Две судьбы 1942

– Дядьки... – раздался оттуда едва слышный шепот. – Эй, дядьки... Живые?

Я вздрогнул. Толкнул Игоря в бок, заставив его проснуться. Тот замычал, но я зажал ему рот рукой.

– Тихо, – шепнул я.

Я на четвереньках подполз к двери, кляня свои стертые колени. Осторожно приподнялся, цепляясь пальцами за шершавые доски, и прильнул глазом к щели.

По ту сторону решетки, в бледном свете луны, я увидел лицо. Мальчишка. Лет одиннадцати-двенадцати. Вихры торчат в разные стороны, нос в веснушках, на щеке размазана сажа. Он щурился, пытаясь разглядеть что-то в темноте погреба.

– Ты кто? – хрипло спросил я.

Мальчишка вздрогнул, но не убежал. Он придвинулся ближе к решетке.

– Егорка я. Шубин. Меня баб Даша прислала. Сказала, чтоб я вам пожрать принес. А то завтра вас, сказывают, немцам отдадут, так хоть напоследок...

Он не договорил, но смысл был ясен. Хоть перед смертью поедят.

Я почувствовал, как к горлу подкатил комок. Эта старая женщина, которую мы подвергли смертельной опасности, которую из-за нас ударил немец, все равно не бросила нас. Она послала ребенка. В комендантский час. Когда за появление на улице стреляли без предупреждения.

– Егорка... – мой голос дрогнул. – Спасибо тебе. И баб Даше передай...

– Да погоди ты спасибкать, – деловито перебил пацан. – Лови давай.

В щель между прутьями протиснулся ломоть черного хлеба. Я жадно схватил его. Следом пролез изрядный шмат пожелтевшего сала, завернутый в тряпицу. Потом, одна за другой, две крупные луковицы.

Игорь, который уже подполз ко мне, выхватил одну луковицу и тут же, не очищая от шелухи, впился в нее зубами. Захрустел, как яблоком.

– Вода еще есть, – зашептал Егорка с той стороны. Послышался звук глиняной посуды. – В крынку налил.

Он попытался просунуть кувшинчик сквозь прутья. Тот скрипнул по металлу, но не пролез. Слишком широкое горлышко.

– Тьфу ты, пропасть, – раздосадовано выдохнул пацан. Он подергал кувшин, потом вздохнул. – Не лезет, зараза. Ладно. Я тут поставлю, у порога. Захочете пить – сами возьмете.

Я опешил.

– Как мы возьмем, Егор? Мы же заперты!

Пацан по ту сторону двери вдруг улыбнулся:

– Ну, я отдал, а вы как знаете! Покедова!

После этого побежал прочь и вскоре скрылся в кустах смородины.

Глава 5

Свет пробивался сквозь крошечное вентиляционное оконце. К нам залез тонкий луч, в котором лениво кружились какие-то соринки. Этот свет ни хрена не приносил тепла. Наоборот, с наступлением утра холод, скопившийся за ночь в земляных стенах, словно ожил и принялся методично высасывать из нас остатки жизни.

Меня колотило. Ожоги на ногах и боку, которые Дарья Семеновна заботливо смазала гусиным жиром, за ночь стянуло коркой. Любое движение отдавалось режущей болью, хотелось выть, но я терпел. Стискивал зубы до скрежета и терпел.

Мы сидели по разные стороны погреба, как два нахохлившихся, побитых жизнью воробья. Между нами, на перевернутом деревянном ящике, лежали остатки роскоши, подаренной пацаном Егоркой: корочка черного, как торф, хлеба, и граммов пятьдесят пожелтевшего сала с прожилками мяса. Луковицы мы сожрали еще ночью, грызли их как яблоки, обжигая языки злой горечью.

Я отломил кусок хлеба. Пальцы не слушались, заиндивели от грязи и холода. Положил сверху тонкий ломтик сала, отправил всё это в рот.

Господи, как же это было вкусно. Никакие крафтовые бургеры, никакие стейки рибай прожарки «медиум-рэр» за конские деньги не шли ни в какое сравнение с этим пахнущим дымом хлебом. Сало таяло на языке, обволакивая горло солоноватым жиром. Я жевал и старался растянуть удовольствие, вслушиваясь в каждый звук снаружи.

Там, наверху, уже началась жизнь. Скрипели колодезные журавли, мычали недоенные коровы, хлопали двери. Пару раз вдалеке протарахтел мотоцикл. Деревня просыпалась даже под сапогом нового хозяина.

