Его Пейто. Одержимая

Мартин сжимает зубы — скулы ходят, желваки перекатываются под кожей. На секунду кажется, он сейчас развернется и уйдет, оставит меня здесь, в воде, дуру.

Потом лицо становится пустым.

Хватает выше локтя — пальцы впиваются, но не больно, просто надежно. Тащит к берегу. Упираюсь, специально, ноги волоку по песку, чтобы было тяжелее. Мартин перехватывает за талию — рука скользит, прижимает к себе, и дальше мы идем уже быстрее.

Чувствую спиной грудь. Твердую, горячую. Руки касаются живота, бедер. Сердце колотится об ребра так сильно, что, кажется, Мартин тоже это чувствует. Горло сохнет.

Останавливаемся у самого берега. Мартин отпускает меня резко, будто обжегся. Отступает на шаг.

— Иди, — говорит хрипло. — Тебя отведут в машину.

Стою, смотрю на него. Вода стекает с волос на лицо, с лица на футболку. Не двигаюсь.

— Иди, — повторяет тверже.

Медленно поворачиваюсь. Иду к парапету, где охранники с вещами Мартина смотрят на нас, как на цирковых артистов.

Подхожу. Все-таки оборачиваюсь — не могу удержаться. Мартин выходит из воды, идет к ним, не глядя. Забирает брюки, начинает натягивать, даже не вытираясь.

Поджимаю губы, смотрю. Мокрые волосы, капли стекают по шее на грудь, по плечам. Боксеры серого цвета облепили ноги так, что выделяют то, что я должна видеть всегда. Ноги напрягаются сами собой, колени чуть подгибаются. Поднимаю взгляд выше — живот, мышцы под мокрой кожей, потом грудь, ключицы, шея. Выше…

— Пошли, — обрывает охранник созерцание. Голос сухой, терпеливый, но с ноткой — мол, давай, насмотришься потом.

Не двигаюсь. Смотрю, как Мартин натягивает брюки на мокрое тело, как застегивает пуговицу, и почему-то этот бытовой жест сбивает больше, чем вид боксеров.

— Камила, — теперь голос охранника настойчивее. — В машину. Босс сам придет.

Перевожу взгляд на него. Потом снова на Мартина — тот уже надевает рубашку, не застегивая, просто накинул на плечи. На секунду взгляды встречаются.

Отворачиваюсь первой. Иду к машине. Ноги все еще ватные, но иду.

Живот тянет — не от голода, от того, что перед глазами до сих пор стоит картинка. Как он выходит из воды. Как серые боксеры облепили ноги. Как застегивал брюки — мокрыми пальцами, не глядя, просто привычное движение, от которого у меня пересохло во рту.

Кусаю губу. Чувствую вкус соли — то ли морской, то ли уже крови. Грудная клетка поднимается чаще. Дышать тяжело. Все горит. Лицо, шея, грудь, низ живота — пожар, который не могу потушить, потому что он не снаружи, а внутри.

Охранник открывает дверь машины. Забираюсь внутрь, пальцы дрожат, когда касаюсь ручки. Сажусь на заднее сиденье, прижимаюсь спиной к коже. Холодно, но внутри все равно жарко.

— Все нормально? — спрашивает охранник с переднего сиденья. Смотрит в зеркало заднего вида.

— Нормально, — выдавливаю. — Просто… перегрелась.

Хмыкает, но ничего не говорит.

Сжимаю колени вместе, сжимаю пальцы в кулаки, впиваюсь ногтями в ладони. Боль помогает.

Мартин идет к машине. Рубашка расстегнута, волосы мокрые, на лбу прилипла прядь. Садится рядом. Пахнет морем, потом и тем самым парфюмом, который я ненавижу за то, что нравится.

— Трогай.

Машина едет. А я сижу, смотрю в окно, и внутри горит.

Глава 3

Машина останавливается около дома. Выскакиваю первой. Иду быстро, почти бегом, только бы не смотреть на него, только бы не думать о том, что сейчас творится внутри.

— Камила, — раздается голос Мартина.

