Его Пейто. Одержимая

Обнимаю в ответ, чувствую, как та пахнет теми же духами, что и год назад или кажется.

— Я не занят, — бросает Амадо, уже выходя из гостиной.

Сара бежит за ним, чуть не спотыкаясь о край ковра.

— Занят. Постоянно в кабинете.

— Астра.

Та пинает сзади — по-детски, не больно. Амадо фыркает, перехватывает Альваро поудобнее, и они скрываются за дверью.

Остаюсь стоять в гостиной. Смотрю на пустую дверь.

Мартин стоит у окна. Чувствую его взгляд. Поворачиваюсь. Прохожу мимо. Останавливаюсь у двери, оборачиваюсь.

Мартин просто кивает. Конечно, он знал. Амадо Баскес — второй из пяти мафиозных боссов Барселоны. Они в одной цепи, одни переговоры, одни интересы.

Сжимаю челюсть, чувствую, как желваки заходили под кожей. Кусаю губу — до боли, до металлического привкуса.

Чувствую запах Мартина.

— А почему она не знала, что я жива?

Голос выходит ровнее, чем я ожидала.

— Иначе бы Сара начала выносить мозги Амадо о том, чтобы я тебя выпустил. — Мартин говорит спокойно, без оправданий. — А ты мне на тот момент ничего и не рассказала.

Вспоминаю. Четыре месяца молчания.

Я лежала на койке в подвале, смотрела в потолок, пересчитывала трещины, отворачивалась к стене, когда спускался. Отгрызалась. Язвила. И ни слова о Саморано, о портах, о клубах, о картах.

Молча выхожу из гостиной. Иду к лестнице, ступени встречают глухим стуком. Второй этаж, коридор, моя комната.

Захожу, закрываю дверь. Не прислоняюсь, не падаю на кровать. Стою посреди комнаты, смотрю на подушку.

— Четыре месяца…

Пальцы сжимаются, разжимаются. Вспоминаю каждое появление в подвале. Свет из коридора падает на бетонный пол, его силуэт в дверях, голос: «Камила, поговорим». И мой ответ — всегда «иди к черту».

Подхожу к окну. Смотрю, как отъезжают машины Амадо.

Мартин не убил меня, когда мог. Не отдал, когда другие на его месте давно бы перерезали горло пленнице, которая полгода не говорит ни слова.

Закрываю глаза. Вижу его лицо в дверях подвала. Открываю глаза. Смотрю на свою руку — на подушечки пальцев, которыми гладила Альваро. Потом на подушку.

Иду к кровати. Сажусь. Вытаскиваю из-под подушки серую ткань, сжимаю в кулаке.

Глава 5

Шла по коридору. Дверь в кладовку была открыта — приоткрыта, щель в ладонь, будто забыли закрыть. Остановилась, заглянула внутрь.

Веревки на крючках, мотки, тонкие и толстые. Палки какие-то, деревянные, гладкие. Скотч — широкий, серый, на отдельной полке. Все разложено аккуратно.

Знаешь, что делать с ними? У тебя же уже мысль созрела… Хочешь его подчинить? Хочешь отомстить за год подвала?

— Замолчи…

Камила, возьми веревки… свяжи его…

Рука тянется сама. Пальцы выбирают веревку, которая лежит в самом низу — толстую, плетеную, белесую. На ощупь жесткая, но не колючая.

Возьми скотч, Камила…

Взяла скотч. Широкий рулон, тяжелый, край чуть отклеился. Прижимаю к груди, оглядываюсь на коридор — пусто.

Побежала к себе. Шаги глухие, сердце дрожит, веревка прижата локтем, скотч — подмышкой. Забегаю в комнату, закрываю дверь ногой, прислоняюсь спиной, тяжело дышу.

Бросила все на пол. Сажусь рядом, смотрю на веревку, на скотч.

Только представь… Он лежит на этой кровати, связанный… В твоей власти.

Колени плотно, бедра вместе, будто это может остановить то, что творится в голове.

