Полная версия
Теперь браслет лежал на камне.
Возвращённый.
Холодный.
Белая ритуальная лента всё ещё соединяла его запястье с запястьем Селесты Морвэн. Она дрожала. Кайрен чувствовал это через огонь: мелкую, испуганную дрожь чужой кожи.
Не Элириной.
Не той кожи, которую он знал слишком хорошо для мужа, так редко позволявшего себе прикосновения.
Белая чаша клятв продолжала гореть, но пламя стало неровным. Оно вытягивалось в сторону дверей, за которыми увели Элиру, будто и само не понимало, почему та, кого объявили ошибкой, смогла заставить истинный огонь ответить.
Печать не должна была ответить.
Эти слова Кайрен понял раньше, чем Маэлис произнёс их вслух.
— Печать не должна была ответить, — сказал архимаг.
Голос у него был всё такой же мягкий, но на самой глубине появилась трещина. Маленькая. Почти незаметная.
Кайрен заметил.
Он замечал всё на поле боя: движение плеча перед ударом, дрожь кончика копья, лишний вдох лжеца перед клятвой. И сейчас заметил, что Маэлис Ор, глава Белого Гнезда, человек, державший в руках судьбы истинных пар всей империи, на мгновение испугался.
— Что это значит? — спросил Кайрен.
Селеста тихо всхлипнула, но никто не повернулся к ней.
Маэлис посмотрел на белую чашу, затем на браслет. Не на Кайрена. Не сразу.
— Искажённые связи иногда дают болезненные всплески, — произнёс он. — Особенно если женщина эмоционально нестабильна.
Кайрен медленно повернул к нему голову.
Воздух в зале стал горячее.
Красная чаша поднялась на локоть выше.
— Осторожнее, — сказал он.
Маэлис склонил голову. Без страха теперь. Уже снова собранный, спокойный, почти отеческий.
— Я не оскорбляю вашу супругу.
Слово ударило неожиданно.
Супругу.
Кайрен сам отказался от этого слова перед Советом. Сам позволил назвать Элиру Саэрн не женой, не истинной, а носительницей искажённой печати. Но, услышав это из уст Маэлиса, почувствовал желание вцепиться ему в горло.
— Вы только что назвали её связь со мной ошибкой перед всем Советом, — сказал Кайрен.
— Во имя вашего рода.
Род.
Слово легло на шею, как знакомая цепь.
Кайрен замолчал.
Так его учили с детства. Род выше боли. Род выше желания. Род выше женщины, выше ночей, выше тех редких мгновений, когда Элира, думая, что он не видит, улыбалась над письмами из своей северной деревни или засыпала в лекарской комнате, положив голову на раскрытый травник.
Род выше всего.
Отец забыл это.
Отец поверил, что любовь способна удержать дракона лучше, чем закон.
А потом Красное Пламя вышло из-под контроля, и южное крыло замка горело три дня.
Кайрен помнил запах.
Горящий камень. Волосы. Кровь. Мать с обожжёнными руками, стоящая у запертых подземных ворот. Собственный детский крик, который никто не должен был услышать, потому что наследники Велоров не кричали.
Род выше боли.
Он выжил именно потому, что выучил это.
— Снимите, — тихо сказала Селеста.
Кайрен будто впервые вспомнил, что она стоит рядом.
Она была моложе Элиры. Или казалась моложе из-за светлых волос и прозрачной кожи. Белое платье делало её почти призрачной. На запястье, там, где огонь соединял её с ним, уже проступил ожог.
— Больно? — спросил он.
Селеста подняла глаза. Серые. Не зелёные, как у Элиры. Не живые, не северные, не упрямые.
— Да.
Кайрен посмотрел на Маэлиса.
— Завершите ритуальную связку.
— Ритуал не завершён, — ответил архимаг. — Разрыв сейчас может повредить стабилизации.
— Я сказал: снимите.
На этот раз Красная чаша взвилась почти до сводов.
Маэлис выдержал паузу. Потом сделал знак пальцами. Белое пламя на запястьях потускнело и тонкой нитью втянулось обратно в чашу.
Селеста прижала обожжённую руку к груди.
Кайрен ожидал почувствовать облегчение.
Не почувствовал ничего.
Только пустоту там, где ещё недавно стояла Элира.
Селеста посмотрела на двери.
— Она не знала? — спросила она.
Кайрен не ответил.
