Никогда больше не будет весны

Адриан узнал через неделю.

Разумеется, он узнал. Адриан де ла Верн не был глупым человеком — он был лордом-маршалом, стратегом, командиром, который выигрывал битвы не силой, а умом, и который замечал детали не хуже Евы, хотя и в другой области. Он заметил, что Кассьен ведёт себя подозрительно — прячет глаза, исчезает по утрам, пахнет лабораторией, хотя в лаборатории не был со времён своего неудачного эксперимента с порохом, закончившегося выгоревшими бровями и двухнедельным нарядом на чистку конюшен. Он заметил, что Ева проводит в лаборатории больше времени, чем в своей комнате, и что под её глазами залегли тени, которых не было месяц назад, и что она прячет руки в рукава, даже когда в лаборатории жарко. И он заметил — самое главное — что после приступов, которые раньше оставляли его полумёртвым на сутки, он теперь приходит в себя за час, и что чёрные прожилки на его груди перестали расползаться, и что его сердце бьётся ровнее, чем за последние два года.

Он не был благодарен. Он был в ярости.

Сцена произошла в лаборатории, вечером, когда Ева была одна и работала над новой порцией состава, и дверь распахнулась с такой силой, что колба на столе подпрыгнула и чуть не разбилась.

Адриан стоял в проёме, и его лицо было таким, что Ева, видавшая его в ночь приступа, в ночь отравления колодца и в ночь, когда тени прорвались через северные ворота, — испугалась. Не его гнева — гнев она видела и раньше, — а его страха. Потому что за яростью в его серых глазах был страх — тот самый, животный, иррациональный страх человека, который понял, что кто-то проник за его стены, за его перчатки, за его молчание, и увидел то, что он прятал три года, и пытается это починить, и от этого хочется не благодарить, а кричать, потому что починка означает надежду, а надежда — это самое страшное, что может случиться с человеком, который давно решил, что он мёртв.

— Что вы делаете? — спросил он, и голос его был тихим, как перед бурей, и от этой тишины у Евы встали дыбом волосы на затылке.

Ева не стала врать. Врать Адриану было бесполезно — он читал ложь, как она читала палимпсесты, видя старый текст под новым.

— Лечу вас, — сказала она, не поднимая глаз от колбы. — Точнее, замедляю кристаллизацию. Ваш состав крови перенасыщен пепельными солями, которые вытесняют Ртуть и превращают ваше сердце в камень. Мой состав связывает соли и не даёт им расти. Это не излечение. Это отсрочка. Семь-десять лет, если повезёт.

Адриан вошёл в лабораторию, закрыл дверь за собой и подошёл к столу. Его движения были медленными, контролируемыми, как движения человека, который боится, что если он двинется быстрее, то разнесёт всё вокруг, — и Ева отметила про себя, что его левая рука сжата в кулак, и перчатка скрипит, и костяшки побелели.

— Я сказал вам не лечить меня, — сказал он, и каждое слово падало на каменный пол, как капля свинца.

— Сказали.

— Я сказал, что убью вас, если вы попробуете.

— Сказали. Но не убили. Значит, угроза была риторической.

— Не испытывайте моё терпение, мэтресс.

— Не испытываю. Я испытываю состав. И он работает. — Ева наконец подняла глаза и посмотрела на него — прямо, спокойно, с той упрямой ясностью, которая бесила его больше, чем дерзость, больше, чем неповиновение, больше, чем всё, что он когда-либо встречал в людях. — Ваши приступы стали слабее. Прожилки перестали расползаться. Пульс выровнялся. Вы это чувствуете. Не отрицайте.

Адриан ударил кулаком по столу.

Колба подпрыгнула и разбилась. Ртутный раствор разлился по пергаменту, заливая схему проклятия, и Ева ахнула — не от страха, а от жалости к пергаменту, потому что она потратила на эту схему три ночи, и теперь она была испорчена, и это было обиднее, чем если бы Адриан ударил её.

— Вы не имеете права! — крикнул он, и в его голосе прорвалась та самая трещина, которую Ева слышала в башне, в ночь приступа, — трещина между лордом-маршалом и человеком, между стеной и тем, кто за ней прячется. — Вы не имеете права решать за меня! Вы не имеете права лезть в мою кровь, в моё тело, в моё проклятие, как лезут в чужую книгу, чтобы склеить страницы, которые не хотят быть склеенными! Я не книга, Ева! Я не ваш проект! Я не ваша трещина!

Ева встала. Она была ниже его на голову, и ей пришлось задрать подбородок, чтобы смотреть ему в глаза, и от этого она чувствовала себя ещё упрямее, чем обычно, потому что упрямство — это единственное оружие, которое работает, когда ты маленькая, чужая и безоружная.

— Вы правы, — сказала она, и её голос был тихим, но твёрдым, как сталь, закалённая в ледяной воде. — Вы не книга. Книги не кричат на реставраторов. Книги не угрожают убийством. Книги просто лежат и ждут, пока их починят, и не жалуются, что клей слишком горячий. Но вы — не книга, и вы — не стена, и вы — не Каменный Пёс, и я не собираюсь вас «чинить», как чинят мебель. Я собираюсь дать вам время. Десять лет. Десять лет, в течение которых ваше сердце будет биться, а не хрустеть, как лёд под сапогом. А что вы сделаете с этим временем — ваше дело. Умрёте на стене — умрёте. Проживёте до старости — проживёте. Но решение будет вашим, а не проклятия.

