(Не)истинная для дракона. Куртизанка поневоле

Закусив губу от волнения, я медленно отворила их. Получилось. Я нырнула в сумрак коридора, молясь всем богам, чтобы с первого раза найти выход отсюда. За дверьми других комнат царила тишина, кое-где слышался храп. Моё сердце бешено колотилось в груди, пальцы похолодели от страха быть пойманной.

Осторожно идя вдоль стены, я сначала забрела на кухню. Здесь всё ещё витали остатки аромата еды, усиливающиеся стоило подойти ближе к кухонной двери. Никогда прежде я не была в ней и не знала, что и где лежит. Отсутствие света мешало, привыкшие к сумраку глаза, видели только очертания мебели вокруг. С трудом, но мне удалось обнаружить ящик с овощами, остатки хлеба и мяса.

Набрав всего понемногу в найденную рядом сумку, я поспешила к выходу. Мне постоянно казалось, что время играет против меня. Волнение нарастало, а страх всё сильнее оплетал своими щупальцами сердце.

Коридор встретил меня всё той же тишиной. Проходя мимо учебных комнат, я опасливо оглядывалась по сторонам. Никого. Ни единой живой души, значит, пока удача на моей стороне. Чем дальше я уходила от спален и классов, тем отчётливее слышались отзвуки музыки и чужие голоса. Видимо, я приближалась к основному зданию борделя. Теперь надо быть во сто крат осмотрительнее, чтобы не поймали.

Спустившись по лестнице, я оказалась на первом этаже. Мне всё больше казалось, что этот бордель напоминает лабиринт. Музыка теперь звучала отовсюду, а мужские голоса и взрывы смеха, вызывали волны дрожи по спине.

«Ещё немного, — молилась я, опасливо идя в неизвестном направлении и мечтая, чтобы путь вёл на улицу. — Ещё немного пройти, господи, и я покину это место».

Именно в этот момент я уткнулась носом во что-то твёрдое. Боль вспыхнула резко, заставляя едва слышно зашипеть себе под нос парочку проклятий. И тут до меня дошло, что тьма передо мной тоже ругается. Тихо, неразборчиво, но точно ругается!

Отшатнувшись, я едва не рухнула на пол. Меня удержали чьи-то крепкие руки, явно мужские, не давая упасть. Незнакомец резко притянул меня к себе, зажимая большой горячей ладонью рот и не давая мне издать ни звука. Внутри меня всё заледенело, паника захлестнула с головой, а сердце так и вовсе зашлось чечёткой.

— Молчи, — хрипло произнёс мужчина, вжимая меня в стену. — Ты ничего не видела, поняла?

С трудом кивнув, я едва не утратила самообладание. Чужое огромное тело отодвинулось от меня, и я заметила смутное золотое свечение, будто бы отблеск света в звериных глазах. Но не успела понять, что происходит, как осталась одна-одинёшенька в коридоре. Незнакомец испарился, словно его и не было.

Утратив силы здраво мыслить, я резко рванула вперёд. Ноги несли меня к выходу, что маячил в конце коридора. В ушах набатом звучал стук сердца, заглушая все остальные звуки. И видимо, именно это не дало мне вовремя осознать, что план провалился. Яркий свет внезапно ударил по глазам, заставляя закрыть их. И в тот же миг по ушам ударил рык матушки Дейстры:

— «Стоять, паршивка!».

Тело рухнуло как подкошенное, оставшись в один миг без способности двигаться. Боль резанула по шее, сдавливая её незримыми путами. Метка вгрызалась в кожу, словно колючая проволока. Я захрипела, не в силах сдержаться. Боль ослепляла, а разум будто сгорал в магическом пламени.

— Сбежать удумала, гадина? — прошипела над моей головой мадам Дейстра, непонятно когда успевшая подойти. Её пальцы с силой вцепились в моиволосы, заставляя подняться на четвереньки. — Похоже, одного урока тебе мало. Что ж, теперь это станет примером для всех остальных.