Замираю. Сердце порхает, и надеюсь, что в темноте не видно, как дрожат руки.

— Да?

Мартин смотрит. Остановился в трех шагах, руки в карманах брюк, рубашка расстегнута, на груди блестит вода в свете уличных фонарей.

Ты его заставила попотеть, Камила.

Да…

— Мне надо будет уехать, — говорит. Голос ровный, спокойный, как будто не лез в море. — Не делай глупостей.

Куда это он? Без меня?

Брови хмурятся — сама не замечаю, как это происходит. Всего на миллиметр.

— Не собиралась.

Мартин кивает. Проходит мимо меня — плечо почти касается моего, и я чувствую запах моря и его кожи. Иду за ним. Как привязанная. Смотрю на спину, на плечи, на то, как мокрая рубашка прилипла к лопаткам. Опускаю взгляд ниже.

Задница. Обтянутая тканью брюк, которые он застегивал мокрыми пальцами.

В глазах снова картинки. Как пуговица входит в петлю. Как он дергает молнию. Как вода стекает по животу.

Спотыкаюсь о ровном месте. Хватаюсь за перила, чтобы не упасть. Мартин не оборачивается.

— С тобой все в порядке?

— В полном, — отвечаю. Голос предательски звенит.— Просто год в подвале…

Открывает дверь. Пропускает вперед. Я прохожу мимо и чувствую взгляд на затылке.

Не оборачиваюсь. Потому что если обернусь, сделаю то, что уже не объяснишь ни усталостью, ни глупостью, ни годом в подвале.

Поднимаюсь по лестнице. Слышу, как идет следом. Останавливается у первой двери, я — у второй. Захожу в комнату. Закрываю дверь. Прислоняюсь лбом к холодному дереву.

Беру одежду и быстро иду в ванную. Нужно выбросить это все из головы, смыть с себя, забыть. Ноги дрожат.

Захожу, закрываю дверь на щеколду. Прислоняюсь спиной к двери на секунду. Слышу, как бьется сердце — в ушах, в висках, в кончиках пальцев.

Раздеваюсь. Захожу в душ. Включаю воду. Сначала ледяная — дыхание перехватывает, тело покрывается мурашками. Стою, жду, пока пойдет теплая. Смотрю, как песок смывается с ног, кружит по сливу.

Дышу.

Вода нагревается, пар заполняет кабину. Закрываю глаза, подставляю лицо под струю. Вода течет по волосам, по шее, по груди, по животу. Смывает соль, но не смывает то, что внутри.

Перед глазами снова Мартин. Как застегивает брюки. Как перехватывает за талию. Как дышит тяжело, когда стоим в воде.

Открываю глаза. Смотрю на свои руки. Дрожат.

Беру гель — пахнет кокосом, нейтрально, сладко. Намыливаю тело, жестко, будто тру грязь. Но грязь не снаружи.

Плечи постепенно опускаются. Жар в животе утихает, превращается в тупую, ноющую тяжесть.

Стою под водой, пока не начинает остывать. Выключаю. Стою минуту, слушая, как капли падают на кафель. Выхожу. Заворачиваюсь в полотенце. Смотрю на себя в зеркало — глаза блестят, щеки розовые, губы припухли от того, что их кусала.

— Успокойся, — говорю отражению.

***

Обхватила кружку ладонями — горячо, почти невыносимо, но не убираю руки. Мартин проходит мимо кухни. Вижу краем глаза, но поворачиваться не хочу.

Бежевый костюм-тройка с жилеткой, белая рубашка, застегнутая на все пуговицы. Волосы уложены, ни одной мокрой пряди, как будто того, что было на пляже, не случилось. От него доносится запах парфюма — сладкий. Вдыхаю жадно, даже не заметив, как повернула голову.

— Боже… — шепчу, провожу рукой по лицу, закрываю глаза на секунду.

Встаю быстро — кружка едва не падает, чай расплескивается на стол. Подхожу к окну, смотрю на улицу. Мартин выходит из дома, на ходу достает сигарету, прикуривает. Затягивается один раз, выбрасывает окурок в урну у ворот. Садится в машину. За ним трогается еще одна машина.