Адриан замер. Его кулак, занесённый для второго удара по столу, повис в воздухе. Его серые глаза расширились — не от гнева, а от удивления, от того странного, ошеломляющего удивления, которое охватывает человека, когда ему говорят правду, которую он не хочет слышать, но которая попадает точно в трещину, в самое больное место, в самую глубокую рану, и от этого хочется не кричать, а молчать, и не бить, а стоять, и не убегать, а остаться.

Молчание длилось десять секунд. Двадцать. Тридцать. Лампы в лаборатории шипели, ртуть на столе медленно стекала на пол, и запах серы смешивался с запахом чернил, который всё ещё держался в волосах Евы, несмотря на месяц в чужом мире, несмотря на уксус, несмотря на дым и пот и кровь.

Адриан опустил руку. Его кулак разжался. Перчатка скрипнула.

— Сколько это стоит? — спросил он тихо, и вопрос этот был не о деньгах, и Ева поняла это мгновенно.

— Что именно?

— Лечение. Состав. Отсрочка. Сколько это стоит вам?

Ева спрятала руки в рукава. Быстро, машинально, как прячут улику, но Адриан заметил — он замечал всё, проклятый стратег, — и его взгляд стал острым, как лезвие кинжала.

— Ева.

— Ничего, — сказала она, и это была ложь, и оба это знали.

— Не лгите мне. — Его голос стал ещё тише, и в этой тишине была не угроза, а просьба, и от этой просьбы у Евы сжалось горло. — Я вижу ваши руки. Я вижу тени под вашими глазами. Я вижу, что вы похудели. Я не идиот, мэтресс. Закон Эквивалентности — первый закон алхимии. Ничто не даётся даром. Сколько?

Ева молчала. Она смотрела на него — на его серые глаза, на шрам на скуле, на седину у висков, на чёрные прожилки, виднеющиеся из-под расстёгнутого ворота камзола, — и думала о том, что он прав, что Закон Эквивалентности неумолим, что каждая капля его исцеления стоит капли её жизни, и что она не может сказать ему об этом, потому что если она скажет, он запретит лечение, и тогда он умрёт через год, и тогда все её жертвы будут напрасны, и тогда она останется одна в чужом мире, без него, без дома, без пути назад, и от этой мысли ей стало так холодно, что она почувствовала, как зима из его сердца перекинулась в её собственное, как пламя перекидывается с одной свечи на другую.

— Достаточно, чтобы стоило, — сказала она наконец, и это была не ложь, но и не правда, а что-то среднее, что-то алхимическое, что-то, что существует между Солью и Ртутью, между правдой и милосердием, между жизнью и смертью. — И это не ваше дело. Это моё. Я реставратор. Я плачу за свою работу сама. Это профессиональный принцип.

Адриан смотрел на неё долго. Потом отвернулся, подошёл к двери, взялся за ручку и сказал, не оборачиваясь, голосом, в котором ярость уступила место чему-то другому — чему-то хрупкому, чему-то живому, чему-то, что Ева позже назовёт благодарностью, смешанной с ужасом:

— Вы упрямы, как горный мул.

— Спасибо, — сказала Ева. — Это комплимент в моём мире.

— В моём мире горных мулов сбрасывают со скалы за упрямство.

— Тогда хорошо, что мы не в горах.

Адриан не ответил. Дверь закрылась за ним, и его шаги затихли на лестнице, и Ева осталась одна в лаборатории, с разбитой колбой, с разлитой ртутью, с испорченной схемой и с руками, которые дрожали так, что она не могла сжать кулак.

Она села на стул, спрятала лицо в ладони и позволила себе тридцать секунд слабости — ровно тридцать, не больше, потому что реставраторы не тратят время на слёзы, а тратят его на клей. Потом она вытерла лицо рукавом, встала, взяла новую колбу и начала готовить состав заново.

Изольда пришла на следующий день.

Она вошла в лабораторию без стука — привилегия целительницы, которая лечит гарнизон двадцать лет и не считает нужным стучаться в двери, за которыми пахнет серой и упрямством, — и застала Еву за столом, окружённую пробирками, с седой прядью у виска, которой не было неделю назад, и с руками, которые она по-прежнему прятала в рукава.

Изольда не сказала ни слова о седине. Она не сказала ни слова о руках. Она села на стул напротив Евы, поставила трость рядом с собой, достала из кармана флягу с травяным чаем, отпила глоток и сказала, с той спокойной, убийственной прямотой, которая делала её страшнее любого лорда-маршала:

— Ты знаешь историю мэтра Серафима?

Ева подняла голову.

— Теневого Короля? Знаю. Кассьен рассказывал. Он был алхимиком, его жена умерла, он попытался её воскресить, нарушил Закон Необратимости, и всё пошло не так.