Моя хрупкая Истинная

Его грудь, покрытая темными волосами, переходила в литой, рельефный пресс. Каждая мышца проступала под кожей, перекатывалась при каждом движении. Дорожка волос спускалась все ниже, ведя к самому сокровенному, к тому, чего я никогда не видела, не должна была видеть...

У меня перехватило дыхание. Воздух застрял где-то в горле колючим комом.

Я так и сидела на корточках у края кровати — нелепо, застыв, как статуя, не в силах пошевелиться, не в силах даже моргнуть. Единственное, что смогла сделать — закрыть лицо руками. Спрятаться. Отгородиться от этой бьющей наотмашь порочной красоты.

Дыхание сбилось окончательно. Стало рваным, горячим, прерывистым. И внизу живота отозвалось что-то сладко и тревожно пульсирующее одновременно. Предательское тело узнало своего мучителя и потянулось к нему.

Я чувствовала, как он приближается. Шаги по ковру звучали глухо, почти беззвучно, но я слышала каждый.

Он подошел вплотную. Встал надо мной. Он был так близко, что горячий воздух касался моей макушки, и от этого касания по позвоночнику пробегали ледяные искры.

— Обернись.

Я замотала головой, еще сильнее вжимая ладони в лицо.

— Посмотри на меня.

Голос тихий. Но в нем лязгнул металл. В нем было что-то такое, от чего внутри всё сжалось в болезненный узел. Не просьба. Даже не приказ. Просто констатация: он говорит — я делаю. Иного не дано.

Меня трясло. Мелко, противно, неуправляемо.

Каждая клетка дрожала, как натянутая струна. Но тело уже подчинялось этой первобытной силе, против которой не попрешь. Я развернулась, так и не убрав ладони от лица. Села на пятки, сжавшись в комок, пытаясь стать меньше.

Чуть-чуть раздвинула пальцы. Образовалась щелочка, через которую можно было подглянуть.

Он стоял передо мной. Огромный. Голый. Возбужденный так, что это невозможно было не заметить. И от этого зрелища по коже в который раз побежали мурашки — не только от страха, но и от чего-то другого, чему я не смела дать имя.

Я зажмурилась. Сделала глубокий, судорожный вдох. И на каком-то отчаянном, безумном порыве убрала руки.

Встала.

Посмотрела ему прямо в глаза. В эти золотые, хищные глаза. Попыталась вложить в этот взгляд всё, что осталось от моей гордости, от меня самой.

Вызов. Пусть жалкий, пусть смешной, но вызов.

Он усмехнулся. Коротко, одними уголками губ. Оценил. И в следующую секунду его ладонь уже собственнически лежала на моей талии. Рывок — и я вжата в него. Вплотную. К голой, обжигающей коже. Другая рука сжала подбородок, фиксируя голову, лишая возможности отвернуться.

И он поцеловал меня.

Не так, как в прошлый раз. Медленнее. Но с каждой секундой жестче, требовательнее. Он целовал так, будто показывал, что сделает со мной, будто через этот поцелуй вбивал в меня свое право. Язык вторгался в рот, не спрашивая разрешения, не встречая сопротивления. Облизывал, дразнил, покусывал губы до боли.

Я попыталась оттолкнуть его. Уперлась ладонями в его грудь. Под пальцами — обжигающий жар, каменные, литые мышцы и бешеный стук сердца, который находил отклик в ритме моего собственного. На секунду я замерла. И снова попыталась оттолкнуть, но уже лицо.

И он отпустил.

Я искренне надеялась, что все закончилось. Секунда пьянящей иллюзии.

А потом он просто развернул меня спиной к себе и толкнул на кровать. Я охнула, когда грудью врезалась в прохладные простыни, а мои руки оказались скручены за спиной и зафиксированы его огромной ладонью.

Он шлепнул меня по ягодицам. Легко. Почти невесомо. Я закусила губу до крови, чтобы не закричать. Не от боли — от унижения, от того, насколько привычно он это делал.

