Никогда больше не будет весны

— Ты зря её мучаешь, — сказал Кассьен, не поднимая глаз от яблока. — Три дня в подвале — это перебор даже для шпионки. А она не шпионка.

— Ты знаешь это наверняка? — спросил Адриан, не оборачиваясь.

— Я знаю, что шпионки не рисуют книжки на полу и не разговаривают с крысами. Мои люди доложили. Она назвала крысу каким-то странным именем и кормит её своей кашей. Шпионки так не делают. Шпионки экономят кашу для побега.

— Или для того, чтобы отравить крысу и бросить её в колодец, — сказал Адриан.

Кассьен поднял бровь.

— Ты серьёзно думаешь, что женщина в штанах из синей тряпки, с треснутыми стёклами на носу и скальпелем размером с мой мизинец — агент Теневого Короля?

— Теневой Король мёртв три года.

— Вот именно. Мёртв. Три года. У мёртвых нет агентов. У мёртвых есть только наследники, а наследники у него — тени, а тени не носят штаны.

Адриан не ответил. Он смотрел в окно, на двор, где солдаты тренировались с деревянными мечами, и думал о том, что Кассьен прав, как всегда, и что это бесит его больше, чем если бы Кассьен был неправ. Потому что если Кассьен прав, значит, в его крепости, в его подземелье, в его мире, появилась женщина, которая не вписывается ни в одну из известных Адриану категорий, а Адриан не умел обращаться с тем, что не вписывалось в категории.

Дверь открылась. Изольда вошла первой, опираясь на трость, с выражением лица, которое Адриан знал лучше, чем собственное отражение, — выражением человека, который собирается сообщить тебе что-то важное и неприятное, но сначала насладится твоим замешательством. За ней — чужестранка.

Адриан посмотрел на неё и невольно отметил детали — привычка командира, оценивающего угрозу за секунды. Рост — средняя, ниже его на голову. Телосложение — худощавое, но не хрупкое, с теми жилистыми запястьями, которые бывают у людей, работающих руками. Одежда — странная: синие штаны из плотной ткани, какой он не видел ни в одной провинции Корваля, серый свитер крупной вязки, на ногах — странные башмаки без каблуков, с плоской подошвой, словно она собиралась не ходить, а скользить. На носу — конструкция из металла и стекла, одно стекло треснуто, но держится. Волосы — тёмно-русые, собранные в небрежный пучок, из которого выбивались пряди, и в этих прядях, если приглядеться, всё ещё мерцали пылинки, пахнущие чем-то далёким и незнакомым.

Чернилами. От неё пахло чернилами. Адриан не знал, почему обратил на это внимание, и не знал, почему этот запах зацепил его, как крючок зацепляет рыбу, — тихо, незаметно, и уже не отпустишь.

Чужестранка смотрела на него без страха. Это его удивило. Обычно люди, которых приводили в допросную комнату Гримвальда, смотрели на него либо с ужасом, либо с ненавистью, либо с той жалкой покорностью, которая бывает у пленных, уже решивших, что они умрут. Эта женщина смотрела на него с любопытством — тем же самым, с каким она, по словам Изольды, рассматривала алхимические жесты на полу камеры. Словно он был не лордом-маршалом Северного Рубежа, а ещё одной трещиной в стене, которую нужно изучить, классифицировать и, если возможно, заделать.

— Садитесь, — сказал Адриан, указывая на стул напротив себя. Потом вспомнил, что она не понимает, и кивнул на стул.

Ева села. Изольда устроилась между ними, как арбитр на дуэли, и положила трость на стол рядом с кинжалом Адриана — жест, который Адриан оценил как вызов, но промолчал.

Допрос начался.

Адриан задавал вопросы. Изольда переводила их в жесты. Ева отвечала жестами, которые Изольда переводила в слова. И всё было бы нормально, если бы не одна деталь: Ева была саркастична, а Изольда не знала, как перевести сарказм на язык алхимических жестов.

— Спросите её, откуда она пришла, — сказал Адриан.

Изольда показала жесты: «откуда» + «путь» + «направление».

Ева поняла вопрос и ответила развёрнуто, на русском, зная, что её не поймут, но не в силах удержаться:

— Я пришла из подвала Исторического музея в Москве, через кристалл, зашитый в переплёт кодекса XIV века, в результате алхимической реакции, которую я не планировала и за которую мне, вероятно, не заплатят. Но я понимаю, что это звучит неубедительно, поэтому давайте я просто скажу «ниоткуда» и мы все сэкономим время.

