до рассвета.
Он вернулся с Совета поздно, усталый, пахнущий дымом и холодным металлом. Я сидела у камина с вышивкой на коленях, хотя давно уже не видела нити.
— Почему ты не спишь? — спросил он.
— Жду вас.
Он нахмурился.
— Не надо.
Я тогда уколола палец иглой и спрятала кровь в складках ткани.
На следующий вечер он пришёл раньше.
Не сказал ничего.
Просто пришёл.
И я решила, что поняла его язык.
Сегодня я понимала: может быть, он сказал “не надо” не из заботы. Может быть, он просто предупреждал.
Не жди меня, Элира.
Когда-нибудь я не приду.
Я встала, подошла к лекарской полке и открыла тайник.
Письмо лежало там, где я его оставила. Рядом — мягкая ткань для детской рубашки. Я достала лист и развернула.
“Кайрен, я не знаю, обрадуешься ли ты. Но я хочу, чтобы ты узнал первым…”
Чернила расплывались перед глазами.
Я могла дописать.
“Теперь ты узнаешь последним”.
“Теперь ты не узнаешь никогда”.
“Теперь у нас больше нет ничего общего, кроме крови ребёнка, которого ты уже предал, сам того не зная”.
Но рука не поднялась.
Я сложила письмо обратно. Аккуратно. Почти нежно.
И снова спрятала.
Утро пришло без рассвета.
В замке Велоров свет не входил в комнаты свободно. Он просачивался через узкие высокие окна, рассыпался на камне тусклыми полосами и сразу становился похожим не на солнце, а на пепел.
За дверью раздались шаги.
Много.
Не один.
Я поднялась ещё до того, как повернулся ключ.
Дверь открылась.
На пороге стояли двое белых стражников. За ними — старая экономка, бледная Мирна и писец с дорожным списком. Людей Кайрена не было.
Ни одного алого плаща.
Ни одного солдата Красного Пламени.
Я поняла это сразу.
Он не только не пришёл ночью.
Он даже не прислал своих.
Или ему не позволили.
Или он не захотел спорить.
Оба варианта одинаково хорошо умели резать.
— Госпожа Саэрн, — сказал старший стражник. — Пора.
Саэрн.
Уже не Велор.
Мирна опустила голову. Её губы дрожали, но она молчала. Умница. Молчание иногда спасает лучше кинжала.
Я взяла лекарскую сумку.
Стражник протянул руку.
— Проверка.
— Нет.
Он удивился. Не сильно, но достаточно.
— Приказ Белого Гнезда.
— В этой сумке лекарства для людей, которые не виноваты в приказах Белого Гнезда.
— Всё, что покидает замок, подлежит осмотру.
— Тогда осматривайте сундуки.
— Сумку.
Я крепче сжала ремень.
Он сделал шаг ко мне. Второй стражник положил руку на рукоять меча — не угрожающе, почти лениво. Именно поэтому стало страшно.
И тут из-за их спин прозвучал низкий голос:
— Госпожа сама понесёт.
Я резко подняла взгляд.
У стены стоял Варг, старый солдат Велоров. Я помнила его: год назад вытаскивала у него из лёгкого обломок стрелы после пограничной стычки. Он тогда проклинал всех богов, Кайрена, меня и собственную жену за то, что та оказалась права и война — занятие вредное.
Сейчас он был в алом плаще.
Один.
Но всё же алый.
Белый стражник холодно посмотрел на него.
— Ты забываешься, солдат.
Варг даже не моргнул.
— Нет. Просто помню, кому она вытаскивала стрелу из лёгкого.
Я не поблагодарила.
Нельзя было.
Благодарность подставила бы его сильнее, чем дерзость.
Только встретилась с ним взглядом.
Он едва заметно склонил голову.
Меня вывели не через парадную лестницу.
Через боковую галерею, которой пользовались слуги, когда выносили пепел из больших каминов. Узкий проход пах золой, сыростью и старым железом. Мой сундук несли впереди. Писец шёл сзади и что-то отмечал на доске, будто каждая моя вещь уже перестала быть моей и стала частью отчёта.
Я не оглядывалась.
На повороте Мирна всё-таки не выдержала и тихо всхлипнула.
Я остановилась.
Белый стражник раздражённо сказал:
— Идёмте.
Я повернулась к Мирне.
— Не забывай менять повязку кухонной девочке. Сладкий корень — после приступа, не до. И скажи Ортису, что морник нельзя сушить у горячей стены, он теряет силу.
Мирна зажала рот рукой.
Старая экономка отвернулась.
Стражник сжал моё плечо.
— Госпожа Саэрн.
Я посмотрела на его руку.