— Лорд Велор, — уже тише повторила Селеста. — Она не знала?
Вопрос был простым.
И именно поэтому опасным.
Он не хотел вспоминать лицо Элиры, когда она вошла. Не хотел вспоминать её руку у живота. Не хотел вспоминать, как она смотрела не на Селесту, не на Маэлиса, не на Ровену — только на него.
До последнего ждала.
Ждала, что он остановит.
Ждала, что он выберет её.
— Это не ваше дело, — сказал он.
Селеста отступила, словно он ударил её.
Маэлис наблюдал.
Кайрену не понравился этот взгляд. Слишком внимательный. Слишком довольный тем, как быстро сочувствие было поставлено на место.
— Совет окончен, — произнесла Ровена ард Велор.
Его мать поднялась со своего места у Красной чаши. Вдовствующая драконица двигалась без спешки, но зал расступался перед ней быстрее, чем перед вооружённым отрядом. Серебряные волосы были убраны туго, почти жестоко. Лицо не выдавало ничего.
Кайрен знал это лицо с детства.
На нём было то же выражение, когда она запирала отца в нижних галереях.
То же, когда ему впервые вложили в руки меч.
То же, когда она сказала десятилетнему мальчику: “Запомни, Кайрен. Дракон, который жалеет, сжигает тех, кого хотел спасти”.
Ровена остановилась перед ним.
— Ты сделал то, что должен был.
Кайрен посмотрел на неё.
— Она была беременна?
Вопрос вырвался сам.
Ровена не дрогнула.
Почти.
Но он был её сыном. Он видел, как на мгновение застыла жилка у её виска.
— С чего ты взял?
С чего?
С того, как Элира прижала ладонь к животу?
С того, как его собственный дракон внутри вдруг рванулся к ней, когда она вошла, не как к женщине, а как к чему-то большему, живому, его и не его одновременно?
С того, как печать под его рёбрами, невидимая, древняя, ответила болью, когда она сказала: “Больше не твоя”?
Кайрен не знал.
И это злило.
— Ответьте.
Ровена выдержала его взгляд.
— Если бы это было так, Белое Гнездо знало бы.
Маэлис повернулся к ним ровно настолько, чтобы показать: он слышал.
— Разумеется, — сказал архимаг. — Проверка была полной. Беременность на данном этапе крайне маловероятна. И при искажённой связи — опасна.
Опасна.
Для кого?
Кайрен хотел задать этот вопрос.
Не задал.
Потому что ответ уже был готов. Для рода. Для огня. Для наследования. Для империи. Для всего, что обычно называли важным, когда речь шла о боли одной женщины.
Ровена подошла ближе.
— Не позволяй жалости разрушить то, что ещё можно спасти.
— Что можно спасти? — спросил он.
— Род.
Снова это слово.
Род, который с детства требовал от него крови, молчания и правильных решений. Род, ради которого он сегодня позволил Элире стоять в зале одной, пока чужие люди называли её ошибкой.
Он сделал правильный выбор.
Должен был сделать.
Должен.
Но голос Элиры всё ещё звучал в голове:
“Молчи дальше. У тебя это всегда получалось лучше, чем любить.”
Кайрен резко повернулся к браслету.
Все уже расходились. Представители гнёзд переговаривались тихо, жадно, как вороны над полем после битвы. Белые стражники заняли места у дверей. Селесту увела женщина в серебристом плаще. Маэлис что-то говорил одному из писцов.
Кайрен наклонился и поднял браслет.
Чешуя была холодной.
Невозможно.
Драконья чешуя хранила тепло владельца годами. Даже отделённая от тела, даже вплетённая в металл, она отзывалась на кровь дракона, которому принадлежала.
Но сейчас чешуя лежала у него на ладони мёртвой.
Нет.
Не мёртвой.
Отвергнутой.
Под рёбрами вспыхнула боль.
Кайрен стиснул зубы, но всё равно сделал полшага назад. На мгновение зал исчез. Вместо него — пустой коридор, закрытая дверь, холодная комната и Элира, сидящая на полу с ладонью у живота.
Образ был таким резким, что он почти вдохнул её запах: горькая мята, лекарственный спирт, северные травы.
Потом всё пропало.
— Милорд? — Маэлис оказался рядом слишком быстро.
Кайрен выпрямился.
— Что это было?
— Остаточный отклик искажённой связи.
— Вы уверены?