Изольда посмотрела на неё, потом на Адриана, потом снова на Еву, и показала жесты, которые, по её мнению, передавали суть ответа: «далеко» + «книга» + «огонь» + «не знаю».

Адриан нахмурился.

— Что значит «далеко, книга, огонь, не знаю»? Она что, подожгла библиотеку и сбежала?

— Возможно, — сказала Изольда с невозмутимостью человека, который переводит уже третий час и начинает получать от этого извращённое удовольствие. — Или она говорит, что пришла из далёкой страны, где книги горят. У них, может, такие обычаи.

— Обычаи сжигать книги? — Адриан посмотрел на Еву с новым подозрением. — Это варварство. Даже тени не сжигают книги. Они их едят.

Ева, не понимая слов, но улавливая интонацию, сказала:

— Если вы обсуждаете мои литературные предпочтения, то я предпочитаю не сжигать, а реставрировать. Но спасибо за заботу.

Изольда перевела: «книги» + «любовь» + «нет огонь» + «клей».

Адриан потёр переносицу. У него начинала болеть голова — не от проклятия, а от абсурда.

— Спросите её, знает ли она Теневого Короля.

Изольда показала жесты: «тень» + «король» + «смерть» + «знаешь?».

Ева поняла слово «король» по жесту короны над головой и покачала головой:

— У нас тоже были короли, но они давно кончились. Остался только один, и тот — в картах. Но теневого среди них не припомню. Хотя, если честно, некоторые из них были настолько тенистыми, что разница невелика.

Изольда, сдавшись, показала Адриану жест «нет» и добавила от себя: «Она говорит, что в её мире короли — это картонные фигуры для игр. Теневых нет. Но были похожие».

Кассьен, до сих пор молчавший на подоконнике, вдруг фыркнул.

— Картонные короли! — воскликнул он, спрыгивая с подоконника и подходя к столу. — Адриан, она из страны, где королей делают из картона! Представляешь, какой у них бюджет на армию?

— Кассьен, — сказал Адриан тоном, от которого молоко скисало. — Заткнись.

— Я просто говорю, что если у них картонные короли, то их тени, наверное, тоже картонные. Мы могли бы победить их ножницами.

Адриан посмотрел на Кассьена так, что тот замолк, но ухмылка не сошла с его лица — она просто стала тише, как пламя, которое прикрывают ладонью, но не тушат.

Ева смотрела на рыжего с недоумением. Она не понимала слов, но понимала динамику: чёрный плащ — начальник, рыжий — подчинённый, который не боится начальника, а значит, либо друг, либо идиот. Судя по ухмылке — и то, и другое.

— Ладно, — сказал Адриан, отодвигая кружку с вином и разворачивая на столе карту Корваля. — Хватит пантомимы. Пусть она посмотрит на карту и покажет, откуда она пришла.

Карта была красивой — нарисованной от руки на телячьей коже, с горами, реками, лесами и городами, обозначенными золотыми точками. На севере — Чёрные Пики и серое пятно Пустошей. В центре — Сан-Эльмер, столица, с золотым кружком вокруг. На юге — синяя полоса моря Альвера. На западе — горные перевалы. На востоке — болота и пустоши.

Изольда подвинула карту к Еве и показала жест: «где?».

Ева посмотрела на карту. Она узнала географию — не конкретную, а типологическую: вытянутое королевство, горы на севере, море на юге, столица в центре. Классическая схема, как в учебнике по исторической географии. Но ни один из контуров не совпадал с тем, что она знала. Это не Европа. Не Азия. Не Америка. Это другой мир.

Она взяла перо, лежавшее рядом с картой, обмакнула его в чернильницу и на чистом углу пергамента нарисовала Землю. Континенты — грубо, но узнаваемо: Евразия, Африка, обе Америки, Австралия. Океаны. И маленькую точку на западе Евразии, которую она подписала, по-русски: «Москва».

Адриан посмотрел на рисунок. Потом на Еву. Потом снова на рисунок.

— Что это? — спросил он.

Изольда перевела жестом: «что?».

Ева указала на рисунок, потом на себя, потом на точку с надписью «Москва», и сказала медленно, чётко, как говорят с иностранцами:

— Мой мир. Мой дом. Я — отсюда.