А потом его пальцы с силой сжались на моей плоти. Я вскрикнула — коротко, сдавленно.

— Аппетитная, — прошептал он в самое ухо, и от его горячего дыхания меня пронзило током.

Я перестала соображать. Разум кричал, бился, рвался наружу: это неправильно, это насилие. Но тело уже горело. Плавилось. Тянулось к нему, отвечая на каждое прикосновение предательской дрожью.

Его рука скользнула мне в трусы. Без подготовки. Сразу туда, где всё уже пульсировало в ожидании, где было влажно и горячо. Пальцы огладили, растирая эту влагу, находя то место, от которого внутри всё переворачивалось. Я выгнулась, застонав в голос, не в силах сдержать этот звук.

Он прижался сзади. Твердый, горячий член проскользнул между бедер, зажимая меня в тиски своего тела. Он двигался ритмично, терся о меня, дразня, распаляя, одновременно продолжая ласкать пальцами там, внизу. Двойное, сводящее с ума давление.

Я не выдержала. Взрыв накрыл меня внезапно — горячей, сокрушительной волной. Я кричала в простыни, задыхаясь, пока мир плыл перед глазами.

Он замер. Смотрел, как меня трясет в конвульсиях оргазма, как тело выгибается, не в силах контролировать эту бурю.

— Красиво, — сказал тихо, почти беззвучно. В этом слове не было нежности. Не было тепла. Только факт.

Он не кончил. Даже не пытался. Просто отпустил.

— Хорошая девочка. Будь послушной, и у нас всё сложится.

Он отошел. Оделся быстро, с пугающим спокойствием, даже не глядя в мою сторону. Бросил через плечо, уже у двери:

— Иди в душ. Завтрак ждет тебя на кухне. Одежда в пакете у окна. Я уезжаю. А ты свободна, пока не понадобишься.

Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал как выстрел.

Я осталась лежать на смятых, влажных простынях, все еще тяжело дыша, все еще чувствуя, как пульсирует внутри только что пережитое. Впервые в жизни я увидела мужчину голым. Впервые испытала ТАКОЕ. И мне было так больно, как никогда.

Потому что всё это случилось с тем, для кого я была просто вещью. Просто телом, которое можно взять, использовать и выбросить.

Горячие, злые слезы потекли по щекам, размазывая остатки вчерашней туши. Я вытирала их тыльной стороной ладони, оставляя на коже красные разводы. Уткнулась лицом в подушку — она пахла им. Грозой, солью и властью. Я зарылась в этот запах, зажимая нос, пытаясь задушить в себе эту проклятую, предательскую тягу.

Потом был душ. Под обжигающими струями я терла себя мочалкой, царапала, пыталась смыть его прикосновения. Бесполезно. Он въелся намертво.

На кухню я не заходила. А к одежде, что его шестерки купили для меня, я даже не притронулась. Надела свои разорванные джинсы, которые нашла в мусорном ведре. Мне было плевать, как я выгляжу. Я просто хотела уйти без подачек.

Выходя из его дома в то серое, холодное утро, я знала одно: я больше никогда не буду прежней. Та Майя, что приехала сюда учиться на архитектора, что мечтала о великих свершениях, умерла где-то между его первым поцелуем и этим утром.

Но сдаваться я точно не собиралась.

Глава 9. Повсюду

Дамиан

Холод утреннего воздуха не остужал кровь — он, сука, только разгонял её быстрее, потому что каждая молекула кислорода пахла ей. Я замер у двери, бросив последний взгляд на кровать.

Майя.

Моя хрупкая, невозможная истинная.

Сейчас она казалась совсем маленькой среди смятых, влажных простыней. Изломанная. Придавленная тяжестью моего мира, в который я втащил её без спроса. Её кожа... теперь пахла грозой и солью. Мной. Запах въелся в неё намертво, пропитал каждую пору, смешался с её собственным — терпким, сладким, сводящим с ума.