— Ещё раз коснётесь меня без необходимости — и я начну кричать так, что весь замок узнает, как Белое Гнездо обращается с женщинами, которых только что называло нуждающимися в защите.
Он убрал руку.
Всё-таки у достоинства иногда есть зубы.
Во дворе ждала карета.
Не гербовая, не та, в которой я приезжала на церемонии. Дорожная. Тёмная. Без знаков Велоров на дверце. Только маленькая белая печать на замке.
Ссылка под видом заботы.
Слуги стояли у стен, опустив головы. Никто не плакал. Никто не произносил прощаний. В замке Велоров умели делать вид, что ничего не происходит, даже когда человека выносили из жизни.
Я поднялась в карету.
И тогда почувствовала взгляд.
Не увидела.
Сначала именно почувствовала.
Кожа под рёбрами дрогнула, печать отозвалась короткой болью, и я подняла голову.
На верхнем балконе стоял Кайрен.
Один.
Без парадного плаща. Без Совета. Без Селесты. Тёмная фигура на фоне красного камня. Ветер трепал его волосы, и даже с такого расстояния я видела, что он не двигался.
Он пришёл.
Не ночью.
Не в мою комнату.
Не за объяснением.
Он пришёл смотреть, как меня увозят.
Это оказалось хуже, чем если бы он совсем не появился.
Карета тронулась.
Колёса хрустнули по гравию.
Я смотрела на него через стекло. Между нами был двор, стража, утренний холод и всё, что он не сказал.
На миг мне захотелось поднять руку.
Не позвать. Не простить. Не попросить.
Просто показать: я вижу тебя.
Я вижу, что ты всё-таки пришёл.
И вижу, что всё равно остался наверху.
Я опустила занавеску.
Снаружи остался замок.
Балкон.
Кайрен.
Вся жизнь, в которой я пыталась быть выбранной.
Я положила ладонь на живот.
— Теперь нас двое, — прошептала я. — Значит, я больше не имею права ждать тех, кто не приходит.
Карета выехала за ворота.
И замок Велоров исчез за тяжёлым поворотом дороги.
Глава 6. Новая истинная
Селеста Морвэн ненавидела запах розового масла.
В Белом Гнезде им натирали кожу перед большими ритуалами — не ради красоты, как думали придворные, а чтобы скрыть запах страха. Масло было густым, сладким, слишком дорогим для простых людей и слишком привычным для тех, кто с детства учился стоять ровно, пока старшие решали, кому ты будешь принадлежать.
Служанка растирала его по её запястью мягкими круговыми движениями.
Там, где несколько часов назад горел белый огонь, кожа покраснела и вздулась тонкой линией. Ритуальная связь не должна была оставлять ожогов. Так говорили наставницы. Правильная истинность входила в тело, как свет в стекло: без трещин, без боли, без следов.
Но запястье болело.
Селеста смотрела на красную полосу и думала не о Кайрене ард Велоре.
Не о том, что теперь её будут называть новой истинной Красного Пламени.
Не о том, что ещё утром она была всего лишь воспитанницей Белого Гнезда, девушкой с хорошей осанкой, удобной магией отражения и больной младшей сестрой, а к вечеру стала женщиной, ради которой из зала вывели чужую жену.
Она думала о лице Элиры Саэрн.
Не о слезах. Их не было.
Не о крике. Его тоже не было.
О тишине.
Селеста видела много женской боли в Белом Гнезде. Девочек, которых отдавали в договорные браки. Вдов, чьи печати гасили, чтобы освободить наследование. Истинных, которых учили улыбаться, даже если драконья чешуя на браслете натирала кожу до крови.
Но Элира смотрела иначе.
Так смотрит человек, который пришёл с надеждой, а его встретили с приговором.
— Не трогай больше, — сказала Селеста.
Служанка вздрогнула.
— Госпожа?
Госпожа.
Слово было чужим. Слишком тяжёлым. Селесте захотелось отмыть его с кожи вместе с маслом.
— Болит, — сказала она тише.
Служанка тут же убрала руки, поклонилась и отступила. Теперь все кланялись ей ниже. Слишком низко. По приказу Маэлиса для неё выделили покои в Белом крыле замка Велоров — не те, что принадлежали Элире, конечно, но достаточно близко к главным галереям, чтобы слуги понимали: перемена уже началась.
На ширме висело платье.
Винно-алое. Тяжёлый шёлк. Тонкая вышивка у воротника. Не белое, не серебристое, не в цветах Белого Гнезда. Платье Красного Пламени.
Селеста не хотела смотреть на него.