Адриан не понял слов, но понял жесты. Он смотрел на рисунок континентов — на эти странные, кривые формы, которые не походили ни на одну известную ему землю, — и в его серых глазах мелькнуло нечто, что Ева позже научится распознавать как сомнение, смешанное с надеждой. Сомнение — потому что он не верил в чужие миры. Надежда — потому что если она действительно из другого мира, значит, она не шпионка, и ему не придётся её казнить, а он не любил казнить женщин, хотя и делал это, когда приходилось.

Кассьен заглянул через плечо Адриана, рассмотрел рисунок и сказал:

— Похоже на кляксу.

Ева не поняла слов, но поняла тон — насмешливый, добродушный, беззлобный. Она посмотрела на рыжего и впервые в этом мире улыбнулась — коротко, нервно, но искренне, уголком рта, как улыбаются люди, которые три дня просидели в камере с крысой и только что осознали, что мир вокруг них — не декорация, а реальность, и эта реальность абсурдна, и от этого абсурда хочется либо плакать, либо смеяться, и смех — дешевле.

Кассьен моргнул, потом ухмыльнулся ещё шире и сказал что-то Адриану. Адриан бросил на него взгляд, от которого Кассьен замолк, но не раскаялся.

— Она из другого мира, — сказал Адриан тихо, больше себе, чем остальным. — Или она сумасшедшая.

— Или и то, и другое, — сказала Изольда. — У сумасшедших, как и у чужестранцев, есть одно полезное свойство: они часто видят то, что нормальные пропускают.

Адриан проигнорировал это замечание, свернул карту и встал. Он подошёл к Еве — близко, ближе, чем полагалось по этикету допроса, — и наклонился, чтобы его лицо оказалось на уровне её лица. Его серые глаза были в полуметре от её серо-зелёных, и Ева почувствовала запах его плаща — кожа, дым, мороз и что-то металлическое, как запах крови, которую пытались отмыть, но не до конца.

Он заговорил медленно, чётко, разделяя слова, как режут хлеб — на ровные, понятные куски. Он не знал, поймёт ли она, но говорил так, как говорят с ранеными на поле боя: тихо, твёрдо, без лишних слогов.

— Вы. Не. Уйдёте. За. Стены. — Он указал на окно, за которым выли ветер и серое небо. — Там. Тени. Они. Едят. Людей. Которые. Не. Знают. Языка. Им. Всё. Равно. На. Каком. Вы. Кричите.

Ева не поняла всех слов, но поняла главное: стены, тени, смерть, не ходи. Она кивнула — медленно, серьёзно, без сарказма, потому что в его голосе не было угрозы, а была усталость, и эта усталость была настоящей, и за ней стояли годы, и войны, и потери, которые Ева ещё не могла вообразить, но уже чувствовала, как чувствуют сквозняк в закрытой комнате — кожей, затылком, инстинктом.

Она сказала, глядя ему в глаза:

— Я поняла. Спасибо.

Это слово — «спасибо» — она выучила у Изольды утром, вместе с «нет» и «вода». Три слова. Минимальный набор для выживания в чужом мире. «Нет» — чтобы отказываться от того, что может убить. «Вода» — чтобы не умереть от жажды. «Спасибо» — чтобы не умереть от одиночества, потому что благодарность — это мост, а мосты нужны, даже если ты не знаешь, куда они ведут.

Адриан моргнул. Он не ожидал благодарности. Он ожидал слёз, криков, молчания, проклятий — всего, что обычно получал от людей, которым говорил, что они не могут уйти. Но не «спасибо». Не от женщины в странных штанах, сидящей в его допросной комнате, с треснутыми очками на носу и запахом чернил в волосах.

Он отвернулся, чтобы она не видела, как дёрнулась мышца на его скуле — единственное, что выдавало его замешательство, — и сказал Изольде, не оборачиваясь:

— Дайте ей комнату. Не камеру — комнату. С окном, с одеялом, с едой, которая не пахнет плесенью. И дайте ей книги — если она из мира, где сжигают картонных королей, ей, наверное, не хватает чтения.

Изольда подняла бровь.

— Ты только что сказал «дайте ей книги»? Ты? Человек, который считает, что книги — это роскошь, а не необходимость?