Глава 11

Я попыталась что-то сказать, оправдаться, но вырвался лишь судорожный хрип. Незримые путы плотно сжимали горло, не давая выдавить ни звука. Взбешённая мадам Дейстра удовлетворённо хмыкнула и рывком поставила меня на ноги. Её руки, сухие и цепкие, схватили за локоть и потащили куда-то вглубь коридора. Тело не слушалось, колени подкашивались, и я беспомощно волочилась за ней, оставляя на досках влажные следы от передавленных помидоров из сумки.

— Сейчас ты поймёшь, почему «Алая заря» славится своей дисциплиной, — вещала женщина не оборачиваясь. — Ты хотела быть свободной, крошка? Свобода здесь — это роскошь, которую нужно заслужить.

Мы вышли в зал для занятий танцами. Сейчас там горели лишь несколько масляных ламп, бросая тени на стены. Прошло всего пара мгновений, как мне показалось, и в зал начали стекаться люди. Ученицы, служанки, даже несколько работающих куртизанок, которым выпал шанс отдохнуть между клиентами. Сквозь пелену слёз я видела их размытые сонные лица, на которых застыл интерес, смешанный с непониманием.

В центр зала втащили деревянную скамью — грубую, без спинки, с потёртыми от времени краями. Её поставили прямо под тусклым светом люстры, и по моей спине прокатился ледяной пот. Место для наказаний? Серьёзно? Боже милостивый, неужели она дойдёт до этого?!

— Раздевайте её, — приказала матушка, и две здоровенные служанки, которых я раньше не замечала, подошли ко мне.

Их руки, грубые и безжалостные, разорвали на моё платье. Ткань затрещала, и в тот же миг по обнажённой коже скользнул порыв холодного ветра, покрывая её мурашками. Стыд обжёг лицо, но я не могла прикрыться — чужие руки держали сзади, выворачивая плечи.

— Привяжите её к скамье, — спокойно добавила мадам Дейстра.

Через мгновение меня грубо уложили животом на холодное дерево. Запястья и щиколотки стянули дешёвой верёвкой, которая впилась в кожу, оставляя первые ссадины. Я лежала лицом к полу, видя лишь доски и собственные пальцы, судорожно сжимающиеся в кулаки. Ногти впивались в ладони, оставляя кровавые полумесяцы.

В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь моим судорожным дыханием. Кто-то всхлипнул — кажется, это была Мари. Я не могла повернуть голову, чтобы увидеть, но слышала шепотки девушек. Испуганные вздохи, и чьё-то приглушённое бормотание: «Бедная, она же только начала…» А затем раздался звук, от которого всё внутри меня замёрзло. Звук кожи, натягиваемой на деревянную рукоять. Плеть. Длинная, узкая, с металлическими вплетениями на конце. Я видела её тень, упавшую на пол, и внутри всё оборвалось.

— Считай до десяти, — ледяным тоном приказала матушка Дейстра. — Если будешь кричать, я добавлю ещё пять ударов.

Ответить я не успела, задохнувшись от внезапной боли. Первый удар обрушился на мою спину, и мир разбился на осколки.

Похожая на удар током, она пронзила тело от лопаток до поясницы. Открывая рот в безмолвном крике, я возненавидела весь этот проклятый мир. Воздух застрял в груди, и я захлебнулась им, вжимаясь лицом в деревянную поверхность. Кожа горела, а по спине, казалось, стекал расплавленный свинец. Я сжала зубы до скрежета, ногти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы.

— Считай, — отчеканила матушка, и я услышала, как она перехватывает плеть поудобнее. — Ты ещё легко отделалась, крошка. За побег куртизанки в империи полагается отсечение ног. Я же даю тебе шанс исправиться.

— Один, — прохрипела я, собрав все силы.

