Две судьбы 1942

Солнце хреначило так, словно хотело спалить остатки мозгов. Пить хотелось так, что всё бы отдал за утреннее пиво.

Игорь хромал рядом. Сейчас, побитый и обгоревший, он был похож на бомжа с Курского вокзала, только без перегара.

Я смотрел под ноги и мой мозг начал фиксировать странности. Вот что значит тренировка на историческом факультете, где любая мелочь может вытянуть целый ворох несоответствий!

Дорога... вроде бы обычная грунтовка. Но на ней не было следов протекторов! Земля была покрыта следами копыт и глубокими колеями от тележных колес. И еще… конский навоз попадался. Конские яблоки добавляли аромат в жаркий воздух.

– Игорек, – позвал я, когда остановился перевести дух. – А где машины?

– В смысле? – он обернулся, вытирая пот со лба грязной рукой.

– На дороге нет следов от шин. Только лошади. Мы что, в девятнадцатый век попали?

– Соколов, не ..би мне мозги своей историей, – огрызнулся он. – Я же говорю, заповедник! Или кино снимают. Точно! Декорации! Сейчас выскочит Михалков с мегафоном и массовка помчится толпой.

Я хотел ему ответить, что даже Михалков не стал бы перекапывать километры дороги ради аутентичности, но тут до моих ушей донесся звук.

Сначала я подумал, что это гром. Раскатистый гул, донесся откуда-то из-за горизонта, с запада. Земля под ногами дрогнула.

Бум… бум… бум-бум…

Вряд ли это раскаты грома. Этот звук бил по нервам, отдавался вибрацией в печёнках.

Я замер, прислушался. И понял! Ну ни хрена же себе!

Я много читал. Смотрел документалки. Общался с ветеранами, когда мы от универа ходили записывать их воспоминания для архива. Один старый артиллерист, дедок с водянистыми глазами, рассказывал мне, как звучит фронт издалека: «Как будто великан в пустую бочку колотит, сынок. Земля дрожит, а небо ясное». И вот сейчас была похожая ситуация. Неизвестный великан колотил в пустую бочку.

– Гроза собирается? – Игорь с надеждой посмотрел на безоблачное небо. – Хоть бы дождик пошел…

– Не, – мой голос дрогнул. – Это артиллерия хреначит. Километрах в двадцати от нас.

– Чего? Какая нахер артиллерия? – он нервно хохотнул. – Полигон, что ли, рядом? Учения?

– На учениях так не кроют. Похоже, что это артподготовка.

– Соколов, у тебя от боли крыша поехала. Какая артподготовка в Подмосковье?

– Я не знаю! – сорвался я. – Но это пушки, придурок! Я тебе точно говорю!

Словно в подтверждение моих слов, гул усилился, слился в сплошной рокот.

И тут впереди, из-за поворота дороги, донесся скрип и фырканье лошади. Пока что берёзовая роща скрывала объект, но кто-то определённо двигался к нам.

Мы замерли. Неужели живые люди?

Из-за деревьев вынырнула телега. Настоящая крестьянская телега, запряженная худой лошаденкой. На перепялине сидела женщина.

Я впился в нее взглядом, пытаясь найти хоть одну деталь из нашего времени. Кепку с лейблом, кроссовки, пластиковую бутылку воды рядом на сене... Блин, да что угодно! Что угодно, только не то, о чём я думаю!

Но женщина выглядела так, словно сошла со страниц учебника истории за седьмой класс. На ней была застиранная до серости холщовая рубаха, темная юбка в пол и повязанный по самые брови серый платок. Лицо обветренное, с глубокими морщинами, хотя ей на вид было не больше сорока.

– Вот! Местные! – обрадовался Игорь и, забыв про боль, захромал навстречу телеге, размахивая руками. – Эй! Женщина! Мадамка! Помогите! Да подождите вы, в самом деле!

Тетка вздрогнула, натянула вожжи. Лошадь остановилась, прядая ушами.