У меня свело скулы от желания вернуться. Лечь рядом. Вдохнуть ещё раз. Зарыться мордой в её волосы и рычать от удовольствия, пока она не перестанет дрожать.

Арх. Как же раздражает.

Она точно попытается сбежать? Глупая.

Она даже не представляет, как глубоко я уже в ней. Пока еще не ментально. Физически. Каждая её клетка теперь резонирует с моей, и если шагнёт за периметр — зверь разорвёт меня изнутри.

— Иди в душ.

Голос хриплый, сухой и чужой. Не мой.

— Одежда в пакете. Я уезжаю. А ты свободна, пока не понадобишься.

Щелчок замка.

Я не обернулся. Потому что знал: если встречусь с ней взглядом, увижу этот грёбаный вызов, этот страх, эту ненависть — сломаюсь. Подойду. И сделаю так, что она забудет, как дышать без моего разрешения.

Красный спорткар взревел, разрезая утро. Скорость — единственное, что ещё вырубало башку, когда мысли о ней начинали плавить мозги. Я вжал педаль в пол, вжимаясь в кресло, слушая вой мотора, и пытался не думать о том, как пахнет её шея.

Въехал на подземную парковку штаб-квартиры Северских юзом. Охранники разбежались в стороны, как тараканы.

Моя территория. Мои правила.

В вестибюле секретари и координаторы вжимали головы в плечи. Я кожей чувствовал, как от меня разит нестабильностью. Зверь внутри ещё не успокоился, он ходил кругами, скалился и требовал вернуться в логово. К ней.

— Господин Северский... — пискнула какая-то мышь, но я даже не сбавил шаг.

Конференц-зал.

На экранах — карты, графики, тепловые сигнатуры. Люди за столом побелели, когда я вошёл. Это хорошо. Пусть боятся.

— На восточном участке отступники активизировались. Два конвоя за неделю, — начал докладчик, и его голос дрожал.

Я ударил ладонью по столешнице. Грохот, как выстрел.

А пальцы до сих пор помнили текстуру её кожи, и эта ярость искала выхода.

— Слушайте сюда. В этот раз груз идёт с моей личной командой гонщиков. В фурах — компоненты для сыворотки сестры, — я обвел их взглядом, позволяя глазам загореться тем самым светом, от которого даже альфы соседних кланов ссут кипятком.

— И если кто-то из команды облажается, или хотя бы одна хренова коробка упадёт — я лично придушу виновного.

Два часа ада.

Два часа, в течение которых я доказывал себе и им, что я — сталь, что я контролирую ситуацию, что та девчонка в моей постели — просто тело.

Но между фразами про маршруты и блокпосты в голову лезло совсем другое.

Как она сжималась подо мной. Как пахла страхом и... этими грёбаными сладкими выделениями. Как закричала, когда я довёл её до края. И как смотрела потом — так, будто я убил в ней что-то живое.Мне срывало крышу.

Когда все вышли, я заставил себя успокоиться. Сжал переносицу, выдохнул.

Вызвал Сора.

Он ввалился в кабинет с той самой рожей, которая бесила всех, кроме меня. Вечно расслабленный, с ухмылкой до ушей.

— Ого, Дам, у тебя вид, будто ты неделю не трахался. Или наоборот — трахался, но не совсем удачно?

— Завали хлебало. Дело есть.

— Я весь во внимании, — он плюхнулся в кресло, закинув ноги на стол.

— Не участвуешь в перевозке. У тебя другая задача. Присмотришь за человечкой.

Сор поперхнулся воздухом. Скорость, с которой он сбросил ноги со стола, меня порадовала.

— Че-е-его?

— Ты слышал. Присмотришь. Заслужишь доверие. Станешь другом. Она не должна покидать кампус.