Смотрю, как выезжают за ворота, как хвост машины исчезает за поворотом. Остаюсь одна в его доме.

Зайди к нему в комнату, Камила.

Сердце замирает. Задерживаю дыхание, будто может услышать мысли из машины.

Зайди к нему в комнату.

— Заткнись, — шепчу, но ноги уже несут к выходу из кухни.

Прохожу коридор, поднимаюсь по лестнице. Пальцы скользят по перилам, ладонь влажная. На втором этаже останавливаюсь. Иду медленно. Каждый шаг отдается в ушах глухим стуком. Останавливаюсь перед дверью. Кладу ладонь на ручку. Металл холодный, гладкий.

Захожу в комнату. Она в светлых коричневых тонах — стены, мебель, плотные шторы на окнах. Кровать огромная, застелена идеально, ни складки. На тумбочке пусто, только бутылка воды и книга в твердом переплете. Все строго, чисто, без лишнего. Как он сам.

Подойди к его…

— Замолчи…

Подойди к гардеробной!

Смотрю на дверь в торце комнаты. Темное дерево, матовая ручка. Ноги идут сами, даже не сопротивляюсь. Отодвигаю дверь в сторону — скользит легко, бесшумно.

Я в его гардеробной.

Здесь просто пахнет им. Не парфюмом — им. Запах острее, глубже, без сладких ноток. Кожа, дерево, табак, сладость, отчего губы начинают дрожать, а в груди становится тесно.

Включаю свет — лампы загораются мягко, приглушенно. Закрываю за собой дверь. Гардеробная большая. Ряды пиджаков на плечиках, рубашки по цветам — белые, голубые, серые. На полках свернуты свитера. Обувь внизу, каждая пара в своем отделении. Все на своих местах, ни пылинки.

Провожу пальцами по рукаву пиджака. Ткань мягкая, дорогая. Подношу руку к лицу.

Закрываю глаза. Стою посреди вещей, в тишине, и чувствую, как все, что пыталась смыть в душе, возвращается — сильнее, горячее, невыносимее.

Открываю глаза. Передо мной полка с футболками. Простые, хлопковые, сложенные стопкой. Протягиваю руку. Останавливаюсь.

— Что ты делаешь, — шепчу.

Рука не убирается.

Глаза цепляются за отделение с нижним бельем. Закрываю рот рукой, будто это может остановить то, что происходит. Но вторая рука уже тянется к боксерам серого цвета с белой резинкой.

Пальцы касаются ткани. Она мягкая, тонкая, почти невесомая. Как в трансе подношу к лицу. Нюхаю. Запах — его, чистый, без парфюма, просто он. Дурманит так, что в голове темнеет, колени подгибаются.

Прячу под свою футболку. Ткань касается живота, и меня всю передергивает — от стыда, от возбуждения, от того, что я это делаю.

Да ты пошлячка, Камила. И что же ты будешь с ними делать?

— Не знаю, — шепчу, голос срывается.

Выключаю свет. Гардеробная погружается в темноту. Вылетаю оттуда, как вор, как дура, как сумасшедшая. Прохожу через комнату, не глядя по сторонам, только бы не задержаться, только бы не начать рыться дальше.

Сердце колотится так, что, кажется, стены сотрясаются. Иду в свою комнату. Ткань под футболкой жжет кожу, напоминает о себе с каждым шагом.

Захожу к себе. Прислоняюсь спиной к двери. Дышу ртом, как после бега. Достаю из-под футболки. Смотрю на серую ткань в своих руках. Пальцы дрожат. Понимаю, что сделала. Понимаю, что не отдам.

Иду к кровати. Кладу под подушку. Ложусь сверху, закрываю глаза.

***

Просыпаюсь от того, что скрипит дверь. Открываю глаза — дверь приоткрыта, свет из коридора падает на пол широкой полосой, делая силуэт мужчины темным, черным, безликим.

Приподнимаюсь на локтях. Моргаю. Сердце начинает дрожать — мелко, часто, заставляет сжиматься все тело. Неужели спалили…

— Мартин?

