Две судьбы 1942

– Вай... что? – она отступила еще, нащупала рукой ухват. – Сынок... у тебя жар, видать. Бредишь ты. Какие розетки? Огонь, что ли? Дык у нас керосин-то еще по весне кончился, лучины жжем.

Их диалог в другой ситуации вызвал бы у меня дикий хохот. Какая-то грёбаная сцена из дурацкого ситкома. Два столичных хипстера из двадцать первого века пытались найти вай-фай в деревне. Причём, в оккупированной немцами деревне. В сорок втором году. Оборжаться можно!

Мда, прикольно... Но сейчас мне почему-то было не до смеха. Я видел, что Дарья Семёнова не играла. Ни один актер в мире не может так играть.

– Игорь, заткнись, – сказал я. – Заткнись, пока нас вилами не закололи.

Я повернулся к хозяйке:

– Дарья Семеновна, да не слушайте вы его, это всё контузия проклятая колобродит. Скажите лучше вот что... Немцы-то давно в деревне?

Она расслабилась, когда услышала нормальную речь:

– Третьего дня нагрянули ироды. Поросят всех покрали, кур переловили. Девок кого поймали, снасильничали... Сегодня вон...

Женщина всхлипнула и прижала кончик платка к глазам. В моей памяти выпрыгнула картинка бегущей девушки...

– А фронт где? Далеко?

Она махнула рукой куда-то на восток.

– Да кто ж его знает, касатик. Громыхает вон там, за Доном. Наши-то отступали шибко. Прямо через деревню шли, черные все, пыльные, злые. Говорят, Воронеж горит. А немчура прет и прет. К Сталинграду, сказывают, подбираются.

– А в лесах? – я понизил голос. – Наши есть? Партизаны? Красноармейцы?

Дарья Семеновна приложила палец к губам. Оглянулась на дверь:

– Тише ты! Очумел? За такие разговоры нынче к стенке ставят.

Она подошла ближе, заговорила полушепотом:

– Стреляют в лесу иногда. Надысь обоз немецкий пожгли на тракте. Немцы лютуют теперь. Старосту назначили, Гордеева Петра, гниду такую. Полицаев себе из местных набрали – пьянь да рвань всякую. Вчера только под забором волохались, а сегодня вон, ходят панами, да ищут партизан. Сегодня облаву делали, кого-то поймали.

Я вспомнил трупы за бронетранспортером. Вот, значит, кого они волокли.

– Понятно, – я потер лицо ладонями. – Спасибо вам, Дарья Семёновна.

– Да за что спасибо-то, – она вздохнула. – Голодные, поди? Дорога-то дальняя.

– Пожрать точно не откажемся, – подал голос Игорь.

Только сейчас я понял, насколько хочу есть. Желудок скрутило судорогой.

Дарья Семеновна подошла к печи, достала чугунок. Поставила на стол две глубокие деревянные миски, положила деревянные же ложки. Налила варево. Это была жидкая похлебка – вода, несколько плавающих листиков капусты, пара кругляшей картошки и капля постного масла. Рядом она положила небольшой кусок черного, плотного, как кирпич, хлеба.

– Ешьте. Чем богаты.

Игорь заглянул в миску, брезгливо поморщился.

– Ну такое... – протянул он, как привык говорить в московских кофейнях, когда ему приносили не тот раф. Не на кокосовом, а на лавандовом…

Дарья Семеновна замерла с чугунком в руках.

– Какое такое? – не поняла она. – Прокисло, что ль? Да вроде свежее, с утра варила.

Я с силой наступил Игорю на ногу под столом.

– Очень вкусно, Дарья Семеновна, – быстро сказал я, зачерпывая ложкой мутную жижу. – Он имел в виду – такое мы оченно любим. Благодарствуем.

Я отправил похлебку в рот. Ни соли, ни специй. Трава травой. Но после первого же глотка мой организм взвыл от восторга. Я начал есть, жадно, обжигаясь, заглатывая этот суп так, словно это был деликатес из мишленовского ресторана.