Маэлис помолчал ровно столько, чтобы ответ показался взвешенным, а не поспешным.
— Связь с госпожой Саэрн нестабильна. После её… эмоционального заявления всплески могут участиться.
— Она сказала, что больше не моя.
Маэлис внимательно посмотрел на него.
— Женщины часто произносят резкие слова в минуты боли.
— Печать ответила не на резкие слова.
Впервые за весь вечер тишина между ними стала настоящей.
Маэлис медленно сложил руки в широкие рукава.
— Именно поэтому её необходимо изолировать.
Кайрен поднял взгляд.
— Нет.
Слово вышло сразу.
Маэлис не изменился в лице.
— Милорд Велор, речь идёт не о наказании. О защите. В первую очередь — её собственной.
— Её только что вывели из зала под стражей.
— Потому что она нарушила ритуал.
Красное Пламя в чаше снова поднялось.
— Ритуал, о котором ей не сказали.
Маэлис впервые посмотрел не как советник.
Как человек, привыкший, что драконы могут рычать, но в конце всё равно ставят подпись там, где нужно Белому Гнезду.
— Вы хотели бы сказать ей сами? До Совета? До проверки? До решения? Позволить ей плакать, умолять, спорить, цепляться за вас? Вы бы выдержали?
Кайрен замолчал.
Маэлис попал точно.
Слишком точно.
Если бы Элира пришла к нему утром… если бы встала у стола в своём простом тёмном платье, с ожогами от зелий на тонких запястьях, и спросила: “Это правда?” — смог бы он сказать ей?
Смог бы он выбрать род, глядя ей в глаза без свидетелей?
Он не знал.
И это было хуже ответа.
Маэлис тихо продолжил:
— Иногда милосердие — это не давать человеку надежду там, где решения уже приняты.
Кайрен сжал браслет так сильно, что металлическая оправа впилась в ладонь.
— Где она сейчас?
— Её проводят в покои.
— Без грубости.
— Разумеется.
Кайрен посмотрел на него.
— Если на ней будет хоть один синяк от ваших людей, я лично проверю, насколько хорошо Белое Пламя защищает от Красного.
Маэлис склонил голову.
— Ваше беспокойство понятно.
— Нет, — сказал Кайрен. — Не называйте это беспокойством.
Потому что если дать чувству имя, оно станет настоящим.
А настоящие чувства в доме Велоров всегда заканчивались огнём.
Ровена подошла к ним снова. Видимо, слышала достаточно.
— Её нужно убрать из столицы, — сказала она.
Кайрен медленно повернулся.
— Нет.
— Да. Пока слухи не разошлись по гнёздам. Пока её печать не стала темой для сплетен. Пока какая-нибудь дура не решила, что ложная истинная может спорить с Советом и оставаться в замке Велоров как хозяйка.
— Она хозяйка этого замка.
Ровена посмотрела на браслет в его руке.
— После сегодняшнего? Уже нет.
Кайрен почувствовал, как внутри поднялся дракон.
Не полностью. Только жар в крови. Тяжесть в плечах. Алый отсвет под кожей.
— Вы забываетесь, мать.
— Нет, — холодно сказала Ровена. — Я помню то, что ты сейчас изо всех сил пытаешься забыть. Твой отец тоже думал, что женщина удержит его от безумия. Твой отец тоже называл слабость судьбой. А потом я запирала нижние ворота собственными руками, пока он кричал моё имя с той стороны.
Кайрен молчал.
В зале стало пусто, но ему вдруг снова было десять лет.
Он видел мать, стоящую перед раскалёнными дверями подземелья. Видел кровь на её руках. Слышал драконий рёв отца, уже не похожий на человеческий голос.
И маленькую, страшную фразу, сказанную потом:
“Если бы я пожалела его раньше, он убил бы нас всех”.
Ровена коснулась его рукава.
Не ласково.
Властно.
— Ты не имеешь права быть мягким.
Кайрен посмотрел на её руку, потом на двери, за которыми исчезла Элира.
— Подготовьте приказ, — сказал Маэлису, не оборачиваясь.
— Об изоляции?
Он закрыл пальцами холодную чешую браслета.
— О временном содержании в её покоях. До решения Белого Гнезда.
Маэлис поклонился.
— Разумно.
Кайрен ненавидел это слово.
Разумно.
Так называли всё, что причиняло боль, если боль была удобна власти.