Какая ты пошлая, Камила.

Рука заталкивает веревку и скотч под кровать. Глубоко, в самый угол, чтобы не было видно, даже если наклониться.

Дверь открывается без стука. Я выпрямляюсь, сажусь на край кровати, складываю руки на коленях — нормально, спокойно, как будто ничего не случилось.

Мартин останавливается в дверях, смотрит на меня. Проверяет комнату взглядом — быстро, профессионально.

— Собирайся.

— Куда?

— Пора посмотреть, не потеряла ли ты форму.

— Зачем?

Плевать, зачем. Хочу с ним. Куда угодно, хоть на стрельбище, хоть в подвал обратно, лишь бы рядом.

— Потому что скоро будет вечер. Посмотришь на людей. Может, увидишь знакомые лица.

Встала. Хочет использовать меня как агента. Это должно бесить. Но внутри — только пульс быстрее, только сухость во рту.

— На случай опасности, чтобы могла дать отпор, — добавил. — Поэтомусоберись, возьми шорты и топик, и выходи на улицу.

Разворачивается. Дверь оставляет открытой. Стояла, смотрела на пустой проем. Потом медленно перевела взгляд на кровать, под которую только что спрятала веревку.

— Шорты и топик, — повторила вслух. — Да, босс.

***

Несколько человек занимаются — груша, штанга, лапы. Завидев Мартина, кивают, коротко, без лишнего. Он идет в майке и шортах, и я наконец-то могу вдоволь потрахать его глазами.

Уже «потрахать», Камила? Какая же ты…

— Мне бы размяться, — перебиваю голос в голове, пока он не разошелся. — Только физический осмотр? Или еще оружие?

Мартин поворачивается ко мне. Майка сидит на нем так, что вижу плечи, ключицы, край татуировки, выглядывающей из-за ткани на левом плече. Шорты ниже колена, но когда движется, думаю о том, что под ними.

— Разминайся. Потом посмотрим.

Отходит к скамье, садится, берет бутылку воды. Будет смотреть.

Выхожу на центр мата. Чувствую взгляды остальных — двое парней замедлились, поглядывают.

Плевать.

Начинаю с шеи. Медленно, наклоняю голову, чувствую, как хрустят позвонки. Потом плечи, руки, тянусь вверх, прогибаю спину. Топик задирается, открывая полосу живота. Я не поправляю.

Мартин пьет воду. Наблюдает.

Перехожу к ногам. Ставлю широко, тянусь к полу — ладони ложатся ровно, гнусь легко, тело помнит. Выпрямляюсь, делаю выпад, прогибаюсь в спине, чувствую, как напрягаются мышцы бедер. Шорты короткие, и я знаю, что он видит.

Поворачиваюсь к нему лицом. Делаю глубокий присед, медленно поднимаюсь, смотрю прямо на него.

Ставит бутылку. Сцепил руки на коленях.

— Достаточно. Иди сюда.

Останавливаюсь в шаге. Чувствую взгляд — на лице, на шее, на том, как топик прилип к груди.

— Будешь проверять реакцию?

— Буду.

Теперь мы друг напротив друга. Мартин выше, шире в плечах, и чувствую это каждой клеткой — тепло, дыхание, напряжение, которое висит между нами.

— На ринг, — переводит взгляд в сторону, где стоит боксерский ринг в углу зала, и идет туда.

Рука дергается сама — пальцы почти касаются его спины, проводят по воздуху там, где должна быть ткань майки. Бью себя по ноге, чтобы остановиться. Мартин косится на меня. Улыбаюсь — широко, нагло, не прячу.

Залезаем на ринг. Канаты пружинят под руками, настил упругий, пахнет резиной и чужим потом. Мартин встает в центре, ноги на ширине плеч, руки опущены. Расслабленный. Слишком расслабленный для человека, который собирается проверять мою форму.

— Нападай.

Рывок, шаг вперед, корпус низко — удар в корпус. Мартин уходит, легко, плавно, даже не напрягаясь. Ладонь скользит по его ребрам, не встречая цели.