Игорь посмотрел на меня, потом на свой живот, который предательски заурчал. Сдался и тоже взял ложку. Через минуту мы стучали по дну мисок, выскребая остатки.

– Хлебушек-то разделите, – сказала хозяйка.

Я взял кусок. Разломил пополам, отдал часть Игорю. Хлеб был необычного вкуса, с примесью то ли отрубей, то ли ещё чего. Мы жевали молча. И в этот момент, пережевывая горьковатый хлеб, Игорь дёрнулся.

Его взгляд вдруг стал сфокусированным. Он посмотрел на закопченный потолок, на иконы, на грубые руки Дарьи Семеновны. Потом на свои обгорелые кроссовки, покрытые слоем пыли.

Он сунул руку в карман штанов. И вытащил оттуда оплывшую банковскую карту «Бета-банка». Ярко-желтую, с чипом.

Уставился на нее.

Дарья Семеновна тоже заметила яркий предмет.

– Ой, а это что за образок такой? – она вытерла руки о фартук, с любопытством заглядывая через плечо Игоря. – Гладкий какой... С полоской. И фотографии нет. Буквы не наши. Немецкий, что ль?

Игорь повертел карту в пальцах.

– Это... – его голос дрогнул. – Это, бабуля, пропуск в нормальную жизнь. Был…

Он усмехнулся, но смех вышел жалким.

– Тут двести тысяч рублей на счету, – сказал он, ни к кому не обращаясь. – Я на Мальдивы собирался в августе. С Машкой. А теперь это просто кусок пластика. Им даже задницу не подотрешь.

Дарья Семеновна ничего не поняла про Мальдивы и пластик, но уловила интонацию.

– Деньги, значит? – она покачала головой. – А деньги-то советские сейчас не в ходу. Немцы свои марки суют, да только на кой они нам? Меняем все. Яйца на соль, сало на мыло. А с этой картонкой твоей... разве что печку растопить.

Игорь бросил карту на стол. Она звякнула. Бесполезный артефакт из будущего.

– Вы можете у меня сегодня переночевать, а по утру пойдёте далее. Утром немцы не такие злые, сонные, – сказала Дарья Семёновна.

Я поблагодарил её в ответ. Игорь просто кивнул, продолжая гипнотизировать угол.

К вечеру настроение в избе стало гнетущим.

Солнце село, и изба погрузилась в сизые сумерки. Дарья Семеновна не стала зажигать лучину – сказала, что немцы приказали соблюдать светомаскировку. Если увидят свет в окне после отбоя, то могут пальнуть ради развлечения.

Мы сидели в темноте. Я прислонился спиной к теплому боку печи, чувствуя, как ноет все тело.

Я больше не сомневался. Все, что я знал, все, во что верил, рухнуло. Мы не на съемках. Мы в тысяча девятьсот сорок втором году. В самом эпицентре страшной мясорубки.

Мои знания истории, которыми я так гордился на семинарах, здесь казались бесполезными. Ну знаю я, что Паулюса под Сталинградом окружат. Знаю, что будет Курская дуга. И что? Как это поможет мне прямо сейчас не сдохнуть от голода, заражения крови или немецкой пули?

Я посмотрел на Игоря. Он сидел, обхватив голову руками, и раскачивался из стороны в сторону. Его отрицание дало трещину и рассыпалось в прах. Он больше не вспоминал про кураторов, полицию и Нагиева. Он был напуган до усрачки.

– Андрюх... – донесся из темноты его сдавленный шепот. – Что делать будем?

– Выживать, – так же тихо ответил я. – Забудь про права человека, Игорек. Забудь про адвокатов и посты в Фейсбуке. Здесь за косой взгляд может прилететь пуля в лоб.

– Я не хочу здесь быть, – он всхлипнул. – Я домой хочу. У меня же там ипотека... У меня машина на парковке... Машка там...

– Заткнись, – жестко оборвал я. – Собери сопли. Мы живы. Руки-ноги целы. Будем пробиваться к своим. Либо линию фронта переходить, либо партизан искать.