Игорь сидел напротив, подтянув колени к подбородку. Он тоже жевал вторую половину, уставившись в точку перед собой. Его модная прическа, на которую он тратил кучу времени по утрам, превратилась в грязный колтун. Лицо осунулось, покрылось слоем копоти. Под глазом наливался шикарный фиолетовый синяк, вроде мой вчерашний подарок, а может быть и с лестницы навернулся.

Немцы не спешили. Нас не вытащили на расстрел ни с первыми лучами солнца, ни час спустя. И это ожидание выматывало хуже любой пытки.

– Не придут, – наконец произнес я.

Голос прозвучал чужой, каркающий. Как будто вовсе и не я говорил, а кто-то посторонний меня озвучивал

Игорь перевел на меня взгляд. В полумраке его глаза виднелись провалами.

– Чо?

– Я говорю, не спешат они, – я привалился затылком к шершавому бревну стены. От него пахло сыростью и грибком. – А знаешь, почему? Потому что чего тут решать? Для них мы сейчас как подарки с небес. Два хера с горы, без документов, в шмотках, которых они отродясь не видели. Один по-немецки шпрехает, как заправский агент, второй вообще неадекват.

– Я не неадекват, – огрызнулся Игорь, но как-то вяло.

– Да? А кто вчера немецкому офицеру порнуху цитировал? – я криво усмехнулся, хотя губы потрескались и закровили. – Игорек, давай смотреть правде в глаза. Мы обречены. Мы в глубокой, беспросветной заднице. А знаешь, почему?

– Ну, почему?

Я загнул один грязный палец:

– Первое. Мы в прифронтовой полосе. Идет сорок второй год, лето. Немцы прут к Волге. У них тут каждый куст под подозрением.

– И чего?

Загнул второй палец:

– Второе. Мы появились из ниоткуда. Ни легенды, ни родни, ни бумажки с печатью. Для гестапо или полевой жандармерии мы кто?

– Кто?

– Диверсанты.

Загнул третий:

– Третье. Нам нечего им сказать. Если нас начнут пытать... а нас начнут пытать, Игорек. Они умеют это делать. Иголки под ногти, угли под пятки и куча всяких других разных прелестей. Мы даже выдумать ничего не сможем, потому что не знаем ни паролей, ни явок, ни командиров. Мы сдохнем под пытками, а потом нас повесят на площади с табличками «Партизан» на груди. Вот и весь расклад. Финита ля комедия и конец фильма.

Я замолчал, ожидая, что он снова сорвется в истерику. Начнет скулить про свою ипотеку, про Мальдивы, про то, что это всё ошибка.

Но Игорь не заскулил.

Он дожевал хлеб. Вытер губы тыльной стороной ладони. И вдруг, глядя мне в глаза, совершенно спокойно, даже как-то буднично произнес:

– Меня не убьют.

Я моргнул. Сначала подумал, что у него от стресса окончательно потекла крыша:

– Чего?

– Меня, говорю, не убьют, – повторил он. Голос его окреп, в нем появились те самые снисходительные нотки, с которыми он отчитывал младших менеджеров в своем банке. – Тебя? Может быть. Скорее всего, да! Ты слишком идиологически упертый, Андрюха. Слишком много читаешь и знаешь. А меня – нет.

Я подался вперед, забыв про боль в обожженном боку.

– Это с хера ли такие привилегии? У тебя что, на лбу стоит штамп «неприкосновенный запас»? Или ты думаешь, что твоя золотая карточка «Бета-банка» тут сработает?

Игорь усмехнулся.

– Потому что я умею приспосабливаться, Соколов. Я всегда это умел. В школе, в универе, в корпорации. И здесь приспособлюсь. Главное сейчас – предложить им то, что им нужно. Системе всегда нужны винтики, которые понимают, как эта система работает.

– Какой системе, Игорь? – я смотрел на него и чувствовал, как внутри начинает накатывать волна гнева. – Это фашисты. Они людей в газовых камерах жгут. Да ты сам видел, как девок в оврагах расстреливают. Какая, к черту, система?

– Любая власть – это система, – пожал он плечами, словно объяснял прописные истины неразумному ребенку. – Коммунисты, капиталисты, нацисты... разница только в декорациях и методах управления персоналом. Суть одна: есть те, кто отдает приказы, и есть те, кто их выполняет. Я всегда был в числе тех, кто организует выполнение. Я управленец, Андрюха. Менеджер!