— Я сказал «дайте ей книги», чтобы она не сошла с ума и не начала разговаривать с крысами громче, чем сейчас, — отрезал Адриан. — Это прагматизм, а не щедрость. Не путайте.

— Разумеется, милорд, — сказала Изольда с интонацией, которая ясно давала понять, что она путает, и будет путать, и не собирается останавливаться.

Кассьен, стоявший у двери, подмигнул Еве и сказал что-то на корвальском, чего она не поняла, но по тону это было что-то вроде «добро пожаловать в сумасшедший дом, тут весело, не считая теней и проклятий».

Комнату ей дали к вечеру. Маленькую, на третьем этаже, с узким окном, выходящим на внутренний двор, с каменным полом, но с настоящей кроватью — деревянной, с тюфяком, набитым соломой, которая пахла уже не плесенью, а просто соломой, и это было таким роскошеством после трёх дней на мокром камне, что Ева села на край кровати и почувствовала, как к горлу подступает ком, который она глотала три дня.

Она не заплакала. Она не плакала почти никогда — не потому, что была сильной, а потому, что слёзы размывают чернила, а она привыкла работать с чернилами, и привычка стала рефлексом, а рефлекс — характером. Но ком в горле был настоящим, и она позволила ему побыть там, не гоня его, не давя, не делая вид, что его нет.

На подоконнике лежала стопка книг — толстых, в кожаных переплётах, с пожелтевшими страницами и алхимическими символами на корешках. Изольда принесла их сама, вместе с миской горячего супа и одеялом, которое пахло травами — розмарином и полынью, — и сказала жестами: «Читай. Ешь. Спи. Завтра начнём учить язык».

Ева кивнула. Изольда ушла. Дверь закрылась — не на замок, а просто на щеколду, и это было ещё одним маленьким чудом, потому что щеколда означала доверие, а доверие в чужом мире, после трёх дней в камере, было дороже, чем все книги на подоконнике вместе взятые.

Ева съела суп. Он был горячим, густым, с кусками мяса и корнеплодов, которых она не знала, но которые были вкуснее всего, что она ела в Москве за последний год, и от этого стало ещё тоскливее, потому что вкусная еда в чужом мире — это как тёплое одеяло в чужом доме: оно греет, но напоминает, что ты не дома.

Потом она достала пергамент и карандаш. Добавила три штриха к первому — итого четыре. Написала:

«День 4. Комната. Кровать. Суп. Книги. Крыса осталась в камере, я скучаю. Три слова: нет, вода, спасибо. Он сказал "не ходи за стены, там тени". У него серые глаза и трещина в голосе. Я думаю, он тоже сломан. Вопрос — можно ли его починить».

Она перечитала последнюю строчку и нахмурилась. Откуда это взялось? Она не знала этого человека. Она видела его дважды — в камере и в допросной, — и оба раза он был жёсток, холоден и непроницаем, как стены его крепости. Но она видела и другое — усталость в его глазах, седину у висков, которая не соответствовала его возрасту, то, как он прижал левую руку к груди, когда думал, что никто не смотрит, и то, как дёрнулась мышца на его скуле, когда она сказала «спасибо».

Реставратор видит трещины. Это профессиональная деформация — ты смотришь на вещь и первым делом замечаешь, где она сломана, где потёртость, где надлом, где клей, которым кто-то пытался склеить разбитое и не преуспел. Ева смотрела на людей так же, как на книги, и в Адриане де ла Верне трещин было больше, чем в любом кодексе, который она когда-либо реставрировала.

Она провела пальцем по стене рядом с кроватью. Камень был старый, пористый, с сетью трещин, расходящихся от угла окна, как лучи от звезды. Ева машинально оценила глубину и направление — привычка, сработавшая раньше мысли, — и отметила, что трещины старые, неопасные, но если не заделать их до зимы, влага сделает своё дело, и камень начнёт крошиться.

Всё, что можно починить, — уже не сломано до конца.

Она убрала руку от стены, легла на кровать, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. За окном выл ветер. Где-то далеко, за стенами крепости, за горами, за Пустошами, шумело море, которого она ещё не видела и не знала, что когда-нибудь увидит, — и не знала, что это море станет последним, о чём она подумает перед смертью.

Но это будет потом.

А пока был день четвёртый. И комната с окном. И запах розмарина в одеяле. И три слова на чужом языке, которые она повторяла в темноте, как молитву: «Нет. Вода. Спасибо».