Второй удар пришёлся чуть ниже, пересекаясь с первым, и я почувствовала, как лопается кожа. Тёплая кровь потекла по бокам, капая на пол. Я издала сдавленный стон, но не закричала. Нет, я не порадую эту старую с…грымзу своим криком. Но мысль была слабой, почти угасающей, погребённой под волной агонии. Слёзы градом катились из глаз, я не видела ничего, кроме размытых пятен. Где-то вдалеке я слышала приглушённые всхлипы, однако не видела чьи.

— Два.

— Надеюсь, остальные запомнят этот урок. Никто не покидает «Алую зарю» без моего разрешения. Никто. Ты, Санрина, должна была усвоить это ещё в подвале, — спокойно продолжила матушка.

Третий удар. На этот раз плеть полоснула по рёбрам. Я выгнулась дугой, насколько позволяли верёвки, и судорожно втянула воздух. Во рту появился привкус железа, видимо, прокусила губу, в отчаянной попытке не закричать. Но внутри, где-то глубоко, рождался крик, который не находил выхода. Мне хотелось выть от боли, биться, рвать эту проклятую верёвку, но тело оставалось беспомощным, как у куклы.

В голове всплывали обрывки прошлого. Мама, которая кричит на меня за очередную ошибку в па-де-де. Гриша, который смотрит на меня сквозь телефонную трубку, и в его глазах — скука. Затяжные тренировки, где я падала от усталости, но вставала, потому что надо. Всегда надо, как бы ни было плохо и больно. Только вот сейчас я ничего не могла поделать, да даже дышать удавалось с трудом.

— Три.

Четвёртый. Удар пришёлся на поясницу, и на секунду я потеряла чувствительность в ногах. Меня пронзила паника: «Боже, я останусь калекой!». Однако страх быстро сменился новой вспышкой боли, когда матушка, не давая опомниться, нанесла пятый удар. На мгновенье я сбилась со счёта, но моя истязательница всё прекрасно помнила.

— Пять, — произнесла мадам Дейстра и остановилась. — Ты всё ещё молчишь? Похвально, но бесполезно. Я всё равно знаю, что ты чувствуешь. Каждый удар и капля крови — это плата за твою глупость.

Женщина медленно обошла скамью и заглянула в моё лицо. Я видела её глаза, в которых не было ни капли жалости. Пальцы матушки коснулись моего подбородка, приподнимая голову.

— Но ты не закричала, — сказала она почти с уважением. — За это я не стану добавлять ещё удары. Всего десять раз и ты навсегда поймёшь, что твоя судьба — «Алая заря». Ты уже получила пять, осталось столько же. И потом мы нанесём тебе ещё одну печать. Чтобы ты не только не могла бежать, но и не могла говорить о своих намерениях. Пожалуй, молчание — добродетель для куртизанки.

Шестой удар вновь обрушился на мои бёдра. Я вцепилась в дерево, ощущая, как под пальцами скользит собственная кровь. Больше от меня не требовали считать, и теперь оставалось лишь терпеть. Мысленно переносясь в тот момент, когда танцевала на сцене, и свет софитов ласкал кожу, я искала убежище в собственном прошлом. Изо всех сил я представляла музыку, скрипку, которая ведёт мелодию, и мой танец, напоминающий об утраченной свободе.

Седьмой. Восьмой. Девятый. Я потеряла счёт, но знала, что их должно быть десять. На каждое касание плети я отвечала внутренним стоном, но с губ не слетало ни звука. Лишь слёзы текли по щекам, смешиваясь с потом и кровью, стекающими с разорванной спины. Моя кожа, некогда нежная и белая, теперь была покрыта багровыми полосами, из которых сочилась алая жидкость. Деревянная скамья пропиталась ею, и запах крови смешался с ароматом ладана, горящего у алтаря матушки.

Десятый удар пришёлся по уже разорванной в клочья коже, и я всё же не сдержалась. Похожий на звериный вой крик вырвался изнутри, но тут же прекратился, поскольку матушка Дейстра накрыла мой рот ладонью и что-то зашептала на незнакомом языке. Метка на груди вспыхнула лиловым светом, и я почувствовала, как что-то холодное и липкое обволакивает моё горло. Язык стал тяжёлым, ватным, и когда я попыталась произнести хоть слово, из груди вырвался лишь беззвучный выдох.