Он поднялся на ноги. Отряхнул свои изодранные штаны, поправил лохмотья куртки, словно это был дорогой итальянский костюм. Прошелся по крошечному пятачку свободного пространства, заложив руки за спину.

– Знаешь, в чем твоя проблема? – он посмотрел на меня сверху вниз. – Ты веришь в заложенные с детства идеи. В справедливость, в демократию, в родину. Ты книжек перечитал. А я верю в эффективность! Верю в то, что на самом деле важно!

Я слушал его, и мне казалось, что я сплю. Что этот гнилой подвал, запах картошки, этот человек напротив… Нет! Нет, всё это бред воспаленного мозга.

И вместе с тем понимал, что ни какой это не бред.

– Эффективность? – переспросил я. – То есть вчера, на Якиманке, на «Марше миллионов»... когда ты мне втирал про будущее России, про то, что мы должны взять власть за яйца, про свободу... Это всё была ху.ня на постном масле?

Игорь остановился. Посмотрел на меня с удивлением, переходящим в жалость:

– Андрюх, ты реально такой наивный? Или прикидываешься?

Он сел обратно на ящик, подался ко мне, понизив голос, словно мы сидели не в погребе в сорок втором году, а за столиком в «Кофемании».

– Какой, нахер, «Марш миллионов»? Какая свобода? Ты думаешь, я туда поперся, потому что мне за пенсионеров обидно? Или потому что я Навального люблю? Да срать я на них всех хотел с высокой колокольни!

Я почувствовал, как у меня перехватило дыхание.

– А зачем тогда?

– Бабки, Андрюха. Бабки! И связи, – Игорь щелкнул пальцами. – Это был проект. Охеренный стартап, если хочешь. Мне предложили стать координатором. Знаешь, какие бюджеты там крутились? Через мои руки проходили сотни тысяч. На полиграфию, на мегафоны, на «координацию толпы». Половина осела в карманах. Но главное даже не деньги. Главное для меня там было портфолио!

Он глазами указал наверх, словно там, за потолком погреба, находились его кураторы.

– Если бы мы раскачали толпу, если бы пошла красивая картинка на Запад… Ну там… с кровью, с избитыми студентами, может быть и пенсам прилетело, то я бы получил билет в высшую лигу. Меня бы заметили нужные люди из фондов. А там уже гранты, стажировки. Я же пробивал себе визу в Штаты. Я собирался свалить из этой гребаной Рашки через год, максимум через два! С хорошим капиталом и статусом «политического беженца» или «борца за режим». Я бы там жил как король! Здоровался бы с Умой Турман и жал бы лапу Тому Крузу. А сейчас…

Он говорил, а я… Я вспоминал, как мы стояли в толпе. Как я срывал голос, крича лозунги. Как я, дурак, верил, что мы делаем что-то важное. Что мы в самом деле сила! А всё это время мой лучший друг, человек, с которым мы пили пиво на кухне и делились секретами, просто монетизировал мой юношеский максимализм!

– А коктейль Молотова? – прохрипел я. Горло пересохло. – Ты же хотел кинуть его в ОМОН. Там бы люди сгорели.

– Ну а чо? Издержки производства, – Игорь поморщился, словно речь шла о списании бракованного товара. – Лес рубят и щепки летят. Зато какой был бы резонанс! CNN, BBC!!! Все бы это крутили. Это был мой KPI, понимаешь? Ключевой показатель эффективности.

Я смотрел на него и не узнавал. Куда делся тот веселый парень, который выручал меня деньгами до стипендии? Куда делся тот, кто тащил меня на концерты, кто шутил про преподов? Передо мной сидел чужой человек. Холодный и пустой внутри. Робот, запрограммированный на получение только личной выгоды.

Если это демократия, то .бать я хотел таких демократов с их красивыми речами!

– А как же я? – слова вырвались сами собой. Сказал и сам понял, какими жалкими были мои слова. – Ты же говорил, что мы будем вместе. Что я буду твоим аналитиком. Ты же меня туда притащил... под дубинки.

Игорь вздохнул. Потер переносицу, словно разговор его утомил.