И где-то в башне на другом конце крепости Адриан де ла Верн сидел один, прижимая левую руку к груди, и чувствовал, как в его сердце шевелится зима, и не знал, что через двести сорок три дня эта зима отступит — ненадолго, ненадёжно, но достаточно, чтобы он впервые за три года поверил, что весна возможна.

А потом — чтобы весна кончилась.

Факел в коридоре мигнул. Ночь в Гримвальде продолжалась.

Глава 3

Отравленная вода

На пятое утро Ева проснулась от криков.

Не тех криков, к которым она уже начала привыкать, — лязга оружия на плацу, ругани сержантов, хриплых команд, разносившихся по крепости с рассветом, как петушиное пение, если бы петухи были вооружены алебардами и страдали хроническим недосыпом. Нет. Эти крики были другими — тонкими, рваными, пронзительными, как звук рвущейся ткани, и в них не было ни злости, ни приказа, а был только страх, чистый и животный, от которого у Евы мгновенно встали дыбом волосы на затылке.

Она вскочила с кровати, накинула свитер — ночи в Гримвальде были такими, что даже в середине лета зубам хотелось стучать, как кастаньеты, — и распахнула дверь.

Коридор третьего этажа, ещё минуту назад пустой и тихий, превратился в ад. Солдаты бежали во всех направлениях, сталкиваясь, спотыкаясь, крича на корвальском так быстро, что даже Изольда, наверное, не успела бы перевести. Один из них — молодой, не старше восемнадцати, с лицом, покрытым потом и чем-то зеленоватым, — упал прямо перед дверью Евы, скрючился, обхватив живот, и его вырвало на каменный пол. Рвота была тёмной, почти чёрной, с запахом, от которого Еву качнуло назад, как от удара.

— Не трогай его! — крикнул кто-то сверху, и Ева, повинуясь инстинкту, а не разуму, отпрыгнула к стене.

Мимо пробежал Кассьен — без плаща, с расстёгнутым воротом, с тремя пальцами левой руки, сжатыми в кулак, и с выражением лица, которое Ева ещё не видела на его вечно ухмыляющейся физиономии: растерянность. Чистая, неподдельная, детская растерянность, которая не шла ему так же, как улыбка, и от этого была ещё страшнее.

— Что случилось? — крикнула Ева, забыв, что он её не поймёт.

Кассьен, к чести его, не стал тратить время на объяснения человеку, который не знает языка. Он схватил её за руку — крепко, но не грубо, — и потащил за собой вниз по лестнице, через двор, к колодцу, вокруг которого уже собралась толпа.

Колодец стоял посреди внутреннего двора — каменный круг, два метра в диаметре, с деревянным воротом и верёвкой, к которой было привязано ведро. Вокруг него лежали люди. Десять, пятнадцать, двадцать — Ева не успела сосчитать, потому что её взгляд зацепился за детали, которые мозг реставратора фиксировал быстрее, чем сознание успевало их осмыслить: синюшные губы, судороги в конечностях, пена у рта, расширенные зрачки, рвота, запах — горький, минеральный, похожий на запах негашёной извести, смешанной с чем-то металлическим.

Не органика, — подумала Ева, и мысль эта прозвучала в её голове с холодной, профессиональной чёткостью, отрезавшей панику, как скальпель отрезает гнилую кожу от переплёта. Не чума, не дизентерия, не холера. Минеральный яд. Щелочная реакция. Что-то неорганическое.

Изольда уже была у колодца. Она стояла на коленях рядом с одним из солдат — пожилым, с седыми усами, который хрипел, вцепившись в землю пальцами, — и пыталась влить ему в рот какой-то отвар из фляги. Солдат выплёвывал отвар, и его тело дёргалось в конвульсиях, как у марионетки, у которой дёргают нитки вразнобой.

Изольда подняла голову и увидела Еву. В её карих глазах, обычно тёплых и хитрых, был ужас — не за себя, а за этих людей, за своих солдат, за гарнизон, который она лечила уже двадцать лет и который умирал у неё на руках, потому что её запасы противоядий истощены, а яд — неизвестен, и она, целительница, алхимик, бывшая послушница ордена Трёх Пламён, не знала, что делать, и это незнание было для неё страшнее любой тени из Пустошей.