Мы с Игорем подошли ближе. Я видел, как расширяются глаза женщины. И ее можно было понять. Из кустов на нее вывалились два обгоревших упыря. Один практически голый, в изодранных синих штанах, второй в лохмотьях, с безумным взглядом и в странной обуви с толстой белой подошвой.

– Здравствуйте! – Игорь попытался включить фирменное обаяние, но с разбитой губой и слоем сажи на лице это выглядело хреновастенько. – Мы тут… в аварию попали. Заблудились. У вас телефон есть? Или до больницы подбросите? Заплатим хорошо!

Женщина побледнела так, что стала сливаться со своим платком. Она смотрела на нас, не мигая, а потом ее взгляд упал на кроссовки Игоря. Она судорожно сглотнула.

– Господи Иисусе… – прошептала она, торопливо осеняя себя крестным знамением. Пальцы ее дрожали.

Она говорила с характерным южным фрикативным «г», мягким и певучим. Так говорят в Ростове, Краснодаре, Тамбове…

– Да вы не бойтесь, мы из Москвы! – попытался успокоить ее я, делая шаг вперед. – Нам бы только позвонить…

Женщина отшатнулась, словно я замахнулся на нее топором. В ее глазах плескался такой ужас, что мне стало не по себе.

– Свят, свят, свят… – забормотала она. – Диверсанты… Опять скинули… Не губите, родименькие! Ничегошеньки не знаю! Не знаю и не видела!

– Какие диверсанты?! – опешил Игорь. – Тетя, вы в своем уме? Мы не диверсанты, а хипстеры! То есть, я работаю, а он…

Но тетка уже не слушала. Она с силой хлестнула лошадь концом вожжей по крупу.

– Но, пошла! Пошла, окаянная!

Телега дернулась, заскрипела и покатилась мимо нас, набирая скорость. Женщина даже не оглянулась, только пригнулась, словно ожидая выстрела в спину.

Мы остались стоять в облаке поднятой пыли.

– ..банутая какая-то, – растерянно протянул Игорь. – Диверсанты… Она перепила, что ли? Или сектантка?

Я молчал. Холодок, зародившийся где-то в районе солнечного сплетения, начал расползаться по телу, замораживая внутренности.

«Скинули». Она подумала, что нас сбросили с парашютами? И она боялась нас до одури…

– Идем, – глухо сказал я. – Она откуда-то ехала. Там должна быть деревня.

Мы прошли еще метров триста. Дорога сделала изгиб, и на обочине, покосившись, стоял деревянный столб. На нём на честном слове и одном гвозде крепилась потемневшая от времени доска. Буквы на этом произведении искусства выведены белой краской:

«с. Лесное»

Ни района, ни области. Просто село Лесное. Вот как-то так. Любите и не жалуйтесь! Никаких тебе дорожных знаков, никаких предупредительных треугольников и кругов. Только одна доска с надписью...

– О, цивилизация, – обрадовался Игорь. – Сейчас найдем участкового, или кто тут у них… Может, в баньку сходим, а то грязные, как черти!

Мы поднялись на небольшой пригорок, и перед нами открылся вид, от которого мы прифигели.

В низине, у излучины небольшой речушки, раскинулась деревня. Дворов, наверное, сто или чуть больше. И это была отнюдь не та деревня, к которой мы привыкли в двадцать первом веке. Здесь не было двухэтажных кирпичных коттеджей за высокими заборами из профнастила. Не было спутниковых тарелок на крышах. Не было припаркованных у ворот иномарок.

Это была картина из музея крестьянского быта.

Избы стояли сплошь деревянные, почерневшие от времени срубы. А крыши на этих домах в основном соломенные.

Да-да, соломенные крыши!

Кое-где виднелась дранка, но соломы больше. Заборы у домов из прутьев или сколочены из кривого горбыля. На улице возвышался колодец-журавль. Из нескольких печных труб вился сизый дымок. Вряд ли это для согревания затопили, скорее всего, там готовили пищу.