– Время такое, Андрюха. Каждый сам за себя. Ты хороший парень. Умный, начитанный. Но хороших парней – тысячи. Ими легко управлять, потому что они верят в идеалы. А людей, которые умеют организовывать других, которые видят картину целиком и не боятся замарать руки…. Таких единицы!

Он посмотрел мне в глаза, и в его взгляде не было ни капли раскаяния:

– Если бы всё получилось, и я бы уехал... я бы потом, сидя где-нибудь на Манхэттене, налил бы себе хорошего виски, выпил за тебя и сказал бы: «Андрюха был нормальным мужиком. Жаль, что ему не повезло». Но тащить тебя с собой? Зачем? Ты же нравственный балласт. Ты бы начал задавать вопросы, ныть про мораль. А в бизнесе нет места сентиментальности.

Я закрыл глаза. В голове шумело.

Значит, всё это было ложью. Вся наша дружба, все эти разговоры. Я был для него просто массовкой. Бесплатным ресурсом, который можно было разок использовать и выкинуть.

«Охренеть, какая же будет картинка... Потерпи, братишка, ещё пара кадров и всё!»

– Понятно, – я открыл глаза. – Значит, ты просто шлюха, Игорек. Политическая, корпоративная, да по ху.. неважно. Просто дорогая шлюха.

Его лицо дернулось, синяк под глазом потемнел. Но он быстро взял себя в руки:

– Называй как хочешь. Мне плевать. Выживает тот, кто умеет подстраиваться.

Я подался вперед.

– И теперь ты точно так же собираешься прислуживать фашистам? Лишь бы спасти свою шкуру? Будешь им ботинки лизать? Выдавать своих?

– Своих? – Игорь рассмеялся. Сухо, лающим смехом. – А кто тут свои, Соколов? Эти грязные крестьяне? Эта бабка? Или коммунисты, которые полстраны в лагерях сгноили? Я им ничего не должен! Ни Сталину, ни Гитлеру! Я должен только себе!

Он вскочил, начал расхаживать по погребу, размахивая руками:

– Да, я буду сотрудничать! Если они предложат мне работу, то я соглашусь! Я умею вести документацию. Я могу организовать логистику, учет, контроль! Немцы… Ведь это порядок. Ордунг! Им нужны толковые администраторы. Я стану для них незаменимым! Сначала как переводчик, потом писарь, потом, может, и в комендатуру возьмут. А там, глядишь, война закончится, они победят, а я уже в системе!

– Они не победят, – тихо, но твердо сказал я. – В сорок пятом их раскатают в блин.

– Это в твоей истории их раскатают! – заорал Игорь, брызгая слюной. – А мы теперь здесь! И хрен его знает, как оно повернется! Может, мое вмешательство всё изменит! Я не собираюсь дохнуть в этом вонючем подвале ради твоих учебников истории! Все кому-то служат, Андрюха! Все! Просто каждый выбирает своего хозяина. Я выберу того, кто сильнее. Того, кто оставляет жить!

Он остановился.

Я смотрел на него. На его трясущиеся руки, на блеск в глазах. Он был жалок. И страшен одновременно. В нем не было ни капли человеческого достоинства. Только инстинкт самосохранения.

– Знаешь, Игорь, – я поднялся на ноги. Мышцы заныли, но я не обратил на это внимания. – Я ведь историк. Я читал про таких, как ты. Про тех, кто в сорок первом хлебом-солью немцев встречал. Про тех, кто в полицаи шел, чтобы паек получать. Я читал их допросы в НКВД после войны.

Я сделал шаг к нему.

– Они все говорили то же самое. «Время такое», «каждый сам за себя», «мы просто хотели выжить».

Еще шаг.

– Но знаешь, как их называли? Не эффективными менеджерами. Не администраторами.

Я оказался вплотную. Он не отступил.

– Их называли предателями. И вешали. Вешали!

Игорь скривил губы.

– Пошел ты... герой хренов. Сдохнешь сегодня – никто и не вспомнит.

– Может и сдохну, – кивнул я. – Но перед этим я сделаю одну вещь.

– Какую же? – он издевательски вздернул подбородок.

– Разобью твое гнусное .бало.

Я ударил без замаха. Коротко, вкладывая в удар всю ту боль, всё то разочарование и ненависть, которые скопились во мне за эти сутки. Кулак с хрустом впечатался ему в нос. Брызнула горячая кровь.

Игорь взвыл. Отшатнулся, споткнулся о ящик и полетел спиной на стеллаж с банками.