— Ты уже во мне босса видишь, — раздается голос Эльдо.

Судорожно выдыхаю. Плечи опускаются, пальцы разжимаются на одеяле. Даже не заметила, как вцепилась.

— Что такое? — спрашиваю, ложусь обратно, смотрю в потолок. — Я спала…

— Я пришел проверить, как ты тут. А то видел тебя в последний раз, как босс уехал. Думал, сбежала. — делает паузу, опирается плечом о косяк. — А нет. Верная сучка.

— Я очень верная сука.

— Ладно тогда, спи. Не буду мешать.

Эльдо собирается уходить, уже почти закрыл дверь, но останавливается. Стоит спиной ко мне, рука на ручке.

— Босс скоро приедет.

Выходит. Дверь закрывается с тихим щелчком. Я сажусь на кровати. Тру глаза — сон не уходит, но и не возвращается. Рука тянется под подушку. Пальцы нащупывают ткань, достают.

Смотрю на серые боксеры. В полумраке они кажутся черными. Живот тянет — уже не остро, не жжет. Теперь это тяжесть сладкая, тягучая, которая растекается по низу живота, по бедрам, по кончикам пальцев.

Я сжимаю ткань в кулаке. Смотрю на дверь. Слушаю, нет ли шагов в коридоре.

Тишина.

Кладу обратно под подушку. Ложусь. Закрываю глаза. Пальцы гладят край подушки, там, где под тканью спрятано то, что не должна была брать.

***

Смотрю, как Мартин идет по коридору. Выходит из тени, шагает нетвердо — чуть-чуть, едва заметно. Снимает жилетку на ходу, вешает на локоть. Идет к своей комнате. Останавливается. Поворачивается. Видит меня.

Замирает.

Ем его глазами. Он сейчас пьяненький — знаю эту плавность, эту расслабленность, которую пьяные принимают за трезвость. Глаза наверное красноваты. Зеленые глаза, красные от алкоголя. Кусаю губу. Закрываю дверь, чтобы не видеть.

Отхожу на шаг. Дверь открывается.

Мартин входит, не спрашивая. Включает свет. Осматривает. Сначала окно, потом шкаф, потом кровать.

Смотрит хмуро. Вижу красные белки, капилляры, сеточку на зеленой радужке. От него пахнет виски — терпко, тяжело, парфюмом и табаком. Знакомый запах, но с другой нотой — острой, хмельной, опасной.

— Что? — спрашиваю. Облизываю губы — сухие, губы горят.

Он меня провоцирует!

— Смотрел, не натворила ли чего.

Голос ниже обычного, с хрипотцой. Смотрит не отводя взгляда.

Кроме того, как украла твои трусы, нет.

— Нет.

Мартин стоит. Чувствую, как затылок покрывается холодным потом. Подбородок поднят, спина прямая, но внутри все сжалось, замерло, ждет.

Разворачивается. Дверь закрывается. Слышу, как он идет по коридору, как открывается дверь. Слышу, как она закрывается. Только тогда выдыхаю.

Сажусь на кровать. Рука тянется к подушке. Останавливаю другой рукой. Сжимаю запястье, смотрю на свои пальцы.

Грохот такой, что вздрагиваю всем телом. Что-то тяжелое рухнуло, и звук прошел сквозь стены, сквозь пол, сквозь меня. Вылетаю из комнаты, даже не успев подумать. Из комнаты Мартина доносится глухое ворчание — низкое, неразборчивое, но явно недовольное.

Подхожу к двери с хмурым видом. Стучу — больше для приличия, чем из вежливости. Открываю.

Мартин стоит в одних трусах. Смотрит на свою кровать. Или на то, что от нее осталось. Одна ножка подломилась, матрас съехал набок, простыни сбились в ком. Закрываю рот рукой, чтобы не засмеяться, но плечи уже трясутся.

Мартин проводит рукой по лицу — медленно, устало. Засматриваюсь на спину, на мышцы под кожей, на то, как двигаются лопатки, когда он дышит.