– Каких партизан?! – зашипел он. – Ты кино пересмотрел? Мы для них шпионы! Нас к стенке поставят! Без документов, в странной одежде, с непонятными словами! Мы для них чужие! Мы для всех тут чужие!

Он был прав. Наша речь, наши привычки, наши знания – все это было смертельно опасно. Мы не умели колоть дрова, не умели запрягать лошадь, не знали, как обращаться с винтовкой. Мы умели делать презентации в PowerPoint, писать всякие посты в ВК и спорить о либеральных ценностях. Здесь за эти навыки давали ровно хрен и по башке могло прилететь вдобавок.

Вдруг на улице раздался собачий лай. Сначала в одном дворе, потом в другом. Лай перешел в истошный, захлебывающийся хрип.

Затем мы услышали звук мотора. Рокочущий, громкий. Он приближался к дому Дарьи Семеновны.

В избе скрипнули половицы. Хозяйка метнулась к окну, осторожно выглянула в щель между ставнями.

– Матерь Божья... – выдохнула она, и в ее голосе был такой ужас, что у меня волосы на затылке встали дыбом.

– Что там? – я вскочил на ноги, забыв про боль.

– Немцы! – зашипела она, отпрыгивая от окна. – На машине! К двору старосты едут, а это по соседству! И полицаи с ними!

Скрипнули тормоза. Раздались гортанные крики на немецком. Захлопали дверцы машины. Кто-то пьяно заржал по-русски:

– Открывай, Петруха! Гостей принимай!

Дарья Семеновна подскочила к нам, схватила меня за руку своими цепкими пальцами.

– А ну, живо! – скомандовала она, таща меня к темному углу, где виднелась приставная лестница. – На чердак! Оба! Живо, кому говорю!

– Зачем? – не понял Игорь, впадая в ступор. – Они же к соседям!

– Идиота кусок! – Дарья Семеновна отвесила ему звонкую затрещину, от которой он пошатнулся. – Они сейчас по дворам пойдут! Яйки, млеко искать! А вас ежели увидят, так расстреляют на месте! И меня с вами! За укрывательство диверсантов! Лезьте, сучьи дети, пока нас всех не порешили!

Инстинкт самосохранения сработал быстрее разума. Я рванул к лестнице. Забрался по скрипучим, рассохшимся перекладинам, обдирая в кровь и без того израненные руки. Игорь полез следом, тихо матерясь.

Чердак встретил нас спертым воздухом, запахом пыли, старых веников и мышиного дерьма. Как пахнет мышиное дерьмо? Один раз понюхаете – на всю жизнь запомните. Я нюхал, я знаю!

Мы забились в самый дальний угол, под скос соломенной крыши, и зарылись в кучу слежавшегося сена.

Внизу скрипнула дверь. Дарья Семеновна вышла в сени.

Мы лежали в кромешной темноте, прижавшись друг к другу. Я чувствовал, как колотится сердце Игоря. Оно билось в том же бешеном ритме, что и мое.

На улице раздался громкий стук в калитку. Удары сапогом по дереву.

– Эй, бабка! Открывай! – крикнул всё тот же пьяный голос. – Проверка!

– Иду, родимые, иду! – запричитала снизу Дарья Семеновна. Загремел засов.

Мы с Игорем вжались в сено, боясь даже дышать. Пыль забивалась в нос, щекотала ноздри, но я стиснул зубы так, что они заскрипели, лишь бы не чихнуть.

А чесалось страшно. И если я сдерживал себя, то вот Игорю это не удалось.

– Апчхи! – грохнул он, лёжа рядом.

Глава 4

Громоподобное «Апчхи!» Игоря разорвало тишину чердака. Твою же маму!

Мое сердце ухнуло куда-то в район желудка, пробило его и покатилось к обожженным пяткам. Я зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли красные круги. Вцепился пальцами в прелое сено.

Пи..дец. Вот теперь точно пи..дец.

Внизу, в сенях, повисла пауза. Смолкли шаги и оборвался пьяный смех. Даже половицы перестали скрипеть.