— Слышь, Северский, — Сор подался вперёд, и его глаза блеснули. — Ты охренел? Я — нянька? У меня же гонки...

— Тебе хватит мозгов, чтобы заткнуться и слушать? — я не повысил голос. Просто дал ему погрузиться в тишину. И осознать всю мою серьезность.

Сор сглотнул. Сразу стал собраннее.

— Ладно. Человечка. Дочь мэра? Наследница нефтяного месторождения?

— Студентка. Архитектор. Из простых.

— Из простых? — он скривился. — Дам, объясни, нахрена? Обычно ты таких... ну, ты знаешь. Трахаешь-выбрасываешь. А тут прям спецобслуживание.

Я молчал. Секунду. Две. Смотрел ему в глаза, пока воздух в кабинете не начал вибрировать от давления.

— Она Истинная, — сказал я тихо.

У Сора отвисла челюсть.

— Чего? — переспросил он хрипло. — Ты серьёзно? Человек — истинная для альфы Северских? Дам, это... это бред какой-то. Твоя кровь...

— Моя кровь решила за меня, — я оборвал его. — Она моя. Помечена. И если ты, Сор, подпустишь к ней кого-то ближе, чем на метр, я лично вырву тебе позвоночник. Ты понял меня?

Он смотрел на меня, и в его глазах плескался ужас напополам с удивлением. Он люто охренел, конечно.

— Понял, вожак.

— Хорошо. Сегодня вечером она выйдет в парк. Ты её случайно встретишь. Будешь милым, забавным, надёжным. Чтобы она тебе доверяла. Чтобы не боялась. Ты — её пропуск в «нормальную жизнь» кампуса.

— А если она заигнорит или сбежит?

— Если сбежит — ты умрёшь медленно. Если не будет обращать внимания, придется найти подход.

Он кивнул и вышел, забыв даже попрощаться.

Я остался один. Снова этот чёртов запах. Я снял куртку и вдохнул — её запах въелся даже в кожу. Дикая мята, освежающая, но терпкая. Член дёрнулся, реагируя на один только намёк на неё.

Она слишком хрупкая. Слишком чистая. Как фарфоровая статуэтка в лапах зверя, который не умеет быть нежным. Мне придётся её сломать. Перекроить. Научить выживать в моем мире.

Выдержит ли?

Плевать.

Она моя. Моя по праву крови. И я её не отпущу.

Глава 10. Серый волк

В комнату общежития я влетела, когда небо только начинало сереть. Ноги гудели, колени саднило под бинтами, а в голове была одна мысль:

«Не останавливаться. Если остановлюсь — упаду и не встану».

Лена сидела на кровати, поджав ноги, с чашкой давно остывшего чая. Увидела меня — и чашка жалобно звякнула о блюдце.

— Майя... — выдохнула она. — Ты где была? Я чуть с ума не сошла! Коменда приходила, я сказала, что ты температуришь и не пустила в комнату.

Она осеклась. Уставилась на мои разодранные джинсы, на бинты, проступающие розовым, на то, как я дрожащими руками пытаюсь скинуть куртку.

— Боже... Что он с тобой сделал?

— Лен, не сейчас. — голос прозвучал хрипло, чуждо, будто не мой. — Я не хочу об этом. Но мне точно нужна твоя помощь.

Она вскочила, заметалась по комнате, как птица в клетке:

— Да-да... Если смогу... Воду принести? Чай?

— Помолчи. — я стянула свитер через голову и замерла, услышав её сдавленный вдох.

Над поясом штанов темнели сине-багровые отпечатки пальцев. Пять точек. Его хватка. Я смотрела на них в зеркало шкафа и не чувствовала ничего. Пустота. Холодная, звенящая пустота, будто внутри всё выжгли калёным железом.

— Это... — Лена прижала ладони к губам.

— Это мои проблемы, — оборвала я.