Раздался оглушительный грохот. Деревянные полки, подгнившие от времени, не выдержали его веса. Стеллаж рухнул, погребая Игоря под лавиной старых корзин с картошкой и стеклянных банок с соленьями.

– Бам! Дзынь! Хрясь!

Воздух заполнил ядреный запах рассола, квашеной капусты и укропа. Стекло брызнуло во все стороны.

Игорь забарахтался в этой куче, как свинья в корыте. Он зарычал, выплевывая кровь и капустные листья, вскочил на ноги и бросился на меня.

– Убью, сука! – завизжал он.

Он врезался в меня всем телом. Мы рухнули на земляной пол, прямо в лужи рассола и битое стекло.

Вряд ли это была драка из кино. Никаких красивых хуков, апперкотов и блоков. Это была возня двух измученных людей в кромешной тьме.

Мы катались по полу, сминая гнилую картошку. Игорь вцепился мне в горло длинными пальцами, пытаясь задушить. Я хрипел, чувствуя, как не хватает воздуха, и бил его свободной рукой по ребрам, по лицу, куда придется.

– Тварь! – выдохнул я, выворачиваясь из его захвата.

Я подмял его под себя, схватил за волосы и приложил затылком о землю. Раз. Другой.

Он заскулил, но тут же всадил колено мне в живот. Я задохнулся, согнулся пополам. Игорь отшвырнул меня, навалился сверху и занес кулак.

– Я жить хочу! – орал он, брызгая мне в лицо кровью из разбитого носа. – Жить! Понял?! И ты мне не помешаешь!

Он ударил. Я успел подставить предплечье, удар скользнул по скуле, ободрав кожу. Я рванулся, скидывая его с себя. Мы снова сцепились, катаясь по битому стеклу, оставляя на земляном полу кровавые полосы.

Грохот стоял такой, словно в погребе рота солдат выясняла отношения. Мы рычали, сопели, матерились. Я чувствовал, как стеклянный осколок впился мне в ладонь, как горят содранные ожоги, но мне было плевать. Я хотел уничтожить его. Уничтожить эту мразь, которая вчера продавала меня на митинге, а сегодня готовилась продать целую страну.

И тут наверху загремел засов.

Тяжелая дубовая дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. В погреб ворвался режущий глаза утренний свет.

– А ну, ша, падлы! – рявкнул грубый голос.

Мы замерли сцепившись на полу.

На ступенях стояли двое. Вчерашний староста Гордеев и тот самый молодой, прыщавый полицай с винтовкой. Силуэты на фоне яркого неба казались зловещими.

– Вы че тут, гниды, устроили? – Гордеев спустился на пару ступенек, поигрывая нагайкой. – Банки побили, курвы? Дарья вас убьет, а я добавлю! А ну, разошлись!

Мы не расцепились. Я всё еще держал Игоря за воротник его лохмотьев, а он сжимал мое запястье.

– Кому сказал! – взревел Гордеев. – Разошлись!

Он кивнул молодому. Тот сбежал по ступеням, размахнулся и ударил меня прикладом винтовки под ребра.

Вспышка боли затмила сознание. Я охнул, разжал пальцы и завалился на бок, глотая воздух, как рыба, выброшенная на берег.

Следом прилетел удар кованым сапогом. Прямо в бедро.

– Встать, мрази! – Гордеев спустился вниз, брезгливо переступая через лужи рассола. – К господину коменданту пойдете! Он вам сейчас быстро мозги вправит!

Я попытался подняться на четвереньки. Ребра горели огнем, дышать было больно. Во рту стоял металлический привкус крови.

Игорь тоже зашевелился. Он стоял на коленях, весь в грязи, в рассоле, с разбитым в кровь лицом. Его дорогие кроссовки были измазаны гнилой картошкой.

И тут произошло то, от чего у меня мороз пробежал по коже.

Игорь не стал вставать. Он пополз.

Прямо на коленях, по битому стеклу и грязи, он пополз к ногам Гордеева.

– Господин полицейский! – заголосил он срывающимся, плаксивым голосом. – Господин начальник!

Гордеев отшатнулся, подняв нагайку.

– Ты чё, убогий? Одурел?

– Выслушайте меня! Умоляю! – Игорь схватил полицая за грязный сапог. Его лицо исказилось в гримасе рабского подобострастия. – Я не партизан! Я не с ним! Он сумасшедший! Он коммунист! А я нет!