– Слушай, Андрюх… – Игорь сглотнул, его кадык дернулся. – Это уже как-то вообще не прикольно. Они тут что, вообще электричества не видели? Где провода-то? Что это за секта такая? Нас в рабство не возьмут?

Я не ответил. Я смотрел на эту пастораль, и пазл в моей голове начал складываться.

Артподготовка, телега, конский навоз и слова «диверсанты». Всё это сливалось в одну страшную картину...

Нет! Мозг отказывался в это верить. Разум цеплялся за логику! Это кино снимают! Это чей-то пранк! Это по-любасу шоу Трумана, шоу на выживание. Может, мы обкурились, и это галлюцинация?

И тут звук артиллерии, который служил фоном все это время, перекрыл другой звук.

Надрывный гул мотора.

Мы оба задрали головы.

Из-за редких облаков вывалился самолет. Он шел довольно низко, метрах на восьмистах. Это был не серебристый лайнер «Аэрофлота» и не современный истребитель.

Это была угловатая машина с одним пропеллером на носу. Самолет был выкрашен в защитный серо-зеленый камуфляж. Он летел медленно, словно нехотя, брюхом царапая воздух.

– Смотри, кукурузник! – тыкнул пальцем Игорь. – Точно кино снимают!

Я прищурился, защищаясь ладонью от солнца. Самолет сделал небольшой вираж, подставляя нам свое крыло.

Мое сердце остановилось. А потом забилось с такой бешеной скоростью, что, казалось, сломает ребра.

На нижней части крыла, четко выделяясь на сером фоне, был нарисован крест. Черный, прямой крест с белой окантовкой. Балкенкройц.

Это был не «кукурузник». Это был немецкий самолет-разведчик. «Рама» – так их называли. Focke-Wulf Fw 189. Я клеил такую модельку в детстве и помнил ее силуэт наизусть.

– Игорь… – мой голос превратился в жалкий писк. – Ложись.

– Чего? – он обернулся ко мне, не понимая.

– Ложись, ..лядь! В кювет! Быстро!

Я схватил его за остатки куртки и повалил в высокую траву на обочине. Боль от ожогов пронзила тело, но адреналин заглушил ее. Мы скатились в неглубокий, заросший крапивой и лопухами овраг. К боли добавилась новая боль, но раз больно, значит, живой!

– Ты совсем ..банулся?! – зашипел Игорь, пытаясь вырваться. – Больно же! Какого хера…

– Заткнись, – прохрипел я, прижимая его голову к земле. – Заткнись.

– А-а-андрюха, тут это… – заикнулся Игорь и дёрнул меня за руку.

Я оглянулся и почувствовал, как на голове зашевелились волосы. Твою же ма-а-ать! Сам едва не заорал, но сдержался.

Самолет прогудел над нами и ушел в сторону горизонта. Но гул не исчез. Наоборот, он нарастал. Только теперь он доносился не с неба, а с дороги, по которой мы только что шли.

Сквозь заросли лопухов я осторожно выглянул на грунтовку.

Из-за березовой рощицы, откуда недавно выехала телега, поднималось густое облако серой пыли. Сначала появился звук – зловеще-рычащий. Звук мощных моторов и металла, трущегося о металл.

А потом из пыли вынырнули они.

Впереди ехали три мотоцикла с колясками. Массивные, темно-серые машины. На колясках были установлены пулеметы, стволы которых хищно смотрели вперед. На мотоциклах сидели люди.

Они были одеты в серую форму. Рукава кителей закатаны выше локтей от жары. На головах поблёскивали характерные каски, похожие на перевернутые угольные ведра. На шеях блестели металлические бляхи. У пассажиров в колясках на коленях лежали короткие автоматы с рожковыми магазинами.

За мотоциклами, тяжело переваливаясь на неровностях дороги и поднимая тучи пыли, ползли два бронетранспортера. Полугусеничные. Спереди колеса, сзади гусеницы. В открытых кузовах сидели солдаты. Много солдат. В серой форме, с карабинами между колен.