— Готово, — довольно произнесла матушка, убирая руку. — Теперь, Санрина, пока я не сниму заклятие, ты будешь безмолвной, как рыба. Думаю, впредь это оградит тебя от лишних проблем. А теперь унесите её в лазарет и перевяжите раны, чтобы не сдохла раньше времени.

В полубессознательном состоянии меня отвязали от скамьи и подхватили под руки. Гул в голове нарастал, как и шум встревоженных обитательниц борделя. Меня потащили к выходу, и затуманенным взглядом я видела, что по дощатому полу тянется алый след. В какой-то момент я полностью отключилась, повиснув на руках моих конвоиров, и очнулась уже когда меня грубо сбросили на жёсткую кровать.

Лазарет оказался маленькой комнаткой в дальнем крыле здания. Здесь пахло травами, настойками и ещё чем-то кисловатым — видимо, лекарствами. Я лежала лицом вниз, потому что спина — нечто ужасное, из-за чего лежать на ней было попросту немыслимо. Сознание возвращалось урывками, то озаряя меня светом, то погружая во мрак.

В очередной раз очнувшись, я почувствовала жжение по всей спине. Кто-то вывил ледяную жидкость на рану, после чего послышалось шипение. Первое прикосновение влажной тряпки к оголённой плоти вызвало судорогу, я раскрыла рот в безмолвном крике. Сил кричать не оставалось, боль волнами расходилась по телу. И мне оставалось лишь лежать, глядя в стену, и размышлять над собственной глупостью.

На что я рассчитывала? В этом мире мне некуда податься. Я ещё не выучила местную письменность, не изучила местность и даже карту в глаза не видела. Поддавшись безумному порыву, подобно трусливой малолетке, я полностью перечеркнула свою жизнь. Будь я умнее, то, выждав подходящий момент, смогла бы вырваться на свободу. Но теперь… всё пропало.

Лишившись голоса, я не могла позвать на помощь — если бы она вообще существовала. Никто не придёт. Моя мать осталась в другом мире и, вероятно, уже похоронила меня. Гриша найдёт другую, более юную и послушную. А здесь меня ждёт лишь череда клиентов, которые будут делать со мной, что захотят, а я даже не смогу сказать «нет».

Раны на спине жгли огнём. Лекарство, которым их смазывали, вызывало неприятное жжение, но затем сменялось тупой, пульсирующей болью. Я чувствовала, как повязки накладывают слой за слоем, а чьи-то маленькие руки, касаясь моих рёбер, проверяли, не сломаны ли они. К счастью, кости были целы — лишь мышцы и кожа превратились в кровавое месиво.

— Госпожа Дейстра приказала оставить её здесь на три дня, — услышала я приглушённый женский голос. — Еда и питьё строго по часам, и надо послать за целебными зельями высшей категории. Иначе нам ни за что не вернуть ей былое состояние до предстоящего аукциона.

— Бедняжка, — ответил другой голос, более молодой, испуганный. — Она ведь совсем недавно очнулась от яда. А теперь ещё это. За что?

— За глупость, Алеана, — хмуро ответил первый голос, наверное, местного доктора. — Эта дурочка пыталась сбежать, ещё и не в первый раз. Матушка была милостива, что не отдала её в руки работорговцев. Здесь хотя бы есть шанс выжить и исцелиться без последствий для тела.

Я закрыла глаза, проваливаясь в темноту. Голоса стихли, и я осталась одна в месте, где всё пропиталось запахом крови и трав. Спасительная тьма то принимала меня в свои объятия, даруя лёгкость от исчезновения боли, то возвращала обратно в реальность. Тело словно горело в бесконечном пламени, но я не могла издать ни звука.