Разворачиваюсь, бью ногой — низко, в бедро, чтобы сбить равновесие.

Мартин принимает удар на ногу, даже не качнулся.

Ближний бой.

Вхожу в клинч, слишком близко, чтобы он мог ударить, — грудь к груди, лицо у его шеи. Пахнет парфюмом, кожей. Руки ложатся мне на плечи — не толкают, просто держат.

— Дерешься, как пьяная.

— Я трезвая, — выдыхаю в ключицу.

Рывком выхожу из клинча, бью локтем — он блокирует предплечьем, и чувствую кость через руку. Больно.

Меняю ногу, ухожу в сторону, захожу за спину. Пытаюсь захватить руку — тот разворачивается, перехватывает запястье, крутит, и оказываюсь прижата спиной к груди. Рука заведена за спину, вторая прижата ладонью к животу.

Дышу тяжело. Он — ровно.

Это бесит.

Это заводит.

Поднимаю ногу, бью по бедцу — резко, без предупреждения. Мартин отталкивает, но уже ринулась снова, бью по той же ноге, делаю подсечку. Мартин теряет равновесие и мы падаем.

Настил глухо принимает его спину. Я сверху.

Дыхание рваное. Сижу на нем верхом, бедра сжимают талию, ладони упираются в мат по бокам от его головы. Волосы упали на лицо.

Представь, что он в веревках на кровати…

Картинка перед глазами — такая яркая, что кровь приливает к щекам, к шее, ниже.

Мартин смотрит снизу вверх. Взгляд спокойный, только зрачки расширены.

— Вставать собираешься?

— Нет, — качаю головой. Улыбнулась.

Мартин переворачивается — резко, рывком, но обхватываю ногами крепче, прижимаюсь бедрам. Замирает. Вижу, как дернулись брови — хотел нахмуриться, но лицо осталось спокойным.

— Камила…

Облизываю губы. Улыбаюсь в лицо. Пытается убрать ноги — руки ложатся мне на бедра, пальцы впиваются. Сжимаю сильнее, чувствую ладони, горячие даже через ткань шорт.

Мартин щипает меня — коротко, больно, по внутренней стороне бедра. Рефлекторно дергаюсь, ноги разжимаются, он отталкивает и откатывается в сторону.

Остаюсь на мате. Лежу на спине, смотрю в потолок, дышу ртом. Мартин поднимается. Стоит надо мной, заслоняет свет.

— Вставай, — говорит. Голос низкий, с хрипотцой. — Разминка окончена.

Протягивает руку. Берусь. Он тянет — рывком, ставит на ноги.

— Оружие. Идем.

Разворачивается. Провожу языком по губам.

***

Заходим в тир. Оружие разложено на длинном столе — автоматы, пистолеты, ножи в открытых кейсах. Впереди мишени, бумажные силуэты на рельсах, ждут. Глаза загораются.

Провожу пальцами по холодному металлу, по прикладам, по лезвиям.

Беру наушники, надеваю на голову — мир сжимается до глухого ритма собственного сердца. Беру пистолет. Знакомый вес, удобная рукоятка. Проверяю магазин, досылаю патрон, передергиваю затвор. Встаю в стойку.

Начинаю стрелять.

Первый выстрел — в грудь. Второй — в голову. Третий, четвертый, пятый — центр, центр, центр. Кровь бурлит, пальцы помнят, тело помнит. Год в подвале не стер то, что вбивали с детства.

Пистолет уходит на стол. Беру автомат. Тяжелее, длиннее, привыкаю за секунду. Очередь — короткая, контролируемая. Мишень дробит в центре, бумажные края мотаются.

Затем резко разворачиваюсь к Мартину. Навожу ствол ему в грудь.

Тот стоит спокойно. На голове наушники, глаза смотрят на меня сквозь тишину.

Улыбаюсь. Убираю автомат на стол. Снимаю наушники, вешаю на шею. Перевожу взгляд на мишени — силуэты изрешечены, центр выбит почти полностью.