Он сделал шаг к выходу, но остановился у порога Зала Семи Пламен. Ему показалось — только показалось, — что где-то далеко, за толстыми стенами, Элира вдохнула резко, будто от боли.
И его собственная грудь ответила тем же.
Кайрен сжал браслет крепче.
Чешуя всё ещё была холодной.
— Ей будет безопасно? — спросил он, не глядя на Маэлиса.
Архимаг ответил после короткой паузы:
— Настолько, насколько это возможно для женщины с такой печатью.
Кайрен хотел обернуться.
Хотел потребовать другого ответа.
Хотел пойти к ней сам.
Вместо этого он сказал:
— Проследите, чтобы дверь охраняли мои люди.
Маэлис мягко возразил:
— Белое Гнездо уже направило стражу. Это снизит риск нового всплеска.
Кайрен закрыл глаза на одно мгновение.
Род.
Огонь.
Долг.
Правильное решение.
Он открыл глаза.
— Тогда проследите, чтобы она ни в чём не нуждалась.
И ушёл, не позволив себе посмотреть назад.
Потому что если бы посмотрел, то увидел бы браслет в своей ладони.
И, возможно, понял бы: Элиру он уже не защитил.
Глава 4. Комната без ручек
Дверь закрылась за моей спиной.
Я услышала щелчок замка.
Сначала даже не поняла.
Просто стояла посреди своих покоев и смотрела на ровную тёмную поверхность двери, за которой стихали шаги белых стражников. Один шёл тяжело, второй почти бесшумно. Тот, что сжал мою руку у Зала Семи Пламен, оставил на коже красные следы пальцев. Там, где ещё недавно был браслет Кайрена.
Я подняла ладонь.
На запястье темнела голая полоса.
Странно, как быстро тело замечает отсутствие того, что годами считало частью себя. Браслет всегда был тяжёлым. Иногда натирал кожу. Иногда, когда Кайрен злился где-то в другом конце замка, чешуя теплела, и я знала: он рядом, жив, в крови его снова пламя.
Теперь запястье казалось слишком лёгким.
Почти чужим.
Я подошла к двери и взялась за ручку.
Ручки не было.
Пальцы скользнули по гладкому металлу, по месту, где ещё утром была резная драконья голова с рубиновыми глазами. Её сняли. Не выломали в спешке, не заперли на засов снаружи, а именно сняли заранее, аккуратно, предусмотрительно.
Значит, всё было решено до того, как я вошла в зал.
До того, как услышала его голос.
До того, как он сказал: “Ты не должна была приходить”.
Мои покои вдруг стали слишком большими.
Комната, в которой я два года училась жить рядом с драконом, больше не была комнатой. Не была убежищем. Не была местом, где можно закрыть дверь и на минуту перестать быть истинной женой лорда Велора.
Клетка.
Без ручки.
Я медленно обернулась.
У камина остывал чай, который Мирна принесла мне утром. Горький, с корнем синего морника, от тошноты. На кресле лежала тёмная шаль с южной вышивкой — Кайрен прислал её прошлой зимой с границы. Не лично, конечно. Через слугу. Без записки. Просто шаль, тёплая и дорогая, в тот день, когда я дрожала от лихорадки.
На туалетном столике стояла серебряная щётка для волос, которой я почти не пользовалась. В углу — сундук с платьями, выбранными не мной. У окна — высокий стул, на котором Кайрен однажды сидел всю ночь, когда у меня был жар. Он думал, что я сплю. А я лежала с закрытыми глазами и слушала, как он дышит.
Тогда мне казалось: если мужчина остаётся рядом в темноте, значит, ему не всё равно.
Как мало мне было нужно.
Как унизительно мало.
Я сделала шаг к письменному столу, но ноги вдруг перестали слушаться. Пришлось ухватиться за спинку кресла. Дерево под пальцами было гладким, тёплым от огня. Настоящим. Всё вокруг было настоящим.
А я — нет.
Искажённая связь.
Ошибка.
Женщина, которую можно заменить в ритуальном круге, пока она пишет письмо о ребёнке.
Письмо.
Я резко подняла голову.
Оно лежало там, где я оставила его утром, под раскрытым травником. Сложенный лист, чуть смятый у края. Я бросилась к столу, но на полпути остановилась, потому что внизу живота туго потянуло. Не больно — страшно.
Я положила ладонь под рёбра.
— Тише, — прошептала я. — Тише. Я здесь.
Глупо.