Я замер, опираясь рукой о землю. Смотрел на это и не верил своим глазам. Вот он, .ля, мой друг. Успешный менеджер. Человек, который вчера рассуждал о судьбах России, сейчас ползал в луже рассола и целовал сапог деревенского алкаша, надевшего повязку со свастикой.

– Чего ты мелешь? – Гордеев попытался выдернуть ногу, но Игорь вцепился намертво.

– Я хочу служить! – орал Игорь, захлебываясь. – Я ненавижу Советскую власть! Я ждал прихода немецкой армии! Я образованный человек! Я знаю английский! Я могу быть полезен Великой Германии! Я умею организовывать работу! Я могу вести списки, делать учет! Не убивайте меня! Я всё сделаю! Всё, что прикажете!

Молодой полицай опустил винтовку, разинув рот. Даже Гордеев опешил от такого напора. Он привык, что пленные молчат, плюют в лицо или просят пощады. Но чтобы вот так, сходу, с такой животной готовностью продавать всё и вся...

– Да ты последняя, сука, тварь! – вырвалось у меня. Я попытался броситься на него, разорвать голыми руками.

Но молодой полицай среагировал мгновенно. Он с размаху ударил меня прикладом в затылок.

Мир взорвался красными искрами. Я рухнул лицом в грязь, чувствуя, как сознание уплывает в вязкую темноту.

Сквозь звон в ушах я слышал голос Гордеева:

– Ишь ты... Грамотный, говоришь? По-англицки лопочешь?

– Да, да! – скулил Игорь. – И по-немецки чуть-чуть... Я всё могу! Я свой! Я хочу служить господину коменданту! Я докажу!

– Слышь, Митька, – голос Гордеева задумчив. – А ведь герр майор давеча жалился, что писаря у него нет толкового. Из наших-то никто ни бельмеса не смыслит, а документы разбирать надо...

– Думаешь, взять его? – спросил молодой.

– А почему не взять? Если брешет, то пулю в лоб пустить недолго. А ну, вставай, гнида! Пойдешь со мной к герру Шеферу. Сам ему расскажешь, как ты Советскую власть ненавидишь. А этого... – сапог Гордеева ткнул меня под ребра. – Этого пока тут оставь. Запри крепче. С ним гестаповцы с района будут разбираться.

Я лежал щекой в холодной жиже рассола и крови. Глаза застилала пелена, но я видел, как Игорь торопливо поднимается с колен. Как он отряхивает свои грязные лохмотья, заискивающе заглядывает в лицо полицаю. Как идёт за ним.

Он даже не обернулся. Ни разу.

Дверь скрипнула. Шаги на лестнице стихли. Загремел тяжелый засов.

Я остался один в темноте.

Голова раскалывалась, во рту было солоно от крови. Но физическая боль отступала перед тем, что творилось внутри.

Точка невозврата пройдена.

Там, наверху, прямо сейчас, на моих глазах родился полицай. Не из забитого крестьянина, не из обиженного кулака. Из современного, образованного, сытого жителя двадцать первого века. Из человека, который считал себя элитой.

Он сделал свой выбор. Он переступил черту, за которой нет возврата.

Я закрыл глаза, вдыхая кислый запах гниения.

Значит, наши дороги разошлись. Окончательно и бесповоротно.

Игорь будет жить. Будет прислуживать, улыбаться, переводить документы, а потом, возможно, и участвовать в допросах. Он будет выживать любой ценой.

А я...

Я сжал кулак, чувствуя, как осколок стекла впивается в ладонь. Боль отрезвляла.

Я не знаю, что будет со мной. Меня могут пытать. Меня могут повесить на этой самой площади.

Но я точно знал одно. Я никогда, ни при каких обстоятельствах не встану на колени перед этими тварями. Даже если ценой за это будет моя собственная жизнь.

Если мне суждено сдохнуть в сорок втором году, то я сдохну человеком.

Глава 6

Паника давила на мозг, забиралась под кожу могильным холодом. После того как за Гордеевым и его новой шестеркой захлопнулась дверь, погреб окончательно превратился в склеп.

Я сидел на земляном полу, привалившись спиной к шершавым, покрытым склизкой испариной бревнам. В носу засел коктейль запахов: прокисший капустный рассол, в котором мы с Игорем только что барахтались, заплесневелая картошка, мышиное дерьмо и ржавый привкус собственной крови.