За броневиками тянулись грузовики – тентованные, с квадратными кабинами. «Опель Блиц»? На их бортах, сквозь слой дорожной пыли, ясно проступали те же самые черные кресты с белой окантовкой.

Колонна двигалась неспешно, уверенно. Хозяева жизни.

Они проехали мимо нас. До них было метров тридцать, не больше. Я лежал, вжавшись лицом в вонючую, влажную землю канавы, боясь даже дышать. Я чувствовал запах выхлопных газов, едкий запах дешевого бензина и разогретого металла. Я слышал грубый, гортанный смех солдат в бронетранспортере. Слышал обрывки фраз на чужом, лающем языке.

«...verfluchte Hitze...» (проклятая жара).

«...schneller, Hans...» (быстрее, Ганс).

И за бронетранспортёром волоклись три трупа на верёвке. Трое мужчин с разверстыми ранами на груди. То, что это трупы, было понятно – не могли так выглядеть живые люди, да и манекены не могли. Это в самом деле были трупы…

Почему я так решил? Потому что мы скатились в овраг, где лежал похожий человек. Мужчина лет сорока, в глазницах которого шевелились белесые червяки. Между его бровей чернело пулевое отверстие. Игоря вырвало и запахло ещё хуже. Меня тоже замутило, но я сдержался.

При всей своей начитаности и насмотренности телевизором, это не была постановка! А уж когда из крайней избы выбежала простоволосая женщина и один из автоматчиков со смехом срезал её автоматной очередью…

Тра-та-та-та!

Она взмахнула руками, упала и затихла. По ткани серой кофты расплылись алые пятна. А солдаты поехали дальше, даже не удосужившись взглянуть на убитую.

Игорь лежал рядом со мной. Он больше не вырывался. Он не дышал. Его глаза были распахнуты, зрачки расширились так, что почти поглотили радужку. Он смотрел сквозь траву на проезжающую колонну, и я видел, как по его грязному лицу текут слезы, оставляя светлые дорожки.

Я опустил голову на землю и закрыл глаза.

Все кончилось. Митинги, Болотная площадь, споры на кухне, интернет, демократия, планы на будущее. Все это сгорело в той вспышке на асфальте.

Мы не в заповеднике. Мы не на съемках фильма.

Мы в аду.

В самом страшном и кровавом времени, которое только знала история моей страны.

И мы здесь, безоружные, обожжёные и охреневшие напрочь.

Здесь нет прав человека. Здесь нет адвокатов и постов в соцсетях. И здесь жизнь не стоит ни хрена!

Глава 3

Я лежал, вжимался щекой в траву оврага, и слушал, как затихает вдали рычание моторов. В носу засел запах дизеля, смешанный с металлическим нанесением.

Игорь рядом дрожал. Его колотило так, что сухие стебли травы ходили ходуном.

– Всё, – выдохнул я, приподнимаясь на локтях. Обожженную кожу на боку снова окатили кипятком. – Блин блинский! Как же больно! Да всё! Уехали. Вставай, давай.

Игорь перевернулся на спину, уставился в небо безумными глазами. Его лицо сейчас напоминало маску из дешевого фильма ужасов.

– Это пранк, – выдавил он, дернув щекой. – Андрюха, отвечаю, это пранк. Или шоу. Реалити-шоу, понял? Экстремальное. Нас накачали какой-то дрянью, пока мы в отключке были, и привезли на полигон.

Он потрогал труп и отдёрнул палец. Вытер его об свою одежду и снова затрясся.

Я посмотрел на него, как на умалишенного:

– Какой, нахер, пранк, Игорек? Ты трупы видел? Ты видел, как бабу ту расстреляли?

– Холостые! – он попытался сесть, поморщился от боли в отбитых ребрах, но упрямо продолжил: – Ну холостые же патроны, Андрюх! А баба та… каскадерша. Под одеждой пакеты с кровью. Это же классика! Нас по-любому снимают скрытыми камерами. Где-то тут дроны летают. Сейчас из кустов вылезет какой-нибудь Нагиев или кто там у них, и скажет: «Поздравляем, вы в проекте, главный приз – миллион баксов!» Вон, даже труп спецом сюда притаранили...

