Мастер Грёз

Мастер Грёз только слабо улыбнулся.

– Виновен.

А Джанмария продолжал, увлеченно глядя на Мастера:

– О, я так много слышал о вас, – с блеском в глазах произнёс он. – Столько людей, столько мнений! И всё же так до конца и не понятно, что вы есть такое: ни то призрак, ни то чародей, ни то дух, прибывший из Зазеркалья. Кто вас знает! Но это и не важно. Совсем не важно. Важно лишь то, что я вас, правду говоря, ждал.

– Неужели?

– Да! Ещё как! – теперь увлеченность Джанмарии стала несколько безумной. – Я вот уже почти год мечтаю о кое-чем великом. Понимаете ли, я уже давно пытаюсь создать… не поверите – живую куклу! Чтобы двигалась сама по себе, жила сама по себе. Я сделаю её идеальной, и тогда она может стать подругой для моей дочери. Ах да, забыл сказать: всё это ради моей дочки Деи; моей дорогой затворнице, у которой среди друзей только кошки, бегающие во дворе, и книги. Она всегда такой была, даже в детстве, хотя в сказки она верила и очень любила слушать. Теперь переменилась… Дея моя глупая такая, вся в свою нерадивую матушку-рыцаря. Совсем ничего не понимает, наивная, глаза иногда такие простодушные – даже у кукол моих больше огня в глазах, чем в глазах моей Деи. В школе она всегда была без друзей, она была и остается такой тихой, мне не по нраву её угрюмая мина. Она не любит моих кукол, они ей надоели! А я создам ей такую куклу, чтобы она поняла, какой от них прок. Я создам живую куклу! Я докажу, что я не безумец, а маэстро, я вдохну жизнь в человечка без души, я наделю её своим личным миром внутри, ведь дотоле я говорил устами, хотя судьба у куклы была придумана не мной. Теперь и говорить будет она, а я буду молчать. Я замолчу! А кукла будет говорить! Да-да, вы не ослышались – я хочу наделить игрушку жизнью! Всё ради Деи, и я как любой отец, хочу сделать её жизнь лучше. Ей нужна подружка! Вот почему я так кроплю, я обязан сделать хоть что-то, чтобы порадовать дочь.

– Хм, вот оно как, – хмыкнул Мастер. – Отчего, как вы думаете, поведение вашей дорогой дочери так изменилось?

– И думать не надо – это всё из-за одного сумасброда! – При упоминании этого «сумасброда» Джанмария весь недовольно скривился. – Он у меня был подмастерьем. Юнец с подвешенным языком! Конечно же, Дея, которая отродясь даже не приближалась к мальчишкам, мигом в него влюбилась. Стоило ему наплести ей историй, залить ей мёдом уши, так она сразу же про родного отца забыла и уже целыми днями только и делала, что всюду следовала за своим ненаглядным. Во всём ему потакала, все его советы слушала, а всё, что я говорил, предавала сомнению. Мы стали чаще ссориться, она стала закрываться в своей спальне. Я ещё могу такое простить, но вот будь на моём месте мой отец, он бы испорол её розгами как следует! Я ещё сердоболен, пусть будет благодарна! Любой другой отец на моём месте не позволил бы ей так своенравно отвечать ему, но я же стараюсь быть благосклонным. И всё равно нет у меня больше терпения, надоели мне распри с этой негодницей, надоели мне её воздыхания к тому дурню. Слава богам, его больше нет с нами, и Дея больше не пристаёт к нему. Но теперь я её главный враг! Ведь это я его прогнал. А что мне оставалось делать? Он потерял совесть! Вечно оценивал мои труды, поправлял меня, как будто лучше знает, и всюду совал свой нос. Возомнил себя невесть кем, совсем забыл, что это я здесь мастер, а не он! За его тщеславие и неуважение пришлось с ним попрощаться. А Дея после этого так разобиделась на меня, будто я ей всю жизнь испортил. Не говорила со мной, даже не глядела в мою сторону. Чуть позже стала даже язвить! Как же глубоко уже пробрался в неё этот юношеский мятежный дух, с которым с ней поделился тот пустозвон. Он наверняка внушил ей, что я плохой папаша, и она, даже после разлуки с ним, всё ещё прислушивается к его голосу, что нашёптывает: «Да, ты свободная дева, не слушай старика, делай по-своему, он самодур, а ты юна и вольна делать всё, что заблагорассудится». Помяните моё слово, так он ей и говорил! Однако насчет оживления куклы…

Здесь пылкие жалобы Джанмарии завершилась, и вдруг голос его стал тише и нерешительнее, Джанмария погрузился в свои беспорядочные думы. Он затараторил:

– Знаете, это очень непросто. До сих пор я думаю, что выбрать: механизм или чары? К сожалению, я весьма старомоден, и новые механизмы, эти их шестеренки, эти рычаги, этот чёрный пар – мне всё это чуждо. Ну а за заклинаниями мне просто не к кому обратиться. Я прочёл много книг про колдовство и чары, но вот видите, у меня в том нет ни малейшего дарования. Многие же думают, я безумец, раз взялся за это дело. Но увольте, разве это не присуще всем творцам? Я творю, и это созидание, как вы говорили, наполняет меня живительной силой. Куклы для меня как для шахматиста фигурки, как для фокусника карты, как для короля его валеты, как для кавалера мушкет! Это моё орудие, я говорю голосами, идущими из сердца.