Моя рука, дрожащая и слабая, коснулась горла. Жалкая попытка прошептать: «Мама…» закончилась ничем. Из пересохших губ не вырвалось ни звука, как у немой рыбы.

Время потеряло значение. Солнце сменялось луной, луна — солнцем, но я не замечала этого. Я лежала на жёсткой койке, глядя в стену, и во мне разрасталась пустота. Всё утратило смысл, и даже боль воспринималась как нечто само собой разумеющееся. Раньше у меня была цель: сбежать, найти место в этом мире, начать новую жизнь. Теперь я понимала, что это была иллюзия, заблуждение женщины, выросшей в других условиях. Ветрена оказалась права — в этом прогнившем мире женщина не имеет права на свободу.

Скрипнула дверь, кто-то осторожно приоткрыл дверь. Лёгкие приближающиеся шаги, но я не повернула голову к посетителю. Жёсткий матрас не прогнулся, когда на него сели, лишь жалобно скрипнул.

— Санрина, — прошептала Ветрена, дрогнувшей рукой прикасаясь к моему плечу. — Я знаю, что ты не можешь говорить. Тут ужасно кормят, поэтому я принесла немного еды из города. Мы с девочками договорились с кухарками, которым можно покидать бордель. И вот, тут ещё мазь, она хорошо помогает с ранами. Старшая целительница дала, но она меня не выдаст.

С трудом, но я привстала и посмотрела на свою соседку по комнате. Ветрена выглядела заплаканной, её глаза покраснели, а губы то и дело поджимались. Заметив мои жалкие попытки сесть, девушка тут же помогла. Боль от натянувшейся кожи заставила меня скривиться, но даже тихий стон не сорвался с губ.

— Ты дура, — беззлобно произнесла Ветрена. — Я же тебе говорила, что будет хуже. Но ты не послушала, дурёха. Мне жаль, Санрина. Правда жаль.

Из моих глаз покатились горячие слёзы, которые я зло вытирала дрожащими пальцами. Каждое движение причиняло мне боль, но всё же где-то глубоко в душе мне стало легче. Это первые слёзы, которым я позволила прорваться наружу, после показательной порки. Доброта Ветрены затронула те угольки надежды, что продолжали упрямо тлеть в сердце. Мне до безумия хотелось поблагодарить девушку, но я не могла даже такой малости.

— Послушай, — продолжала Ветрена, — я знаю, что сейчас тебе кажется, будто всё кончено. Но это не так. Главное не сдавайся, слышишь? Матушка дала тебе три дня на восстановление, даже запросила дорогущие зелья восстановления. За это время ты должна прийти в себя, поговаривают, даже шрамов не останется. А потом… потом пролетит оставшееся время до аукциона, но это ведь не приговор. Многие девушки находят себе хороших покровителей, и они живут не хуже свободных. Может, ты тоже найдёшь такого. Только не делай больше глупостей. Пожалуйста.

Соседка помолчала, затем положила на тумбочку, возле моей койки, целое кольцо сдобной плетёнки с маком и кружку молока. После чего встала и направилась к выходу, но у самой двери остановилась. Обернувшись, она улыбнулась дрожащими губами и произнесла:

— Ты сильная, Санрина. Я поняла это тогда, когда ты меня чуть не утопила. Сильная. Не дай им сломать тебя до конца.

Дверь закрылась, и я осталась одна. Потянувшись за плетёнкой и молоком, я стиснула зубы от прострелившей по всём теле боли. Ветрена права — я ещё не сломана. Меня выпороли, заклеймили, лишили голоса. Однако они не отняли у меня воспоминания о том, кто я есть на самом деле. Я — Александра Белая, одна из лучших танцовщиц по всему миру. Я танцевала в любом состоянии, даже когда потеряла отца. Да что уж там, пережила смерть в своём мире и очнулась в чужом теле, но не сдалась. Разве это испытание сломает меня?