А затем раздался гортанный окрик:

– Da oben! Wer ist da?! (Там наверху! Кто там?!)

Загремели сапоги. Кто-то ударил прикладом по лестнице, ведущей к нашему укрытию. Дарья Семеновна заголосила:

– Ой, батюшки, да мыши это, наверное! Али коты блудят, господин хороший! Там пустой чердак!

– Halt die Klappe, alte Hexe! (Заткнись, старая ведьма!) – рявкнул немец.

Послышался звук плюхи. Бабка охнула и запричитала тише.

– А ну, Петруха, лезь, глянь, кого эта старая карга там прячет, – скомандовал глумливый голос.

Судя по языку русский, но от этого лучше не стало. Полицаи. Свои же? Продались за баварское пиво и пайку?

Лестница заскрипела под залезающим телом. В щель между досками сначала ударил луч фонаря. Потом этот луч по-хозяйски припёрся к нам в полной своей раскрытости. Свет заметался по стропилам, выхватил из мрака связки сушеных трав, старое корыто и уперся в нас.

Мы с Игорем лежали в сене, как два перепуганных суслик в норке. Видок у нас, наверное, был тот еще. Два чумазых мужика в лохмотьях и с выпученными глазами.

– Опа-на! – радостно гоготнул голос. – Герр лейтенант! Тут крысы завелись! Две штуки! А ну, сукины дети, слазьте, пока я вам туда гранату не закинул!

– Идем, идем! – крикнул я, понимая, что если мы сейчас промедлим, то запросто могут изрешетить через потолок.

Я пнул Игоря, который впал в ступор и только хлопал глазами:

– Вставай, дебил. Не дергайся и руки держи на виду. И не болтай лишнего!

Мы поползли к люку. Каждое движение отдавалось болью в обожженных мышцах, но адреналин глушил ее, превращал в тупую пульсацию. Я спустил ноги на лестницу. Меня тут же схватили за пятку, рванули так, что я кубарем полетел на грязный пол сеней. Следом покатился Игорь.

Нас приветливо попинали коваными сапогами. Я свернулся клубком, прикрывая голову.

– Встать, мрази! – рявкнул полицай.

Я с трудом поднялся, помогая встать Игорю. Нас втолкнули в горницу.

Картина маслом. Посреди избы, хозяйски расставив ноги, стоял немецкий офицер. На вид лет тридцать пять. Форма с иголочки, серый китель, Железный крест на груди. Лицо жесткое, скуластое, глаза холодные, как у дохлой рыбы. В руке он небрежно держал фонарик, а на поясе висела кобура с парабеллумом. Рядом переминались два солдата с автоматами наперевес.

А по бокам от офицера стояли двое наших. Полицаи. На предплечьях белые повязки с коряво нарисованной свастикой. Один молодой, прыщавый, с бегающими глазками и винтовкой-трехлинейкой. Второй мужик лет пятидесяти, толстый, с красной, обветренной мордой. От него разило сивухой.

Дарья Семеновна жалась к печке, прижимая руки к груди. Из разбитой губы по подбородку кралась струйка крови.

– Кто такие? – прищурился старший полицай, поигрывая нагайкой.

– Племянники это мои! – вдруг с надрывом, закричала бабка, бросаясь вперед. – Племяши! Из Сосновки они, с соседнего района! От Маринки Степашиной ушли, дом-то ихний сгорел опосля обстрела, вот они и обгорели все! Петенька, да ты ж меня знаешь, Петруша! Не губи сироток! Одни же остались!

Она попыталась схватить полицая за рукав, но тот отбросил её прочь, как ненужную тряпку.

– А ну цыц, старая! – рыкнул он, и я понял, что это и есть тот самый Гордеев, новый староста, о котором она рассказывала. – Какие, к черту, племянники? Я тебя, Дарья, всю жизнь знаю. Никакой родни у тебя отродясь не водилось. Тем паче с Сосновки. Бобылихой ты жила с тех пор, как муж помер. А тут на тебе! Сразу два бугая нарисовались! Да еще в каких-то портках чудных.