— Ну как?

— Сносно, — отвечает сухо. Снимает наушники, подходит ближе к мишеням, разглядывает. Оборачивается, смотрит на стол, на следы пальцев на оружии, на меня.

Встаю так, что между нами ничего нет.

— Даже не поцелуешь? — спрашиваю, смотрю на губы. Потом в глаза. Потом на всего него, на то, как стоит, как дышит, как майка облегает грудь. — Награда. Стимул. Я буду очень хорошей.

Мартин смотрит на меня. Лицо не читается. В глазах — то ли лед, то ли пламя подо льдом.

— Хорошей для кого?

Сердце скулит, как загнанный зверь, колотится о ребра. Делает шаг — всего один, и теперь в полуметре.

— Тебе нужен стимул, Камила?

Ноздри раздуваются, воздух рваный, горячий. Хочу наброситься на него — уже делаю шаг, пальцы сжимаются в кулаки, чтобы не схватить за майку, не притянуть к себе, не вжаться всем телом.

— Хорошим не нужен стимул, — отчеканивает, отступает назад, и пространство между нами становится холодным, пустым, невозможным. — Пошли. Надо поужинать.

Разворачивается. Идет к выходу из тира. Руки в карманах шорт, плечи расслаблены, шаг ровный. Как будто ничего не произошло. Как будто он не стоял в полуметре, не смотрел на губы, не дышал тем же воздухом, что и я.

— Мартин, — зову.

Останавливается. Подхожу вплотную.

— Я буду хорошей, — говорю тихо. — Но стимул все равно нужен.

Медленно поворачивает голову.

— Посмотрим.

— Посмотрим, — повторяю шепотом. Усмехаюсь.

Иду за ним. Быстро, чтобы догнать. Поравнялась, иду плечом к плечу.

— Я хочу пасту, — говорю. — С морепродуктами.

— Закажешь.

Смотрю вперед, но краем глаза вижу его руку, болтающуюся вдоль тела. Сжимаю свою в кулак, чтобы не взять за пальцы.

***

Вытираю губы салфеткой после пасты с морепродуктами. Допиваю вино — последний глоток, теплый, терпкий. Мартин уже доел, сидит напротив, откинувшись на спинку стула. В пальцах сигарета. Не знаю, как разрешили курить в ресторане, хотя кто запретит.

— Почему ты такой молчаливый? — спрашиваю, отодвигаю бокал, поправляю волосы, чтобы занять руки. — Я думала, мафиозные боссы хоть и серьезные, но разговорчивые.

— О чем нам с тобой разговаривать?

— О нас.

Выпускает дым в сторону. Сигарета тлеет между пальцами.

— Камила, о каких «нас»? Никаких «нас» нет.

— Ты просто не хочешь этого признавать, — шепчу, смотря в глаза. Что у него в голове? Что он думает, когда смотрит на меня, когда стоит в полуметре, когда дышит так же тяжело, как я? Хочу его обнять, прижать к себе, вдохнуть этот запах, который уже въелся в легкие.

Мартин вздыхает тяжело. Проводит рукой по лицу — от лба до подбородка, будто стирает усталость, которая не стирается.

— Ты мог бы меня поцеловать, и я бы отстала от тебя… на время.

Тушит сигарету. Встает.

— Поехали.

Поднимаюсь следом, поправляю топик, который за тренировку уже не сидит так идеально. Иду за ним через зал ресторана, мимо официантов, мимо столиков, где люди провожают нас взглядами.

Смотрю на руку. Расслаблена, болтается вдоль тела. Смотрю на свою. Отделяю мизинец — предательский палец, который тянется к нему.

Так делал опекун со мной маленькой. Шли по улице, хватала за мизинец, а он держал в ответ.

Удерживаю себя. Сжимаю пальцы в кулак.

Мартин открывает дверь машины. Забираюсь внутрь, обходит, садится за руль. Заводит мотор. Смотрю на профиль в свете приборов. Перевожу взгляд в окно на огни Барселоны, но вижу только отражение Мартина в стекле.