Нет. Только не со мной, я ведь упрямая. Холодное молоко мягко растеклось по языку, а сладость сдобы вызвала щемящий трепет в груди. Из глаз вновь покатились слёзы, но я не пыталась их убрать. Откусывая по маленькому кусочку плетёнку и запивая её молоком, я по крупицам восстанавливала свою почти сгоревшую душу.

Ничего, пока я способна дышать, можно найти выход из любой ситуации. Пусть мне придётся пройти через унижение, безмолвной куклой потворствуя и отдавая тело, рано или поздно я верну голос. Не может же это проклятое заклятье действовать вечно, верно? Его снимут, и тогда я выскажу всё, что накопилось. И сбегу, подготовившись гораздо лучше, чем в прошлый раз. Главное — сохранять разум холодным и не давать эмоциям волю.

Глава 12

Три дня, проведённые в лазарете, превратились в бесконечную череду серых сумерек и тупой, ноющей боли. Я лежала на животе, вглядываясь в потрескавшуюся извёстку стены, и старательно отсчитывала минуты, которые незаметно складывались в часы, а часы — в приближение моего освобождения.

Каждое утро приходила помощница лекаря — сухая, морщинистая старуха с цепкими пальцами — и меняла повязки. Процедура была мучительной, доставляющей боль, но вместе с тем и облегчение. Зелья, которыми щедро поливали мою истерзанную спину, приятно подмораживали кожу и заметно ускоряли заживление. Впрочем, даже будь они подобны жидкому пламени — закричать и остановить я никого не могла. Всякая попытка заговорить или издать хоть какой-то звук заканчивалась ощущением затягивающегося «поводка» на горле.

К концу третьего дня раны окончательно затянулись. Кожа на спине стянулась, превратившись в багровые корки, которые чесались невыносимо, но до них нельзя было дотрагиваться. Целительница строго настрого запретила их трогать, если не хочу получить следы от плети на всю оставшуюся жизнь.

«Ха, будто что поверю в то, что от порки не останется и следа!».

Однако я сжимала зубы и терпела, день за днём проклиная мадам Дейстру. Видят боги, никого прежде мне не доводилось так сильно кого-то ненавидеть. Пожалуй, именно это чувство подпитывало мою надежду и давало силы встречать новый рассвет.

Утром четвёртого дня ко мне пришла Ветрена, застав за осторожными потягиваниями. Я как раз пробовала разминаться, поскольку мышцы ныли и хотелось хоть чем-то себя занять. Встревоженно ойкнув, соседка подбежала ко мне и осмотрела.

— Как ты? — спросила Ветрена, заглядывая в мои глаза. Я молча кивнула, и девушка понимающе вздохнула. — Матушка велела привести тебя в порядок. С сегодняшнего дня ты возвращаешься к занятиям, а если не сможешь… будет ждать подвал.

Я опустила взгляд на свои руки — бледные, с обломанными ногтями и ссадинами на запястьях от верёвок. Слабо передёрнув плечами и поморщившись от зудящей волны по спине, я молча протянула руки к соседке. Та скованно улыбнулась и передала мне стопку свежей одежды, едва заметно пахнущей лавандой.

Одевание превратилось в пытку. Повязки ещё красовались на моём теле, слегка выступая под тканью, и каждое движение отдавалось тупой болью в спине. Ещё и этот проклятый зуд всё никак не прекращался, вызывая нестерпимое желание разодрать все свежие корочки. Я морщилась, но терпела, мне не хотелось показаться слабой. Ветрена помогала мне, застёгивая крючки на платье, и я чувствовала её тревожный взгляд.

— Ты сильно исхудала, — прошептала соседка. — Но ничего, мы тебя откормим. Магма велела передать, что если ты выжила после такого, то ты… ну, в общем, она передумала тебя ненавидеть. Сказала, что уважает твою стойкость.