Гордеев подошел ко мне, осмотрел. От него несло перегаром так, что глаза заслезились. Он ткнул пальцем в остатки джинсов, потом перевел взгляд на кроссовки Игоря.

– Это что за обувка такая, а? Американская, поди? Парашютисты, суки? Диверсанты?

– Was sagt er? (Что он говорит?) – спросил офицер, глядя на Гордеева.

Полицай замялся. Похоже, что немецким он владел на уровне «хенде хох» и «матка, курка, яйки». Он начал жестикулировать, показывал пальцем в потолок, потом изображал руками падение. Если бы он был в моей команде при игре в «Крокодила», то выгнал бы его ко всем чертям после первого же раунда!

– Партизан! Пиф-паф! Сталин швайн!

Офицер закатил глаза. Ему надоело это представление. Он шагнул ко мне. Вблизи его глаза казались еще более прозрачными и пустыми.

– Wer seid ihr? (Кто вы такие?) – чеканя каждое слово, спросил он.

В голове лихорадочно крутились шестеренки. Если мы сейчас будем молчать или мычать – нас пустят в расход прямо у плетня. Для них мы никто. Мусор. Если будем говорить по-русски – Гордеев переведет при помощи жестов так, как ему выгодно, чтобы выслужиться перед хозяевами.

Я вспомнил свои пары по немецкому на истфаке. Наша преподша, Эльвира Карловна, гоняла нас по грамматике так, словно готовила к заброске в тыл врага. Я сделал глубокий вдох, стараясь унять дрожь в коленях.

– Herr Offizier, – произнес я. Голос предательски дрогнул, но я откашлялся и продолжил тверже. – Wir sind keine Partisanen. Wir sind Zivilisten. (Господин офицер, мы не партизаны. Мы гражданские).

Немецкий офицер замер. Его брови поползли вверх. Гордеев вытаращил глаза так, словно я только что заговорил на латыни и нечаянно вызвал Сатану. Игорь невнятно пискнул.

– Du sprichst Deutsch? (Ты говоришь по-немецки?) – офицер склонил голову набок и начал разглядывать меня как энтомолог, нашедший редкую букашку. – Sehr interessant. Woher kommst du? (Очень интересно. Откуда ты?)

– Я... я не помню, – я говорил расплывчато, попутно изображал мучительные попытки восстановить память. – Артиллерийский обстрел. Взрыв. Меня контузило. Мы очнулись в поле. Я не помню, откуда я знаю язык. Наверное, я учил его раньше в школе... до всего этого.

Я постучал себя пальцем по виску, потом показал на свежие ссадины и обгоревшую кожу на лице.

Офицер усмехнулся.

– Amnesie? Wie praktisch. (Амнезия? Как удобно), – он обошел меня кругом. – Русский крестьянин не говорит на немецком, как выпускник Берлинского университета. Ты либо студент, который начитался коммунистических брошюр, либо... разведчик. Диверсант!

– Никак нет, господин офицер! – я продолжил цепляться за соломинку. – Я не комиссар! Я правда ничего не помню! Взрыв... огонь...

Офицер перевел взгляд на Игоря. Мой друг стоял ни жив, ни мертв. Его потряхивало. Он видел, что мой разговор с немцем отсрочил наш расстрел. И этот гений решил, что тоже должен показать свою полезность. Показать, что мы цивилизованные люди, свои в доску, и с нами тоже можно договориться. Менеджер, мать его.

Игорь вытянулся по стойке смирно, заглянул в рыбьи глаза офицера и с выражением выпалил:

– Я, я! Зер гут! Их вилл! Ду! Ду хаст! Ду хаст михь! Дастиш фантастиш! Найн, найн... их комме! Их комме!

Проблема была в том, что Игорь немецкого не знал. Вообще. В школе он учил английский, да и тот помнил на уровне «Лондон из зе кэпитал оф Грейт Британ». Но в стрессовой ситуации мозг человека способен выдать удивительные вещи. Мозг Игоря выдал базу. Ту самую базу, которую он впитал за годы просмотров специфического кинематографа.