Кому я это говорила? Ребёнку, который ещё не мог слышать? Себе, которая уже ничего не могла удержать? Или той части моей души, что всё ещё стояла в Зале Семи Пламен и ждала, что Кайрен наконец сделает шаг?
Я добралась до стола, взяла письмо.
“Кайрен, я не знаю, обрадуешься ли ты…”
Чернила немного расплылись там, где утром на бумагу упала капля настоя. Я помнила, как сидела здесь и не могла подобрать слова. Смешно. Я боялась, что он не обрадуется.
Я не боялась, что он в это же время будет стоять с другой женщиной перед Белой чашей.
Я прижала письмо к груди.
Нельзя плакать, сказала себе.
Плачут те, кого есть кому утешить.
Я не знаю, сколько простояла так. Наверное, недолго. Колени вдруг подогнулись, и я села прямо на пол у стола, всё ещё сжимая лист. Потом воздух кончился.
Не в комнате.
Во мне.
Я пыталась вдохнуть и не могла. Грудь сдавило, горло обожгло, а изнутри поднимался звук, которому нельзя было дать выйти. Если я закричу, они услышат за дверью. Белые стражники. Слуги. Может быть, сам замок.
И тогда все узнают, что я всё-таки сломалась.
Я зажала рот ладонью.
Слёзы пошли беззвучно.
Они не приносили облегчения. Просто текли по лицу, горячие и злые, падали на письмо, на рукав, на пальцы. Я ненавидела их. Ненавидела свою слабость. Ненавидела то, что даже теперь, даже после всего, во мне была не только злость.
Там всё ещё была любовь.
Изуродованная, униженная, почти мёртвая, но живая.
Я любила человека, который стоял в ритуальном круге с другой женщиной и молчал, пока меня уводили.
Я согнулась, прижала ладонь к животу и прошептала:
— Прости.
Не Кайрену.
Никогда ему.
Тебе, маленький огонь.
За то, что я выбрала отца, который не выбрал нас.
Стук в дверь прозвучал, когда слёзы ещё не высохли.
Нет, не стук.
Дверь просто открыли.
Снаружи повернули ключ, створка отворилась, и в мои покои вошла Ровена ард Велор.
Она не была одна.
За ней следовали две служанки с пустыми дорожными сундуками и белый писец с дощечкой для записей. Не разговор. Опись. Не визит. Процедура.
Ровена остановилась посреди комнаты и огляделась.
Так смотрят не на комнату живой женщины.
Так смотрят на имущество, которое скоро перейдёт в другое распоряжение.
— Встань, Элира.
Я не сразу смогла.
Слишком быстро выпрямиться после унижения — тоже искусство. В детстве отец учил меня накладывать швы ровно, даже если руки дрожат. “Больной не виноват, что тебе страшно”, — говорил он.
Сейчас больной была я.
И всё равно пришлось наложить шов на собственное лицо.
Я поднялась. Письмо успела спрятать в складки рукава.
— Леди Ровена.
Она заметила мои мокрые щёки. Конечно, заметила. У этой женщины взгляд был острее ножа, которым вскрывают нарывы.
Но ничего не сказала.
От этого стало почти хуже.
— Собери только необходимое.
— Куда?
— В Серый Камень.
Я смотрела на неё несколько секунд.
Серый Камень.
Северная крепость. Рудники. Изгнанники. Солдаты, которых столица вспоминала только тогда, когда граница начинала кровоточить. Место, куда отправляли тех, кого нельзя казнить и неудобно держать рядом.
— В ссылку, — сказала я.
— Под защиту.
Я почти улыбнулась.
— Не называйте клетку защитой. Она от этого не становится шире.
Одна из служанок вздрогнула. Писец опустил перо, будто не знал, стоит ли записывать эту фразу.
Ровена подошла к камину. Алый отсвет лег на её лицо, но не смягчил его.
— Ты должна покинуть замок достойно. Не превращай личную ошибку в политический скандал.
Личную ошибку.
Я медленно вдохнула.
— Для вас я была ошибкой с первого дня.
Она не стала отрицать.
Вот за что я почти уважала Ровену: она редко лгала там, где можно было ранить правдой.
— Ты была риском, — сказала она. — Разница есть.
— Для кого?
— Для моего сына. Для рода. Для огня Велоров.
— А для меня? — спросила я. — Я для кого-нибудь была человеком?
Ровена посмотрела на меня так, будто вопрос был детским.