В зеркале напротив отражалась девушка, которую она почти не узнавала: светлые волосы распущены по плечам, лицо бледное, губы бескровные, глаза серые, слишком большие. И на фоне всего этого — алый шёлк, приготовленный не для неё.
Она поняла это сразу, едва служанки внесли платье.
Оно было чуть шире в груди, чуть короче в рукавах, рассчитано на другую осанку, на другую манеру держать плечи. Его не шили для Селесты. Его перешивали ночью, торопливо, затыкая чужую жизнь новыми стежками.
— Оставьте меня, — сказала она.
Служанки переглянулись.
— Архимаг велел подготовить вас к вечернему представлению.
— Я сказала: оставьте.
Её голос дрогнул, но в нём всё же прозвучало то, чему её учили с двенадцати лет: мягкость не должна мешать приказу.
Служанки вышли.
Селеста подошла к белому зеркалу на столике. Провела пальцем по холодной раме. В глубине стекла поднялся молочный дым.
— Лиора, — прошептала она.
Некоторое время зеркало молчало. Потом туман расступился, и Селеста увидела узкую кровать, белые занавеси и худое детское лицо на подушке.
Лиора улыбнулась первой.
Как всегда.
Даже сейчас, когда губы у неё были сухими, а тени под глазами темнее волос.
— Села? — голос девочки прозвучал тонко, с помехами. — Ты теперь во дворце?
Селеста сжала пальцы на раме.
— Временно.
— Там красиво?
Она посмотрела на чужой алый шёлк. На высокие потолки. На резные драконьи колонны, где каменные когти держали чаши с огнём.
— Да.
— А дракон страшный?
Селеста вспомнила Кайрена.
Высокого. Неподвижного. С глазами, в которых огонь стоял за льдом. Вспомнила, как он сказал Элире: “Ты не должна была приходить”. Не громко. Почти устало. И от этого страшнее.
— Он холодный, — ответила она.
Лиора задумалась.
— Холодные лучше злых.
Селеста едва не рассмеялась. Или не заплакала.
— Не всегда.
— Меня скоро вылечат? — спросила Лиора.
Вот он, настоящий вопрос.
Не дворец. Не дракон. Не платье. Не ритуал.
Только это.
Селеста закрыла глаза на мгновение.
— Да. Архимаг обещал.
— Он добрый?
Селеста открыла глаза.
В Белом Гнезде все говорили, что Маэлис Ор добр. Он никогда не повышал голос. Никогда не бил. Никогда не угрожал прямо. Он просто говорил, что нужно сделать, чтобы всё осталось в равновесии.
Иногда этого было страшнее, чем крик.
— Он выполнит обещание, — сказала Селеста.
Лиора посмотрела куда-то в сторону. Наверное, в палату вошла сиделка.
— А та женщина плакала?
Селеста похолодела.
— Какая женщина?
— Ну… прежняя. Мне няня сказала, что ты теперь вместо неё.
Селеста резко погасила зеркало.
Молочный дым схлопнулся в стекле.
В комнате стало тихо.
Слишком тихо.
Она отошла от стола и только тогда заметила, что дрожит.
Дверь открылась без стука.
Селеста не обернулась сразу. Не нужно было. Так входил только один человек: без спешки, без просьбы, без сомнения в своём праве.
— Ты говорила с сестрой, — сказал Маэлис Ор.
Не вопрос.
Селеста повернулась.
Архимаг Белого Гнезда стоял у порога в длинном светлом одеянии. Его седые волосы были убраны лентой, лицо казалось усталым и почти добрым. Таким лицам доверяют матери, отдавая детей в лечебницы. Такие голоса звучат у постели больных, когда им обещают, что боль скоро пройдёт.
— Вы обещали начать лечение после ритуала, — сказала она.
Маэлис прошёл в комнату и остановился у платья.
— Ритуал не завершён.
— Потому что пришла она.
— Потому что ты дрогнула.
Селеста опустила взгляд на своё запястье.
— Мне было больно.
— Боль не всегда повод остановиться.
Она молчала.
Это тоже ей говорили с детства.
Когда ей было четырнадцать и она впервые отражала чужую клятву через собственную кровь. Когда после ритуала её выворачивало на каменный пол, наставница держала её волосы и говорила: “Потерпи, девочка. Удобные сосуды долго живут”.
Тогда Селеста ещё не понимала, почему слово “сосуд” звучит так мерзко.
Сегодня поняла.
— Элира Саэрн правда опасна? — спросила она.
Маэлис посмотрел на неё с лёгким сожалением.
— Опасны не люди, дитя. Опасны крови, которые помнят то, что должно быть забыто.
— Она не выглядела опасной.
— Самые разрушительные огни редко начинают с пожара. Иногда они начинают с вопроса.