Время остановилось. Если бы у меня был пистолет, я бы застрелил его. На месте. Чтобы не мучился.

Я закрыл глаза, ожидая, что сейчас нас просто порвут на куски за издевательство над немецким языком.

Секунда. Две. Три…

А потом один из солдат, тот, что стоял у двери, хрюкнул. Он зажал рот рукой, но из него вырвался сдавленный смешок. Второй солдат переглянулся с первым, и они оба заржали. Захохотали в голосинушку.

Офицер смотрел на Игоря. Его лицо сначала пошло красными пятнами, челюсть сжалась, рука дернулась к кобуре. Но потом уголки губ дрогнули. Он отвернулся, прикрыл рот кулаком и глухо кашлянул, пряча улыбку.

– Ein echter Casanova (Настоящий Казанова), – процедил офицер, справившись с собой.

Солдаты заржали еще громче.

Только Гордеев стоял, ничего не понимая, и хлопал глазами, переводя взгляд с хохочущих немцев на красного, как рак, Игоря.

– Чего он сказал-то, господин лейтенант? – подобострастно сунулся полицай.

Офицер резко оборвал смех. Его лицо снова стало каменным. Веселье закончилось так же быстро, как и началось. Мы по-прежнему были грязными подозрительными русскими в тылу немецкой армии.

– Einsperren(Запереть их), – бросил он, махнул рукой в нашу сторону и на ломаном русском сказал. – Утро отправить этих швайн в комендатура. Там есть с ними разбираться гестапо. Гестапо карашо знать, как лечить амнез. Заперирать их!

– Понял! Сделаем в лучшем виде! – обрадовался Гордеев. Он замахнулся на меня оружием. – А ну, пошли, суки! На выход! Живо!

Нас вытолкали из избы. Я успел бросить взгляд на Дарью Семеновну. Она сидела у печи и мелко крестила нас вслед.

На улице было свежо. Летняя ночь остывала, готовясь к рассвету. Воздух пах свежестью ночи. Нас гнали по деревенской улице. Солдаты шли сзади, лениво переговариваясь, а Гордеев с молодым полицаем тычками подгоняли в спины.

Деревня не спала. Я чувствовал это кожей. Сквозь щели в ставнях, из-за приоткрытых калиток за нами наблюдали десятки глаз. Испуганных, настороженных, полных глухой, бессильной ненависти. Никто не вышел. Никто не заступился. И я не мог их винить. Одно лишнее слово и ты ляжешь рядом с тем мужиком в овраге.

Нас довели до крепкого двора. Судя по всему, хозяев здесь уже не было. Гордеев подошел к приземистому строению, похожему на сарай, откинул тяжелый кованый засов и распахнул дубовую дверь. Из темноты пахнуло сыростью, прелой картошкой и плесенью. Погреб.

– Пошли, пошли, интеллигенция! – полицай грубо толкнул Игоря в спину.

Тот споткнулся о порог и полетел в темноту, загремев по деревянным ступеням. Я спустился следом, стараясь не упасть.

– Сидите тихо, мыши. Утром вас на ремни резать будут, – радостно пообещал Гордеев.

Дверь с грохотом захлопнулась. Лязгнул засов. Наступила непроницаемая тьма.

Я постоял несколько секунд, привыкая к темноте. Шагнул вперед, нащупал ногой земляной пол. В нос ударил густой запах гнили. Под ногами что-то хрустнуло, кажется, старые корнеплоды.

– Игорь? – позвал я. – Ты как там?

Сбоку раздался стон. Я пошел на звук, опустился на колени и нащупал его плечо. Игорь сидел на земле, привалившись спиной к шершавой бревенчатой стене. Его колотило.

– Андрюха... – его голос срывался, звучал жалко и надломленно. – Андрюха, это пи..ец!

– Я в курсе, – я сел рядом, вытянув гудящие ноги.

Холод от земли начал пробираться сквозь жалкие лохмотья, остужая ожоги, но принося новую боль.