Резко дернула ящик комода, выкидывая на кровать чистые джинсы — серые, бесформенные, как броня. Из кармана старых штанов вывалился бабушкин оберег — холщовый мешочек, перетянутый ниткой. Я подняла его, и на секунду мне показалось, что от ткани пахнет домом. Яблоками. Мятой. Бабушкиными руками, такими тёплыми, живыми...

Сунула оберег в карман новых брюк. С ним и правда было спокойнее. Глупо, но хоть что-то настоящее.

Я натянула джинсы, застегнула пуговицу, провела ладонями по бёдрам, разглаживая несуществующие складки. В зеркале отражалась бледная девушка с тёмными кругами под глазами и плотно сжатыми губами. Та, доверчивая и наивная, что была вчера, — умерла. Эта была иной.

— Как получить разрешение на выезд из кампуса? — спросила я, не оборачиваясь.

Лена моргнула, выныривая из ступора:

— Что? Зачем?

— Мне нужно в магазин. За новой одеждой. — Я кивнула на порванные штаны, валяющиеся на полу.

— Так... — она закусила губу, пытаясь собраться. — Ничего сложного. Напишешь заявление на имя директора направления по высоткам. Скажешь, что упала и джинсы порвала. Это же... — она запнулась, глянув на мои колени, — это же правда.

Еще одна наивная человечка. Она всё ещё верит, что правда имеет значение.

— И ещё, — я шагнула к ней, понизив голос. — Покажи мне сегодня парня, который по влиянию и силе не уступает Северскому. И который люто ненавидит его.

Лена побелела так, что веснушки на носу проступили тёмными пятнами.

— Зачем тебе это? Майя, не надо. — она схватила меня за руку, пальцы ледяные, трясущиеся. — Я вижу, что он с тобой сделал, но... Если ты будешь тихо жить и слушаться, он станет мягче. Они все так делают. Сначала ломают, а потом успокаиваются.

Я выдернула руку. Медленно, без резкости, но так, что она отшатнулась.

— Я не собираюсь сидеть и ждать своей участи. — слова падали тяжело, как камни в воду. — Я сама буду решать, с кем и когда мне быть. Где учиться. И как жить. Просто ткни пальцем в такого парня. Или скажи, где найти. Остальное я сделаю сама.

Лена закрыла лицо ладонями. Плечи её тряслись.

— Боже... Боже мой... Что же ты творишь...

Но она рассказала.

Рей Долотон.

Все его называли Грей. Серый. И когда я увидела его в толпе на главной аллее, я поняла почему.

Он стоял в окружении девиц — красивых, холеных, явно не людей. Они вились вокруг него, как мотыльки вокруг пламени, ловили каждое слово, смеялись его шуткам. А он даже не смотрел на них. Стоял, прислонившись к колонне, поигрывая ключами от дорогой тачки, и сканировал пространство ленивым, равнодушным взглядом.

Опасный. Резкий. Брюнет с красивыми, хищными чертами лица и глазами цвета штормового моря. Холодные. Пустые. В них не было того голодного огня, что у Дамиана, но было что-то другое. Что-то, от чего по коже бежали мурашки.

Оборотень. Серый волк. И назван так не только за цвет шерсти.

Я наблюдала за ним из-за угла, вжимаясь спиной в холодный камень. Девчонки лезли из кожи вон, пытаясь привлечь его внимание. Одна, самая смелая, провела пальцем по его груди, что-то шепнула на ухо. Грей даже бровью не повёл. Просто снял её руку, как надоедливую муху, и отошёл к другой колонне.

Было бы проще, если бы он проявлял интерес к кому-то. Можно было бы просчитать, купить такую же одежду, перенять манеры. Но эти фифы в кружевных топиках и с идеальным макияжем не могли до него достучаться.

Поездка в город отменяется, здесь не помогут женственные образы, а значит, и мои обычные джинсы с дурацким серым свитером сойдут. Я не собираюсь конкурировать с ними за место в его постели. Мне нужно кое-что другое.