— Твою мать…

— Мартин, все в порядке? — спрашиваю. Имею в виду не кровать.

— Да, — отвечает коротко.

Уходит в гардеробную. Остаюсь в дверях, смотрю на сломанную кровать, на скомканное белье. Пытаюсь представить, как он туда рухнул.

Выходит в пижамных штанах — серых, мягких, на низкой посадке. Не смотрит, а просто проходит мимо. Отхожу от двери.

— Эльдо, — слышу, как зовет. Голос уже другой — трезвый, жесткий. Спускается вниз.

В серых пижамных штанах, босиком, после того как разнес кровать, он идет отдавать распоряжения. И выглядит так, будто это нормально.

Провожу языком по губам. Возвращаюсь в свою комнату. Ложусь на кровать. Смотрю в потолок. Пытаюсь не думать о том, как он стоял в трусах.

Глава 4

Сижу в его кабинете. На столе карта Валенсии — разложена, придавлена по углам кружкой с остывшим кофе и серебряной пепельницей.

Мартин в кресле напротив, откинулся на спинку, руки на подлокотниках. В руках у меня фломастер — красный, чернила пахнут спиртом.

Солнце светит сквозь шторы, режет полосу света поперек стола, по карте, по его пальцам.

— Вот тут, — черчу круг, обвожу район у порта, склады, старые ангары. — Была мини-штаб-квартира. Ее давно никто не использовал.

Мартин смотрит на карту. Слежу за лицом — скулы, челюсть, уголки губ.

— А вот тут, — черчу второй круг, западнее, там, где узкие улицы и бары до утра. — Был клуб. Держали шлюх для солдат.

Молчит. Пальцы барабанят по подлокотнику — коротко, один раз, и замирают.

— Это все, что помнишь?

— Пока что да.

Чувствую, как язык тяжелеет, как фломастер в пальцах становится скользким от пота. Если расскажу все сразу — он меня отпустит или убьет. А я хочу быть рядом.

— Нужно еще напрячь извилины, — говорю, кручу фломастер в руках, смотрю на красные круги на карте. — И тогда вспомню.

Мартин поднимает глаза.

— Времени у нас много.

Улыбаюсь. Откладываю фломастер, откидываюсь на спинку стула, скрещиваю ноги.

— Мартин, а ты всегда такой терпеливый?

Он не отвечает. Берет карту, складывает, убирает в ящик стола.

— Иди завтракать.

Встаю. Иду к двери. Останавливаюсь, оборачиваюсь. Мартин сидит, смотрит в окно, на полосы света от штор. Профиль четкий, спокойный. Только пальцы на подлокотнике сжаты.

— Ты со мной позавтракаешь?

— У меня дела.

— Дела подождут.

Мартин медленно поворачивает голову. Взгляд тяжелый, с хмельным остатком от вчерашнего.

— Иди, Камила.

Улыбаюсь шире. Закрываю дверь и прижимаюсь к ней спиной на секунду. Выдыхаю. В голове — красные круги на карте. И лицо, когда смотрел на меня.

Знает, что я вру. Я почти уверена.

***

Телевизор играл на низкой громкости — какой-то сериал, мелькали лица, я не смотрела. Взгляд блуждал по стенам гостиной, по картинам, по фотографиям в рамках на каминной полке. Остановился на одной.

Мужчина, женщина и мальчик. Поняла, что это Мартин. На фото лет пятнадцать — лицо пустое, смотрит холодно, будто фотограф попросил улыбнуться, а он не понял.

— Босс! Амадо Баскес приехал.

Амадо Баскес.

Тот, к кому приезжала Сара точно так же — под предлогом «задание». Замираю, ноги вросли в пол.

Вижу, как мимо гостиной проходит мужчина. Разноцветные глаза посмотрели на меня — один голубой, другой карий, разница заметная даже издалека. Улыбка акулья обнажила ровные белые зубы. Он остановился, посмотрел куда-то назад, на входную дверь, потом снова на меня.

— Мартин, ты мне не говорил, что у тебя тут девушка живет, — раздается его голос, веселый, с ноткой острого.