– Ты ..банулся? – спросил я на всякий случай и с трудом поднялся на ноги. Голова закружилась, мир на секунду померк. – Они мужиков за броником на тросе волокли. У одного полбашки снесено. Это тоже бутафория?

– Да откуда ты знаешь, как выглядит настоящая башка?! – сорвался Игорь на истеричный крик, но тут же осекся, оглянувшись на дорогу. – Это же Голливуд, Соколов. Понимаешь? Масштабный исторический проект. Или иммерсивный театр. А чо? В Москве сейчас такое модно. Башляешь бабки и тебя погружают в эпоху. Кто-то из наших был уже на таком...

Слушать этот бред не было ни сил, ни желания. Мозг Игоря, привыкший к офисам с кондеем, смузи и безопасности в пределах Садового кольца, отказывался переваривать реальность. Защитная реакция? Отрицание? Он пытался всему найти оправдание.

Я оторвал от оставшихся джинсов еще один лоскут, кое-как обмотал стертую в кровь ступню.

– Пошли, – бросил я. – Топаем до деревни. Там разберемся, где твой Нагиев прячется.

Мы выбрались из канавы и поплелись к видневшимся в низине крышам. С каждым шагом моя уверенность в том, что мы провалились в беспросветную задницу, только крепла.

На дороге не было ни грамма асфальтовой крошки, ни намека на щебень. Только спрессованная земля и колеи от телег. По краям колыхались заросли лебеды и крапивы.

А когда мы подошли к крайним избам, меня пробрал ледяной озноб, несмотря на палящее солнце.

Село Лесное выглядело так, словно вымерло. Многие двери висели распахнутыми. Кое-где чернели свежие пепелища, да и в воздухе тянуло гарью.

На улице почти не было людей. А те, кого мы замечали, заставляли сердце сжиматься. В основном бабы в выцветших платках, древние старики и чумазые дети. Ни одного здорового мужика призывного возраста.

А вот и нас заметили... Женщина, тащившая ведра на коромысле, ойкнула, бросила воду и метнулась в калитку, загремела засовом на двери. Стайка пацанят в длинных, не по размеру, рубахах, брызнула в разные стороны, как воробьи от кота.

Мы шли по улице, и я слышал, как за нашими спинами хлопают ставни и щелкают дверные крючки.

И я их понимал. Выглядели мы как восставшие из ада. Я практически голый, в изодранных, обгоревших джинсах, на которых запеклась кровь и грязь. Грудь и руки в волдырях от ожогов. Игорь в лохмотьях того, что когда-то было дорогой ветровкой, с разбитой мордой, прихрамывающий на одну ногу в своих уцелевших, но уже серых «нью-балансах». Упыри, мля, восставшие из ада…

– Эй! Уважаемые! – Игорь попытался включить менеджерское обаяние, но голос сорвался на петушиный писк. – Здравствуйте! Мы тут... заблудились! Из Москвы мы! Подскажите, где у вас тут администрация? Или съемочная группа?

В ответ только скрип ставней и завывание худой собаки на цепи.

– Дебил, заткнись, – процедил я сквозь зубы. – Ты нас сейчас под пули подведешь. Ты забыл, что та баба на телеге кричала? Диверсанты. Они нас за парашютистов принимают.

– Каких парашютистов?! – взвился Игорь. – Я старший аналитик банка! У меня зарплата под семьдесят кусков! Я им сейчас всем...

Он не договорил. Мы поравнялись с крепким на вид пятистенком. У калитки стояла пожилая женщина. На вид ей было под шестьдесят, хотя, зная реалии того времени, могло быть и сорок с небольшим. Лицо изрезано морщинами, руки узловатые, как корни старого дуба. Поверх ситцевого платья повязан фартук.