Я приподняла брови, удивлённая этим посланием, и едва заметно улыбнулась. Жестом я показала — «как она сама?» — ведь после того вечера Магма выглядела крайне разбитой. Мне было любопытно, как дела у куртизанки, да и в целом какая обстановка после «демонстрации». Ветрена пожала плечами, помогая мне заплести тугую косу. Мне самой было не очень удобно заниматься длинной шевелюрой, поэтому за дни в лазарете она превратилась в светлую паклю.

— Нормально. Ходит с ушибленной рукой, но продолжает работать. Ходят слухи, что лорд Деброш теперь обязан платить втрое больше, потому что матушка пригрозила ему жалобой столичным стражам. Видишь, и у нас можно найти защиту, если клиент слишком наглый.

Мы вышли из лазарета, и меня встретил привычный сумрак коридоров. Ноги дрожали, но я старалась ступать ровно. Непрошеные воспоминания, о которых я так старалась забыть, то и дело всплывали в голове. Наверное, мне ещё долго предстоит бояться тьмы, ведь при одном взгляде на более тёмные уголки коридора, моей спины касался призрачный порыв ледяного ветра.

Занятия начинались после завтрака, так что сперва Ветрена отвела меня в столовую. Я впервые за эти дни почувствовала запах еды, не вызывающий тошноты. За столами сидели знакомые ученицы, но теперь в их взглядах виднелось сочувствие и страх — я стала живым примером того, что происходит с теми, кто осмелится перечить матушке Дейстре.

Желая поддержать, рядом со мной села Мари, которая периодически легонько сжимала мой локоть. Не в силах ответить словами, я просто ободряюще улыбалась и сжимала её ладошку в ответ. На столе лежали пергамент и угольный карандаш — Ветрена, будто догадавшись, что мне нужно, принесла их ещё до завтрака.

— Напиши, если тебе что-то нужно, — произнесла рыжая соседка, пододвигая ко мне чистый лист. Я взяла карандаш и вывела неровными, дрожащими буквами: «Спасибо, я в порядке. Не переживайте так сильно».

Всхлипнув, Мари по буквам прочитала моё послание и тихонько заплакала.

— Ты такая смелая, Санрина, — с дрожью в голосе пробормотала Мари, вытирая рукой слезы с щёк. — Я бы на твоём месте уже давно… сдалась.

Покачав головой, я больше не стала ничего писать. Постепенно все успокоились, и завтрак прошёл своим чередом. Изголодавшись по нормальной еде, я вмиг проглотила свою порцию воздушного омлета с помидорами и ломтик хлеба, на котором тонким слоем размазали сливочное масло. Вокруг то и дело хихикали девушки, смотрящие на меня, но я знала — в этом смехе нет злобы, лишь радость за хороший аппетит.

Череду бесконечных занятий открывал очередной урок мадам Солении. В учебный кабинет я входила на дрожащих ногах, сама не понимая почему. Попытки взять себя в руки проваливались, будто я вмиг утратила внутренний стержень. Мне бы вспоминать поцелуи помидоров, и собственные попытки имитировать страсть, но ничего не получалось.

Заметив моё появление, весёлая наставница вмиг стала серьёзной. От этого стало ещё больше не по себе, закралось нехорошее предчувствие, что теперь мне станет гораздо сложнее на занятиях. Вдруг эта гадкая матушка Дейстра приказала намеренно усложнить мне обучение? Кто знает, что взбредёт в её отвратительную голову?

Но мадам Соления удивила меня. Подойдя ко мне и Ветрена, она порывисто положила руку мне на плечо. Её пальцы чуть сжались, после чего отпустили. Женщина выглядела обеспокоенной, её взгляд блуждал по мне, словно выискивая последствия той роковой ночи побега.

— Пташка моя, я знаю о твоём наказании. Однако сейчас ты должна позабыть о боли и думать о предстоящей работе. Как бы тебе ни было плохо, мужчина не должен этого заметить. Он должен видеть перед собой женщину, которая до безумия жаждет его внимания. Это твоя защита. Чем лучше ты притворяешься, тем меньше тебя хотят ударить. Понимаешь?