Слышу, как хлопает дверь кабинета. Мартин идет быстро — различаю шаги среди всех. Заходит в гостиную, встает между мной и Амадо.

— Амадо, ты не говорил, что приедешь, — отчеканивает Мартин. Голос ровный, но чувствую напряжение в каждом слоге.

— Я в гости, — говорит Амадо, сверля взглядом поверх плеча Мартина.

— Амадо!

Женский голос. От него у меня перехватывает дыхание. Узнаю его, даже если буду глухой, даже если забуду все на свете.

Шум шагов. Всхлипывание — короткое, сдержанное. В дверях гостиной появляется Сара.

На руках у нее ребенок. Месяцев пять, мальчик. Темные волосы, щеки круглые, спит, прижавшись к ее плечу.

Мы замираем вместе, в одном дыхании, в одной секунде, которая растягивается в вечность. На ее лице сначала недоверие. Потом слезы — без звука, просто потекли по щекам.

Я не плачу. Стою у стены, вцепившись пальцами в собственные локти, и смотрю на нее. На ребенка.

Амадо переводит взгляд с меня на Сару, с Сары на Мартина. Улыбка сползла, осталась только внимательная, острая тишина.

— Ты знакома с моей женщиной?

Ребенок шевелится во сне, причмокивает губами — тихо, по-детски, и этот звук в натянутой тишине кажется неестественно громким.

— Камила, — шепчет.

Губы отказываются двигаться. Я смотрю на нее и не могу поверить глазам. Мне сказали, что она умерла. Поэтому меня прислали. Поэтому я поехала. Поэтому сидела год в подвале, считая дни по ударам сердца.

А она жива. Так еще и родила.

— Что происходит, Астра? — спрашивает Амадо. — Мартин?

Астра? Прозвище? Кличка? Новое имя?

Сара — Астра, кто бы она ни была — отдает ребенка Амадо. Тот берет мальчика.

Сара идет ко мне. Обнимает так, что ребра сдавливает, дыхание перехватывает. Ее плечи трясутся, я чувствую, как слезы падают на шею, горячие, частые.

Стою, смотрю в одну точку — на ребенка в руках Амадо, на его маленькие кулачки, на пухлые щеки.

— Ты жива, — говорю.

— Жива, — шепчет в плечо.

— Мне сказали… — начинаю, но не заканчиваю. Горло сжимается, слова застревают в груди, не могут вырваться.

Сара отстраняется. Вытирает слезы тыльной стороной ладони, быстро, будто стыдится их.

— А ты как тут?

— Мне кто-то что-то объяснит? — Амадо хмурится, перекладывает ребенка на другое плечо, придерживает затылок ладонью. Мальчик не просыпается, только хмурит брови во сне, как отец.

Мартин смотрит в пол. Руки в карманах брюк, плечи напряжены, челюсть сжата.

— Камила приехала год назад. Убить Валерио. — Голос ровный. — Ну, то же самое, что и Сара приехала к тебе, Амадо.

— Год назад? — Сара поворачивается резко, волосы летят за плечо. В глазах непонимание, ужас.

— Я приехала в августе, — решаюсь начать. Смотрю на нее, не на Мартина, не на Амадо. — И Мартин словил меня…

— И где ты была все это время?

— В подвале.

Сара смотрит на меня. Амадо поднимает брови, переводит взгляд на Мартина. Ребенок на его руках вздыхает во сне, и этот звук — единственный живой в комнате.

Тишина.

Мартин не поднимает головы. Сара закрывает рот рукой, смотрит на Мартина, потом на меня, потом снова на Мартина.

— В подвале? — голос срывается на шепот. — Год?

— Почти, — поправляю. — Где-то одиннадцать месяцев.

Амадо присвистнул. Коротко, протяжно, с той ленцой, с которой мужчины реагируют на чужие нелепые истории.

— Ну, Мартин… Ну даешь…

Сара смотрит на меня. В глазах стоят слезы, но теперь к ним добавляется жалость, вина, неловкость.