Она не убежала. Стояла, опираясь на деревянную клюку, и смотрела на нас. В ее выцветших серых глазах не было паники, только настороженность.

– Здравствуйте, – я остановился, подняв пустые руки, показывая, что мы не опасны. – Мы... мы погорельцы. Обожглись сильно. Воды не дадите? Попить бы нам. И умыться бы.

Она молчала, переводя взгляд с моих ожогов на странную обувь Игоря, потом на наши лица. Губы ее беззвучно шевелились, словно она читала молитву.

– Не местные вы, – наконец произнесла она. Голос был сухой, надтреснутый. – Откель такие взялись? Срамные какие... Обгоревшие… Ох, Господи помилуй.

– Из Москвы мы, – брякнул Игорь, выступая вперед. – Тетенька, умоляю, дайте воды. И телефон дайте, если есть. Я заплачу! У меня деньги на карте!

Женщина нахмурилась. Слова «телефон» и «карта» пролетели мимо ее сознания, а вот «Москва» зацепила.

– С Москвы? – она перекрестилась. – Как же вы пробрались-то сюда через немцев? Одеты чудно. Может, и кресты на вас есть? Или вы партейные?

До меня дошло, что если сейчас отвечу «нет» (а крестиков мы отродясь не носили, будучи убежденными атеистами), то калитка закроется навсегда. Если тут так часто упоминали Господа, то ещё не успели коммунисты вытравить сознание отрицанием "опиума для народа".

– Сгорели гайтаны, бабушка, – соврал я. – Все почти сгорело. Сами еле живые ушли. Помогите, это... Христа ради.

Услышав знакомую формулу, женщина вздохнула. Оглянулась на пустую улицу, словно проверяя, не видит ли кто.

– Заходите, касатики, – она отступила в сторону, приоткрывая калитку. – Быстро только. Не ровен час, полицаи нагрянут или немчура вернется.

Слово «полицаи» ударило меня по ушам, как набат. Я посмотрел на Игоря. Тот лишь сглотнул, но промолчал.

Двор был бедным, но чистым. Пахло навозом, сухим сеном. Женщина провела нас в избу.

Внутри царил полумрак. Маленькие окошки пропускали немного света. Большую часть комнаты занимала русская печь. В красном углу тускло поблескивали оклады икон, перед ними теплилась лампадка. Посреди комнаты деревянный стол и две лавки.

– Садитесь, – велела хозяйка. – Лопухина я, Дарья Семеновна. Вдовствую тут одна, уж месяца два как похоронку принесли, так что... А вас как звать-величать?

– Андрей Соколов, – я опустился на лавку, чувствуя, как гудят стертые ноги. – Студент Московского Государственного университета.

– Игорь Волков, – друг плюхнулся рядом, озираясь по сторонам с любопытством. – Менеджер я. Слушайте, а антуражненько тут у вас. Реквизиторы постарались. А камеры где спрятали? В печке?

Дарья Семеновна не обратила на его бред никакого внимания. Она принесла деревянный ковш с колодезной водой. Я припал к нему губами, и мне показалось, что ничего вкуснее в жизни я не пил. Вода ломила зубы, отдавала деревом. Игорь выхватил ковш, едва я выпил половину, а потом сам осушил до дна. Ох, как же жадно он глотал и даже проливал на подбородок. Пил так, как будто половину Сахары на своих двоих преодолел.

Пока мы пили, хозяйка вытащила из шкафчика глиняную плошку с мазью. От неё пахло прогорклым жиром и травами.

– Скидавайте лохмотья, – скомандовала она. – Да чего смотрите? Ожоги мазать буду. Гусиный жир с чистотелом энто, враз должно полегчать. Ежели запустить, то потом лихоманку споймаете.

Терпя боль, мы позволили ей обработать наши раны. Мазь действительно холодила кожу, принося облегчение.

Когда с медициной разобрались, я решил, что пора бы расставить точки над "и".