Глава 6

Мартин отпивает кофе, ставит чашку на блюдце, убирает телефон в карман. Поднимаю голову.

— Что-то случилось? — спрашиваю, проглатывая кусок омлета, откладываю вилку.

— Мне просто интересно… — делает паузу, смотрит поверх чашки. — Ты даже не пытаешься сбежать.

Делаю глоток воды. Холодная, освежает. Знал бы он, почему я не убегаю. Знал бы, что лежит у меня под подушкой.

— А ты хочешь, чтобы я сбежала?

Мартин не отвечает.

— Только скажи, — понижаю голос до шепота, наклоняюсь чуть вперед. — И я побегу. Вдруг у тебя фетиши — играть в догонялки.

— Нет, — решает ответить. Голос ровный, скучный. — Мне неинтересно это.

Улыбаюсь обнажая зубы.

Ты собираешься его связывать, Камила? Представь просто: как он лежит, связанный, и ничего не может сделать.

Свожу ноги под столом. Низ живота тянет — сладко, тягуче, до дрожи в коленях. Сжимаю пальцами край стола, чтобы не выдать себя.

Мартин смотрит на руки. Переводит взгляд на лицо.

— Плохо?

Качаю головой вместо ответа. Мне очень хорошо, твою мать. Так хорошо, что хочется залезть на стол, перемахнуть через тарелки, сесть сверху и не вставать.

Мартин смотрит на запястье, сверяясь с часами. Металл блестит, ремешок кожаный, дорогой. Поправляет — привычное движение, отточенное до автоматизма.

— Ты вспомнила?

— Пока что нет.

Вздыхает долго, устало, как человек, который повторяет одно и то же в сотый раз и знает, что ответ не изменится.

— Вспоминай, Камила. Времени меньше, чем ты думаешь.

— Ты меня держишь только из-за информации? — наклоняю голову вбок. Волосы падают на плечо, касаются ключицы.

— Да.

Кусаю губу внутри. Слишком быстро. Слишком гладко. Если бы он думал хотя бы секунду — я бы поверила. А так — нет. Врешь, Мартин Кортес.

— Тогда зачем ты кормишь меня завтраками?

— Ты нужна живой и здоровой. Пока не расскажешь все.

— А потом? — улыбаюсь. — Убьешь?

Зеленые глаза — холодные.

— Потом решим.

— Получается, в конце могу ожидать смерть, если ты решишь,— выдыхаю без эмоций.

— Возможно.

— Можешь отвечать нормально?

— Я нормально отвечаю.

Вздыхаю и откидываюсь на спинку стула. В окно видно, как охранники ходят по территории особняка — ровными парами, без лишних движений.

— Мог бы ответить более развернуто, — говорю. — Когда будет вечер?

— Через пару дней.

— То есть ты ведешь меня туда как наживку и одновременно как ангела-телохранителя.

— Да.

Провожу языком по зубам, брови сами сводятся в гримасу. Раздражение копится в желудке.

Свяжи его, Камила. Подчини себе…

— Между нами разговоры могут быть только о мафии? — Голос выходит тише.

Мартин поворачивает голову от окна. Делает глоток кофе, потом ставит кружку на стол .

— У тебя есть идеи для разговора?

Киваю. Пальцы крутят край скатерти.

— Какие?

— Допустим… когда последний раз отдыхал. Прям отдыхал от поста босса. Ездил там куда-то.

Мартин задумывается. Смотрит в сторону, на шторы, на полосу света на полу. Вижу, как перебирает в голове месяцы, годы.

— Лет пять назад. Был в Италии две недели.

— И все? — смешок выходит из горла. — Теперь понятно, почему ты такой зажатый. Убиваешь себя работой. Тебе бы отдохнуть, Мартин.

— Я не устал.

— Отдых нужен не только для того, чтобы снять усталость. Не обязательно отдыхать именно тогда, когда устал.

— Можно устать и от отдыха.