Селеста вспомнила голос Элиры:
“Я спросила не Совет”.
Да. Вопрос действительно был опасен.
Маэлис подошёл ближе и взял её обожжённое запястье. Его пальцы были прохладными. Белое пламя мелькнуло под кожей, боль на мгновение отступила.
— Твоя сестра нуждается в стабильном лечении, — сказал он. — Белый огонь поддерживает её сердце. Но для полного исцеления нужен завершённый ритуал. Ты понимаешь?
Селеста понимала.
Она всегда всё понимала чуть раньше, чем ей хотелось.
Если она выполнит роль — Лиора будет жить.
Если сорвётся — лечение прекратят. Не сразу, нет. Маэлис не был груб. Просто очередной настой окажется слабее. Очередной лекарь опоздает. Очередной ритуал перенесут до “стабилизации обстоятельств”.
Смерть в Белом Гнезде умела носить чистые перчатки.
— Я сделаю всё, что нужно, — сказала Селеста.
Маэлис улыбнулся.
— Я знаю.
Он ушёл так же тихо, как вошёл.
Селеста осталась одна с платьем.
Её нужно было надеть к вечеру, когда представители гнёзд соберутся для официального представления новой истинной. Новая. Исправленная. Чистая.
Она сняла своё белое платье и осторожно надела алое.
Шёлк был прохладным. Ткань легла на плечи чужой тяжестью. Корсаж чуть свободно держался у груди, зато рукава неприятно тянули в запястьях. Селеста подняла руку, чтобы поправить складку, и вдруг заметила на внутренней стороне манжеты маленький знак.
Серая нить.
Почти незаметная.
Не узор Красного Пламени. Не герб Велоров. Не придворная вышивка.
Лекарский знак.
Селеста знала его, потому что в Белом Гнезде учили распознавать народные обереги, чтобы вовремя заменять их правильными, утверждёнными.
Северная защита для беременных.
Она медленно опустила руку.
Сначала пришла не мысль, а воспоминание: Элира у дверей Зала Семи Пламен. Ладонь под рёбрами. Слишком бледное лицо. Слишком быстрый взгляд вниз, когда Маэлис заговорил о здоровье.
Нет.
Селеста подошла к столу, где служанки сложили вещи, принесённые “для подготовки”. Среди шпилек, лент и коробок с пудрой лежал тонкий кожаный журнал. Видимо, его взяли из соседней комнаты по ошибке или оставили после перешивки платья.
На обложке не было герба.
Только аккуратно выведенное имя: Э. Саэрн.
Селеста не хотела открывать.
Правда редко делает человека свободнее, если он уже связан чужой болью.
Но пальцы сами развязали ремешок.
Первые страницы были заполнены лекарскими заметками. Почерк мелкий, ровный, строгий.
“Мирне не давать полынь — сердце”.
“Кухонной девочке сладкий корень после приступа, не до”.
“Варгу — проверить лёгкое через семь дней, даже если будет ругаться”.
“У Ортиса дрожат руки. Приготовить ему настой серебряной крапивы”.
Селеста листала медленно.
Записи были не похожи на дневник придворной дамы. Ни жалоб на платья. Ни пересказа сплетен. Ни мечтаний о власти рядом с драконом. Только люди. Болезни. Травы. Дозировки. Маленькие пометки о том, кто боится игл, кто не умеет просить помощи, кто скрывает боль до последнего.
Элира Саэрн жила в этом замке не как украшение.
Она держала его невидимые раны.
На последних страницах почерк менялся. Становился менее уверенным.
“Тошнота утром. Исключить горькую полынь”.
“Сонливость. Чувствительность к огню”.
“Печать теплеет не от К., а сама”.
“Проверить отклик через три дня”.
И ниже, почти на краю страницы:
“Сказать К. первой”.
Селеста закрыла журнал.
В комнате стало трудно дышать.
Беременна.
Элира была беременна.
И если Маэлис знал…
Нет. Он не мог не знать. Белое Гнездо проверяло связь. Белое Гнездо знало тело женщины лучше, чем сама женщина, если это тело могло родить наследника.
Селеста прижала журнал к груди и вдруг почувствовала тошноту от алого платья.
Она стояла на месте живой женщины.
Не мёртвой. Не бывшей. Не ложной.
Живой.
Беременной.
Преданной.
За дверью послышались шаги.
Селеста вздрогнула, быстро спрятала журнал под подушку на кушетке и едва успела выпрямиться, когда дверь открылась.
Вошла Ровена ард Велор.
Она остановилась на пороге, оглядела Селесту в алом платье и чуть прищурилась.
— Неплохо, — сказала она. — Почти сидит.