Я не хочу это видеть.

— Давай не будем… Давай как-то потом, — шепчу. Отмахиваюсь, будто это не год в подвале, а просто дождь, под который я попала без зонта. — Я рада, что ты жива!

Голос выходит громче, чем я хотела. Я обнимаю ее — рывком, крепко, чтобы не видела лица.

— Я уже думала, что ты умерла, а ты тут родила… — Отстраняюсь, смотрю на ребенка. Маленький, спокойный, сжимает кулачки у груди Амадо. — Подержу?

Уже делаю шаг к нему, протягиваю руки. Амадо отступает на полшага, закрывая ребенка собой. Бровь поднимается — едва заметно. Разноцветные глаза впиваются, готовые убить.

— Амадо, — говорит Сара напряженно.

Тот смотрит на нее. Вздыхает, цокает языком. Протягивает ребенка.

Беру мальчика в руки. Легкий, теплый, пахнет молоком и детским кремом. Личико спокойное, бровки темные, ресницы длинные. Смотрю на него и сердце сжимается.

— Как зовут?

— Альваро.

Киваю. Красивое имя.

Поворачиваюсь, чтобы Сара видела. Поддерживаю голову, не трясу, одна рука под попой, вторая на спинке. Ребенок смотрит на меня мутным сонным взглядом, щурится на свет, морщит нос. Потом закрывает глаза, снова засыпает, доверчиво прижимаясь щекой к моему плечу.

Сара улыбается. Смотрит на меня, на Альваро, на то, как держу, и в глазах — облегчение. Будто боялась, что я брошу его об пол.

— Ты хорошо держишь.

— Практики много не было, но инстинкты.

Сара смеется. Смотрю на Амадо, который стоит рядом, готовый в любой момент выхватить сына обратно.

***

Ковер мягкий, ворс длинный, приятный. Альваро лежит на спине, под ним плед. Дрыгает руками и ногами одновременно, как маленький жук, перевернутый на панцирь. Играю с ним — подношу палец, он хватает, сжимает неожиданно сильно.

— Как ты, Камила? — шепчет Сара. Сидит рядом, поджав ноги.

— Лучше некуда, — пожимаю плечами, глажу Альваро по животу. Тот улыбается беззубым ртом, и эта улыбка — самое чистое, что видела за последний год.

— Как Мартин относится?

— Хорошо.

Смотрю на нее.

— Я трусы у него украла.

Сара прыскает. Прикрывает рот рукой, плечи трясутся.

— Скажешь тоже.

Сара смеется, пока не видит мое лицо. Глаза распахиваются.

— Что ты сделала? Камила… Ты рехнулась?

— А что мне нельзя? Я тоже женщина. У меня тоже есть потребности.

— В трусах?!

— Да тише ты! — шикаю, кошусь в сторону двери. — В мужчинах… А Мартин… — замолкаю, потому что в голове снова картинка: он застегивает брюки мокрыми пальцами, пуговица входит в петлю, вода стекает по животу. — Мартин чертовски сексуальный мужчина…

Сара смотрит на меня. Сначала с ужасом, потом медленно расплывается в улыбке.

Глажу Альваро по голове — волосики мягкие, пуховые. Хватает мой палец, тащит в рот, десны твердые, но не больно.

— Ты сошла с ума.

— В мафии нет людей с умом. И ты прекрасно это знаешь.

Шаги в коридоре. В гостиную возвращаются Амадо и Мартин. Альваро видит отца — визжит, смеется, тянет руки, дрыгается всем телом так, что я едва удерживаю.

Амадо подходит, забирает сына. Улыбается — не той акульей улыбкой, которую показывал мне, а мягкой, домашней.

— Астра, поехали домой. Потом еще встретитесь.

Сара кивает. Поднимается, поправляет джинсы, волосы за ухо. Встаю следом.

— Если что, приезжай к нам, — говорит Сара, обнимая. — Мне скучно парой бывает. Ведь кто-то занят работой, — зыркает на Амадо, но тот делает вид, что не слышит, возится с Альваро. — В общем, приезжай.