— Смотря с кем отдыхать. — чувствую, как внутри закипает злость, пальцы сжимают край стола. — Вот со мной не устанешь.

— Я не буду с тобой отдыхать.

Глаза сужаются. В груди становится тесно, будто сдавили ребра.

— Почему? Я противна тебе?

— Ты не на курорте, Камила. — голос ровный, режущий. — Ты была пленницей год. И ею остаешься по сей день.

— Я не пленница.

Вижу, как дергается уголок губ, и это бесит.

— Не пленница? Я готов поспорить.

— Я больше не сижу в подвале, — выпаливаю быстро, голос срывается на высокую ноту. Легкие горят, хочется кричать. Хотела продолжить, но перебивает.

— Но ты не можешь уйти отсюда.

— Это не означает, что пленница. — смотрю прямо в глаза, губы дрожат. — Я хожу спокойно по дому. Разговариваю с тобой. Ем за одним столом. И помогаю тебе информацией.

Мартин вздыхает.

— Видишь. Между нами не может быть разговора. Ты слишком быстро заводишься. У тебя слишком много эмоций.

— Я не хочу быть ледышкой, как ты. Мне нравится быть красочной.

— Я не ледышка. Просто контролирую свои эмоции.

— При сексе тоже?

Слова входят, как пуля. Вижу, как замирает — даже дыхание останавливается. Мартин моргает, и в этом моргании читается растерянность, которую пытается спрятать.

— А… при чем тут секс? — брови приподнимаются, и это движение такое непривычное на лице, что почти улыбаюсь.

Камила, ты начинаешь поджигать солому…

— Просто спросила. Мне просто интересно… искажается ли твое лицо во время того, когда кончаешь, или оно и остается непроницаемым.

Шепчу. Под ребрами огонь.

— У тебя всегда не фильтруется язык, когда дело касается чужих границ? — выражение лица заставляет гадать.

— Нет… только с теми, у кого хочу это проверить, — отвечаю честно. Горло пересохло.

Мартин медленно встает. Стул скрипит по полу.

— Приляг спать, Камила. Сегодня ты сходишь с ума.

— Из-за тебя, Мартин, — встаю следом за ним. Край стола упирается мне в бедро, но не отодвигаюсь. — Эти мысли, этот голос не дают мне покоя.

Тот смотрит, бровь приподнята. Делаю шаг в его сторону, затем второй. Между нами меньше метра.

— Думаю, стоит вызвать тебе врача.

Смотрю в зеленые глаза, холодные, с красными капиллярами от недосыпа.

— Если можно излечить то, что внутри меня, я все равно бы не лечилась. У тебя классная задница, Кортес.

Мартин хотел закатить глаза — веко дернулось, но сдержался. Развернулся и пошел к выходу.

— Спасибо, что даешь посмотреть на нее еще раз, — говорю вслед.

Вышел из кухни.

Что же ты задумала, Камила?

Губы растягиваются в улыбку. Провожу пальцами по столешнице — там, где только что лежали его локти. Теплота сохранилась.

***

Рисовала на карте места, которые помнила. Саморано уже наверняка все поменяли, но старая информация все равно важна — если Мартин и остальные четыре босса узнают расположение старых точек, они смогут вычислить новые.

— А поцелуй будет? — спрашиваю, не отрываясь от карты. Обвожу красным один квартал. — Это стимул, помнишь?

— Камила, перестань.

— Так я тебе противна?

— Нет.

— Тогда почему не целуешь?

Мартин тяжело вздыхает — грудью, всем корпусом. Встает из-за стола, идет к бару, наливает себе виски. Янтарная жидкость плещется о стенки стакана.

— Игнорируешь.

— Ты слишком много говоришь. Нужно закрыть рот.

— Закрой рот поцелуем, — поднимаю голову от карты.

Мартин замирает с бокалом в руке, виски плещется на стенки. Смотрит на меня поверх карты. Взгляд тяжелый, прожигающий.

— Тебе не хватает чего-то?

Голос у него ровный, но замечаю, как пальцы сжимают стакан.