Я хлопнула в ладоши, отлепляясь от стены.

— Ну вот, минус одно дело.

Он не замечал моего взгляда. Я следила за ним до самого звонка, запоминая каждое движение, каждую деталь. Как он откидывает волосы со лба. Как усмехается краешком губ. Как сжимает челюсть, когда мимо проходят волки из стаи Северского.

Ненависть. Я увидела её в том, как потемнели его глаза. Глубокая, старая, вымороженная до состояния льда.

Идеально.

Прозвенел звонок, и толпа схлынула, растекаясь по аудиториям. Я тоже рванула к своей. Пусть меня зачислили сюда только благодаря Северскому, но я буду усердно учиться. Архитектура — это моё всё! Единственное, что у меня осталось моего. Карандаш, бумага, линии, уводящие в другой мир, где нет ни альф, ни истинности, ни боли.

Я уже подходила к двери, нащупывая в кармане оберег, когда мир взорвался.

Чья-то ладонь зажала рот. Жёстко, до боли в зубах. Вторая рука перехватила талию, припечатывая меня к горячему, твёрдому телу. Рывок — и меня втащили в какой-то тёмный, узкий проём. Запахло сыростью, пылью и... не им. Не Дамианом. Другим. Древесным, горьковатым, с нотками холодного ветра.

Я забилась, пытаясь укусить, лягнуть, вцепиться ногтями.

— Тихо, — шепнули в самое ухо. Голос низкий, незнакомый, с ленцой, от которой внутри всё сжалось. — Замри.

Меня медленно, сантиметр за сантиметром, развернули лицом к себе.

Темнота. Только узкая полоска света из-за неплотно прикрытой двери. Но даже в этом полумраке я узнала эти глаза.

Серые. Холодные. Смотрят в упор, безжалостно, изучающе.

Рей Долотон собственной персоной держал меня в закутке за лестницей, прижимая спиной к ржавым трубам. Его рука всё ещё лежала на моей талии — тяжёлая, горячая, не оставляющая шанса на бегство.

— Ну здравствуй, Майя, — сказал он тихо, и в его голосе не было и тени той ленивой расслабленности, что я видела на аллее. Только сталь и лёд. — Наконец-то сообразила. Я уж думал, придется за тобой самому идти.

Сердце грохнуло где-то в горле. Воздух кончился.

Он знал. Он ждал. И теперь я была в его руках.

Глава 11.1 Союзники?

Либо меня охватила тотальная смелость, либо фатальная глупость. Но я была не в том положении, чтобы быть жертвой — мне нужно было найти союзника, чтобы убраться с этой территории.

— А я уж думала, сколько мне еще придется сверлить тебя взглядом, чтобы ты заметил, Грей, — выпалила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он замер. В полумраке ниши его глаза блеснули серебром — холодные, как сталь.

— Ха, — усмехнулся он одними уголками губ. — Занятно.

Я заставила себя держать взгляд. Смотреть прямо в эти штормовые глаза, которые, казалось, видели меня насквозь.

— Любопытно было наблюдать за тобой, — я даже позволила себе легкую улыбку, хотя внутри всё дрожало. — Думала, что придется разодеться, как те цыпочки, но ты и на их выпрыгивающие кхм-кхм не смотрел, так что сэкономил мне кучу денег и времени. Спасибки.

Грей не улыбнулся. Он продолжал смотреть — изучающе, пристально, будто видел перед собой не человеческую девчонку, а любопытный экспонат в коллекции.

А потом он наклонился.

Низко. Прямо к моей шее.

Безрассудность кипела, но мурашки все же побежали, и стало страшно.

Что от него ожидать? Он хищник, который всего лишь позволял мне играться. Но как только ему это надоест — он меня сожрет. Просто потому, что может.

Я вжалась спиной в трубы, чувствуя холод металла даже сквозь свитер. Его дыхание коснулось кожи — горячее, чужое, без той обжигающей, сводящей с ума силы, что была у Дамиана, но от этого не менее пугающее.