– Нет, ты не понимаешь. Я только сейчас понял. До конца понял! – в темноте послышался звук, похожий на всхлип. – Это не шоу. Нас не спасут. У меня нет адвоката. Моя банковская карточка здесь как кусок говна. Мы в сорок втором году, Андрюха. В оккупации. И завтра нас будут пытать.

Я молчал. Утешать его было бессмысленно. Врать тем более. Он был прав на сто процентов. Мы попали в самую страшную мясорубку человечества, не имея при себе ничего, кроме гонора жителей двадцать первого века. А этот гонор здесь не стоил и ломаного гроша.

– Зачем ты это сказал? – вдруг спросил я, вспомнив сцену в избе.

– Что?

– «Дастиш фантастиш». Ты совсем ..анутый? Ты понимаешь, что они могли нас там же положить за дерзость?

Игорь истерично хохотнул.

– Да я от страха! Я хотел показать, что я тоже... ну, полиглот! Я думал, это какие-то вежливые слова! Я же в немецком ноль! Я только порнуху немецкую смотрел, когда в универе учился! Там все бабы это кричали! Откуда мне было знать, что это значит?!

– Это значит «Да, очень хорошо, это фантастика, я кончаю», – мрачно перевел я. – Отличный способ наладить дипломатические отношения с Вермахтом, браво.

– Да пошел ты! – огрызнулся он, но тут же сдулся. – Прости. Я реально обосрался. Я думал, сейчас этот упырь со свастикой достанет ствол и пустит тебе пулю в лоб. А потом и мне...

Мы замолчали. В погребе было холодно и сыро. Где-то в углу скреблась мышь. Мои ожоги, которые Дарья Семеновна заботливо намазала гусиным жиром, снова начали гореть, словно к ним приложили утюг. Я стиснул зубы.

– Андрюх, – снова подал голос Игорь. – А что дальше? Ну вот завтра... что будет?

– А хрен его знает, – честно ответил я. – Утром нас погонят в гестапо. Или в полевую жандармерию. Будут бить. Долго и больно. Пытаться выбить признание, что мы партизаны или парашютисты.

– Но мы же ничего не знаем! Мы им ничего не скажем!

– В том-то и проблема, Игорек. Они не поверят, что мы ничего не знаем. А когда поймут, что толку от нас ноль... просто повесят на площади. Для устрашения.

Игорь заскулил, обхватил голову руками.

– Я не хочу! Я не могу так... Я же не герой, Андрюха! Я не Александр Матросов. Я не лягу на амбразуру. Я жить хочу. Я на Мальдивы хотел... У меня машина в кредите...

Меня даже затрясло от раздражения.

– Заткнись про свою машину! Нет больше твоей машины! Нет Мальдив! Есть только этот вонючий погреб и завтрашний расстрел! Если хочешь выжить – прекрати ныть и думай башкой!

– Да чем тут думать?! – взвился он. – Что я могу? Я в Excel таблицы сводил! Я презентации делал! Как мне это здесь поможет?! Графики им нарисовать, как быстро мы сдохнем?!

Он был прав. Мы тут вообще бесполезны. Мои знания истории всего лишь сухие факты из учебников. Даты битв, фамилии генералов, направления ударов армий. Но кому я их смогу передать? Да к тому же я не умею стрелять из ППШ. Я не знаю, как собрать мину. Я даже костер развести без спичек не смогу.

Мы были тепличными растениями, которых вышвырнули в ледяную пустыню.

Ночь тянулась бесконечно. Мы сидели, прижавшись друг к другу, чтобы хоть как-то сохранить тепло. Холод пробирал до костей. Я то проваливался в мутную дрему, то выныривал из нее от боли в ожогах и собственного стона.

Время здесь не имело значения, но по моим внутренним часам было около трех ночи, когда я услышал странный звук.

Сначала мне показалось, что это снова мыши. Тихий шорох у самой двери. Но потом звук повторился. Скрежет. Словно кто-то поцарапал ногтями по дереву.

Я открыл глаза и прислушался. В верхней части двери была небольшая щель – вентиляционное отверстие, забранное толстыми прутьями. Сквозь него пробивался тусклый свет луны.