— Мужского тепла. Знаешь… после года в подвале хочется оказаться в хороших руках, чтобы забыться и почувствовать себя в безопасности.

Произношу это и чувствую, как внутри разливается жаркая волна стыда пополам с желанием. Живот снова тянет, пальцы холодеют.

— У меня нехорошие руки.

Улыбаюсь — наверное, слишком широко, потому что скулы начинают ныть.

— Ты уже примеряешь мои слова на себя. — кусаю губу, сердце ускоряется. — Неужели ты и правда…

— Твои слова были поставлены так, — обрывает меня. Голос жесткий, но в глазах мелькает растерянность, которую не может скрыть.

Встаю медленно. Ноги ватные.

— Дорисовала? — Мартин ставит стакан на стол, берет карту, складывает пополам. — Свободна.

Остаюсь стоять. Смотрю на лицо — скулы, линию челюсти, морщинку между бровями, которую не замечает. Опускаю взгляд на руки — пальцы сжимают край карты. Перед глазами всплывает картинка: как застегивал брюки.

— Камила, свободна.

Разворачиваюсь и выхожу из кабинета. Ступени лестницы встречают глухим стуком — поднимаюсь, не глядя по сторонам, только вперед, в коридор, к своей комнате.

Захожу. На секунду замираю, прислонившись лбом к холодному дереву.

Подхожу к кровати. Сажусь на край, запускаю руку под подушку — пальцы нащупывают мягкую ткань, достаю. Смотрю на серые боксеры с белой резинкой. Внутри горит — жарко, тяжело, до мурашек на руках. Между ног зудит так, что приходится сжать бедра.

Прикладываю трусы к промежности — ткань мягкая, почти ласковая. Дрожащими пальцами срываю с себя шорты вместе с бельем, отбрасываю в сторону.

Прижимаю боксеры к себе, вжимаю так сильно, как могу. Трусь — медленно, потом быстрее, чувствуя, как внутри нарастает волна, как тело выгибается навстречу собственным рукам. Губы прикушены до крови, дыхание рваное.

Закусываю большой палец, представляя, что это его рука. Пальцы работают на клиторе — быстро, жестко. Всхлип срывается с губ, не могу сдержать. Живот втягивается, мышцы каменеют, ноги напрягаются.

Спина потеет — футболка прилипает к позвоночнику. Ноги дрожат от напряжения, колени подгибаются.

Стон громкий вырывается из груди. Зарываю лицо в подушку, чтобы приглушить. Хватаю жадно воздух. Пальцы разжимаются, трусы падают на простыню.

Чувствуешь, Камила? Так ты могла бы кайфануть от Мартина… веревочки, скотч — и он лежит, связанный, беспомощный, полностью во власти.

Картинки вспыхивают перед глазами одна за другой: запястья прижаты к спинке кровати, грудь поднимается и опускается, взгляд — злой, растерянный, горячий. От этого низ живота снова скручивает тугим узлом.

Сжимаю простыню в кулаках, выгибаю спину, и стон вырывается сам — глухой, тягучий, полный того, чего нельзя говорить вслух.

***

Спускаюсь по лестнице. Слышу голоса охранников — они спорят у входа, но слов не разобрать. Вижу Эльдо — стоит у подножия лестницы, опершись плечом о перила. Замечает меня, машет рукой. Поднимаю свою и повторяю движение.

— Босс уехал, — говорит, когда подхожу ближе.

— Куда?

Эльдо оглядывается по сторонам — быстро, привычно. Затем наклоняется так близко, что чувствую запах жвачки.

— Явно к девушке какой-то, — шепчет с усмешкой.

Тело застывает. Смотрю на губы и не слышу слов — только читаю по движению.

Сердце сжимается злобно. Под ребрами разливается жар — не тот, сладкий и тягучий, а горький, едкий, как кислота.

— Все в порядке? — Эльдо изучает лицо, склоняет голову к плечу.

— Нет. Много у него девушек?

— Штучки две. Пару лет назад была одна.