Она посмотрела на Еву и показала жест, который не требовал перевода: «Помоги».

Ева не раздумывала. Она опустилась на колени рядом с Изольдой, отодвинула флягу с отваром — тот пах травами, мятой и чем-то вяжущим, и Ева мгновенно поняла, что это не поможет, потому что травы не нейтрализуют минеральный яд, — и наклонилась к ведру, стоявшему у колодца.

Вода в ведре была мутной, с сероватым оттенком, который не должен был быть у чистой колодезной воды. Ева поднесла ведро к носу и понюхала — осторожно, короткими вдохами, как учат на курсе химического анализа в реставрационных мастерских. Запах подтвердил догадку: известь, мышьяк, щёлочь. Классическая алхимическая диверсия — грубая, но эффективная, как удар дубиной по голове. Кто-то бросил в колодец реагент, который превратил питьевую воду в яд, и яд этот действовал быстро, потому что солдаты пили воду с утра, и прошло уже два-три часа, и за это время щёлочь разъела стенки желудков, а мышьяк начал делать своё чёрное дело в крови.

Ева встала и начала показывать Изольде жесты — те самые алхимические жесты, которые она учила три дня, коряво, с ошибками, но достаточно понятно, чтобы Изольда, чьи глаза расширились от удивления, поняла главное.

«Кислота. Нужна кислота. Уксус. Лимон. Что-то кислое».

Изольда моргнула. Потом кивнула — резко, однократно, как солдат, получивший приказ. Она поняла логику: щёлочь нейтрализуется кислотой. Это был базовый закон алхимии, Закон Эквивалентности в его простейшем проявлении — одно вещество гасит другое, как огонь гасит воду, и наоборот. Но Изольда не додумалась до этого, потому что она была целительницей, а не химиком, и её первая реакция на отравление была — травы, отвары, молитвы, а не расчёты кислотности.

Ева показала второй жест: «Уголь. Древесный. Измельчить». Уголь — адсорбент, он впитает мышьяк, свяжет его, не даст всосаться в кровь. Это Ева знала из курса реставрации: активированный уголь использовали для очистки чернил от примесей ещё в XV веке, и принцип не изменился ни в одном мире, где существует химия.

Третий жест: «Кипятить. Всю воду. Кипятить».

Изольда повернулась к Кассьену, который стоял рядом, бледный, сжимая свой длинный нож так, что костяшки побелели, и закричала на корвальском — быстро, жёстко, тоном, который не допускал возражений. Кассьен моргнул, потом кивнул и бросился к солдатам, крича команды, от которых гарнизон, до того метавшийся в панике, вдруг собрался в кучу, как стадо, услышавшее голос пастуха.

А Ева побежала в лабораторию.

Алхимическая лаборатория Гримвальда помещалась в подвале восточной башни и выглядела так, как должна выглядеть лаборатория в крепости на краю мира: тесная, закопчённая, заставленная колбами, ретортами, сушилками для трав и ящиками с минералами, пахнущая серой, уксусом и чем-то сладковато-гнилостным, что Ева предпочла не идентифицировать. На стенах висели таблицы алхимических символов — Соль, Ртуть, Сера, — нарисованные углём на пергаменте, и Ева, пробегая мимо, отметила, что система совпадает с той, которую она видела в трактатах Изольды: три первичные субстанции, три цвета, три состояния материи. Универсальная алхимия, работающая в любом мире, где есть материя и энергия.

Она нашла уксус — три больших бочки в углу, пахнущих так, что слезились глаза. Нашла древесный уголь — мешок у печи, чёрный, пыльный, идеальный. Нашла ступку и пестик. Нашла котёл — медный, зелёный от патины, но целый. Нашла воду — чистую, из запаса, который Изольда хранила в закрытых кувшинах для своих составов.

И начала работать.

Кассьен влетел в лабораторию через пять минут, волоча за собой двух солдат, которые несли бочку уксуса. Ева жестами показала им, что делать: дробить уголь в ступке, смешивать с уксусом, разбавлять чистой водой, кипятить. Солдаты смотрели на неё с недоумением — кто эта чужестранка в странных штанах, которая командует в лаборатории Изольды, как генерал на поле боя? — но Кассьен рявкнул что-то, и они подчинились, потому что Кассьен, при всей своей ухмылке, умел рявкать так, что стены дрожали.