— От тебя несет Северским, — произнес он медленно, смакуя каждое слово. — Но именно твоего запаха я не ощущаю. Нет желания вдыхать этот смрад.

Он выпрямился так же резко, как наклонился.

— Отмойся и приходи. Сама.

И отпустил.

Резко разжал пальцы на моей талии, отступил на шаг, разворачиваясь.

А я так и не могла пошевелиться. Он держал меня только за талию, нюхал, но по телу пробежало ощущение, будто меня касались везде и много-много рук, ощупывая, изучая, оценивая.

Что за черт.

Я задохнулась.

Пока он не ушел достаточно далеко, пока звук его шагов не стих за поворотом, я не могла вдохнуть. Воздух ворвался в легкие с хрипом, раздирая горло.

— Вляпалась по самое не хочу, — сказала я самой себе в пустоту.

Ноги дрожали. Пришлось постоять еще минуту, приходя в себя, слушая, как бешено колотится сердце где-то в районе горла.

Ладно хоть в коридорах было пусто.

Я осторожно выглянула из-за угла. Никого. Студенты уже разбрелись по аудиториям, звонок прозвенел минуты три назад. Я безнадежно опаздывала.

Я проскользнула к лекционному залу — огромной римской аудитории с амфитеатром, где каждый следующий ряд возвышался над предыдущим. Дверь находилась сзади, на верхнем уровне. Если зайти практически ползком, то преподаватель даже не заметит.

Так я и сделала.

Пригнувшись, на цыпочках, я просочилась внутрь и плюхнулась на последний ряд с самого края. Передо мной, внизу, профессор — сухой седой оборотень с цепким взглядом — вещал что-то про расчет несущих конструкций в высотном строительстве.

Я уселась поудобнее, достала тетрадь и начала неспешно записывать сегодняшнюю тему. Ручка скользила по бумаге, вырисовывая формулы и термины, но мысли были далеко.

Время от времени я отвлекалась и думала: как стереть этот запах с себя?

Я ведь уже мылась сегодня утром. Но Грей сказал: «несет Северским». Значит, Дамиан каким-то неведомым образом пометил меня?

На полях тетради сами собой начали разрастаться орнаменты из вопросительных знаков.

Ручка замерла. Я представила, как возвращаюсь в душевую, встаю под воду и скребу кожу снова. И снова. Звучало как безумие. Но другого выхода я не видела.

Прозвенел звонок. Я вздрогнула, схватила тетради и вылетела из аудитории первой, даже не оглядываясь. А в общежитие ворвалась, сбивая дыхание.

Лена сидела за столом, грызла яблоко и листала конспекты. Подняла на меня глаза:

— Ты чего такая? Что-то случилось?

— Пока нет, — бросила я, хватая полотенце и чистое белье. — Я в душ.

Я вылетела в коридор, не объясняя. Толкнула дверь женской душевой на нашем этаже. В помещении было тихо и пусто. Пахло сыростью, хлоркой и чьим-то забытым шампунем. Пять кабинок, все свободны. Я прошла в самую дальнюю, задернула шторку, скинула одежду и встала под горячую воду.

Горячую — специально. Чтобы распарить кожу, открыть поры. Взяла мочалку, намылила и принялась тереть запястья. Локти. Шею. Ключицы. Места, которых касался Дамиан. Кожа краснела, начинала гореть, но я не останавливалась.

— ...думаешь, она реально с ним?

Голоса снаружи. Я замерла, прислушиваясь.

— А запах? Ты чуяла? От нее так несет Северским, я чуть не обернулась прямо там.

— Может, просто рядом была?

— Я тебе говорю, он ее точно пометил.

Шаги. Много. Они вошли в душевую.

Я вжалась в угол кабинки, затаив дыхание. Сердце колотилось где-то в горле. Может, пройдут мимо? Не заметят?