– Дарья Семеновна, – кашлянул я. – Вы простите нас, мы правда, как будто с луны свалились. Контузило нас взрывом. Ничего почти и не помним. Подскажите, а где мы сейчас находимся?

Она удивленно вскинула брови.

– Известно где. В Лесном.

– Это деревня так называется, ой, то есть село. А область какая?

– Воронежская, – она посмотрела на меня с жалостью. – Совсем, видать, мозги отшибло, касатик.

Я переглянулся с Игорем. Тот ухмыльнулся, скривив разбитые губы.

– Ну вот! – он хлопнул ладонью по столу. – Я же говорил, что Воронеж! Нас просто вывезли за город. Ночью, пока мы в отключке были. Часов пять-шесть езды по М-4. Все сходится!

Я проигнорировал его радостный возглас. У меня внутри все сжалось в комок. Я должен был задать главный вопрос, хотя ответ уже знал. Не хотел знать, но знал! И этого ответа я страшился больше всего!

– Дарья Семеновна... А какое сегодня число?

Она задумалась, вытирая руки о фартук.

– Да почитай, девятое июля будет. Вчерась Тихвинскую икону Божьей матери не праздновали, не до того было...

– Девятое июля, – эхом повторил я. – А год? Какой год?

Женщина замерла. Она долго смотрела на меня, перевела взгляд на Игоря, потом снова на меня. В ее глазах мелькнул испуг.

– Ты головой-то очень сильно втюхался, сынок? – осторожно спросила она. – Сорок второй год. Тысяча девятьсот сорок второй от Рождества Христова.

Я крякнул от огорчения. Вот и узнал ответ... Слышно было, как за окном жужжит жирная муха, бьющаяся о стекло.

Сорок второй год. Жопа полная! Да что там полная - огромная. И мы как раз в центре этой самой огромной жопы!

И вдруг Игорь заржал.

Сначала захихикал, потом начал смеяться все громче и громче, словно переходя в истерику. Он смеялся, хватаясь за ушибленные ребра и откидывая голову назад.

– Ой, ..ля-я-я... – выдавил он сквозь смех. – Сорок второй! Отлично играете, бабуля! Оскар в студию! Очень натурально! Станиславский бы кипятком тут все углы обоссал!

Дарья Семеновна попятилась к печи, испуганно крестясь.

– Чего играем? – прошептала она. – Бесноватый он у тебя, Андрейка? Али вообче отшибленный напрочь?

– Нет, – я стиснул зубы. – Просто дурак.

Я пнул Игоря под столом по ноге. Тот охнул и заткнулся, зыркнув на меня.

– Да отвали ты, лошарик! Слышь, баб Даш, – Игорь вытер слезы, выступившие от смеха. – А где тут ближайший магаз?

– Какой еще магаз? – не поняла она.

– Ну... магаз. Супермаркет. Ну или сельпо ваше, где продукты купить можно.

– Супер... чего? – Дарья Семеновна заморгала. – Лавка у нас была. Да только немцы, как вошли третьего дня, все подчистую выгребли. И сельпо в районе разграбили. Нету ничего.

Игорь нахмурился.

– Ладно. Хрен с ним, с магазом. А где у вас зарядку для телефона найти можно? Может, у кого мобила найдётся?

Дарья Семеновна несколько секунд молчала, переводила взгляд то на меня, то на Игоря.

– Для какого... тела? Зарядку? Это чтоб покойник лежал ровно в рядку, что ли?

– Да не для тела! Для мобилы! – Игорь вытащил из кармана сломанный айфон. – У меня батарея села! А позвонить срочняком надо! Помощь вызвать или такси!

Женщина уставилась на черный кусок пластика:

– Господи, что это за стекляшка черная? Зеркальце колдовское?

– Бабуль, хорош придуряться, – Игорь аж покраснел. – Розетка где? Электричество есть? Или хотя бы вай-фай?

Он всё равно не хотел принимать новую реальность. Не хотел верить в то, что нет сейчас никакого вай-фая. Не придумали ещё...