— Женщина, входящая в драконий род, перестаёт принадлежать только себе.
— Как удобно для драконьего рода.
В её глазах мелькнуло раздражение.
— Следи за словами.
— Сегодня уже поздно.
Ровена сделала шаг ближе.
— Не унижайся.
Я рассмеялась.
Тихо, коротко, почти некрасиво.
— Вы все сегодня так беспокоитесь о моём достоинстве. Удивительно, как много людей могут топтать женщину и одновременно советовать ей стоять ровнее.
Теперь молчали все. Даже служанки перестали шуршать тканью.
Ровена изучала меня.
Наверное, впервые за два года действительно смотрела.
Не на печать под моими рёбрами. Не на происхождение. Не на неудобную жену своего сына.
На меня.
— Ты плакала, — сказала она.
— Не записывайте это в протокол. Вдруг испортит видимость моего спокойного согласия.
— Сарказм тебе не идёт.
— Мне сегодня многое больше не идёт. Например, роль благодарной жены.
На мгновение показалось, что она ударит меня.
Но Ровена ард Велор не била руками. Она била точнее.
— Кайрен не придёт.
Вот так.
Без подготовки.
Без милосердия.
Я слишком быстро подняла взгляд.
Она увидела.
Конечно, увидела.
— Не жди, — сказала Ровена. — Он сделал выбор.
Я почувствовала, как письмо в рукаве прижалось к коже. Тонкая бумага. Несколько недописанных строк. Моя последняя глупая надежда.
— Вы знали? — спросила я.
— О чём?
— Что он сделает это сегодня.
Ровена выдержала паузу.
— Да.
Я кивнула.
Почему-то именно это ударило почти сильнее, чем её прежние слова.
— Значит, когда мы сидели за завтраком, вы уже знали.
Утром она сидела напротив меня в малой столовой, ела грушу тонким ножом и молчала. Я подумала, что она раздражена погодой или письмами с юга. Я даже спросила, не добавить ли ей мёда в чай.
— Я знала, что мой сын наконец поступит как правитель, — сказала Ровена.
— А я думала, вы просто не любите мёд.
Одна из служанок тихо втянула воздух.
Ровена не отвела глаз.
— Север остудит тебя.
— Вы правда думаете, что дело в моём жаре?
— Дело в твоей крови.
Печать под рёбрами болезненно дрогнула.
Я заставила себя не положить туда ладонь.
Слишком опасно.
Ровена не должна догадаться.
Никто не должен.
Пока не должен.
Её взгляд скользнул по столу. По травнику. По чашке с остывшим настоем. По склянке с корнем морника. Слишком внимательный взгляд женщины, которая всю жизнь выживала среди дворцовых ядов и родовых тайн.
— Ты больна? — спросила она.
Я почувствовала, как холодеют пальцы.
— Нет.
— Ортис был у тебя сегодня долго.
— Я занимаюсь лекарствами. Удивительно, но лекарь иногда помогает мне именно с ними.
Ровена подошла к столу и взяла склянку.
— Морник назначают при тошноте.
— И при слабости после бессонницы. Хотите выписать мне ещё одно обвинение? “Слишком плохо спала перед тем, как муж решил заменить её на другую”?
Ровена поставила склянку обратно.
— Если ты что-то скрываешь, Элира, север не спасёт тебя от последствий.
Я посмотрела на неё.
В этот миг я поняла: она не знает.
Догадывается, может быть. Ищет. Но не знает.
И мне впервые за этот день стало ясно, что у меня ещё осталось что-то моё.
Не браслет.
Не имя Велор.
Не место рядом с Кайреном.
Тайна.
Маленькая жизнь, о которой они пока не успели составить протокол.
— Разве это имеет значение? — сказала я. — Вы же уже решили, что моя кровь опасна.
Ровена ответила не сразу.
— Опасность крови не отменяет жалости.
Я посмотрела на неё почти с изумлением.
— В вашем доме жалость всегда приходит после приговора?
На этот раз она отвернулась первой.
— Утром ты уедешь. До тех пор оставайся в комнате. Служанки соберут вещи.
— Нет.
Ровена медленно повернулась.
— Что?
Я выпрямилась.
Слёзы уже высохли на лице. Кожа стянулась солью. Голос стал ровным, почти чужим.
— Мои вещи соберу я. Чужие руки не будут рыться в моих письмах, травах и белье, пока я ещё жива.