– Что же вам говорят голоса? – поинтересовался Мастер. Посвящая гостя в секреты своего творчества, Джанмария с удовольствием ответил:

– Они мне строят другие миры, другие судьбы, они рождают истории, я говорю устами то, что лежит у меня не в голове, а в недрах.

– Вы талантливы, маэстро, – с видимым удовлетворением констатировал Мастер. – Кукольное мастерство действительно ваша стихия.

– Вот! Вы меня понимаете, какое облегчение, – довольно отозвался Джанмария. – И всё-таки мне неведомо, как воплотить свою мечту в явь. Что же мне делать, Мастер? Вы сможете мне помочь?

– Конечно, ведь я здесь именно ради этого.

Джанмария затрепетал.

– Прекрасно, хорошо! Я верю, что уж вы-то мне и поможете. Как я могу отплатить вам за эту помощь? Золото? Сколько золота хотите? У меня всего ничего, но я однажды накоплю побольше и всё вам выплачу.

Джанмария рассыпал по деревянному столу, возле которого пыхтели паровые механизмы и вертелись шестеренки, золотые монеты и стал перебирать. Но Мастер Грёз остановил его лёгким движением руки.

– Ради всего святого уберите золото, – отмахнулся он. – Этого мне не нужно. Вы отплатите мне по-другому.

– И как же?

Мастер Грёз лишь загадочно улыбнулся.

Вдруг Джанмария почувствовал странную сонливость. Ему вдруг очень захотелось спать, веки стали слипаться и слабели ноги. Он стал засыпать и сквозь сон слышал, как Мастер Грёз говорит ему почти что шепотом:

– Спокойных снов, синьор ди Геццо. – И после этих слов весь мир погрузился во тьму. Джанмария медленно потерял сознание.

Наступил новый день. Великий кукольник не помнил, как после разговора с со своим чудесным гостем он очутился не в своём чулане, а лежал в своей постели. Должно быть, Мастер Грёз уложил его спать? – подумал Джанмария. В любом случае, тот таинственный дух исчез совершенно бесследно. Джанмария открыл глаза, потер их, затем потер свои виски. По обыкновению, спросонья у него всегда страшно болела голова из-за того, что всю ночь накануне он проводил в своей тайной мастерской за кропотливой работой. Ныне же он проснулся в замечательном расположении духа; словно впервые за столько лет он хорошо выспался. День предвещал быть по меньшей мере приятным: золотистое зимнее солнце заглядывало в спальню Джанмарии, на стеклах окон вились изящные морозные узоры, точно выведенные ледяной кисточкой, отдаленно слышались голоса соседей и их приглушенные шаги по хрустящему снегу во дворе. Потянувшись в кровати, Джанмария встал и отправился было к ведёрку с умывальником. Он умылся, привёл себя в порядок и приготовился идти вниз, на кухню, которая, как обычно, утром пустовала. Дея выходила из своей спальни в позднем часу и толком даже не завтракала: только пила чай, после чего, захватив из буфета печенье, вновь утекала к себе. Вот и на сей раз Джанмария не ожидал, что она явится на кухню в столь раннее время. Тем не менее на кухне кто-то был.

Спускаясь по лестнице, Джанмария слышал какое-то странное копошение. Он настороженно остановился. Кто это мог быть? Вор, гость или опять же Мастер Грёз? Джанмарии предстояло это выяснить. Набравшись мужества, он смело шагнул вперед и вошёл в кухню с решительным намерением застать там какого-нибудь лиходея, возымевшего дерзость вламываться в дом-лавку великого кукольника Чарманто. Однако, к удивлению Джанмарии, копошения производил никакой не вор. Это была девушка – вроде бы девушка… только вместо кожи у неё была древесина.

Джанмария мгновенно узнал в ней свою куклу. Ту самую, что лишь вчера бездушно лежала на его столе в мастерской, подверженная всевозможным попыткам стать живой. Наконец, она оживилась и совершенно естественно двигалась сама по себе, её ноги и руки, соструганные из дерева, сгибались и разгибались как у обычной девушки, даже её волосы, заплетенные в две косички, выглядели ужасно правдоподобно. Джанмария, сохраняя осторожность, двинулся навстречу кукле и, приблизившись к ней почти вплотную, изумленно застыл. Кукольная девушка перестала копошиться в буфете и, закрыв буфетную дверцу, обратила на него внимание и по-человечески улыбнулась. Глаза её – самоцветные каменья, обрамленные густыми ресницами, – приветливо сверкнули янтарным светом.

– Доброе утро, отец, – произнёс её милый голос. – Я как раз собиралась вас звать на завтрак. Если вы не против, я бы сварила кашу из овсяных хлопьев. Я нашла их вот здесь, в буфете.

Она достала бумажный сверток с овсяными хлопьями. Джанмария всё ещё пораженно глядел на неё. Кристина – так он назвал ту куклу, что сейчас назвала его «отцом». Ещё день тому назад он наводил над нею блеск в своей мастерской, подтачивал каждую её деревянную конечность, подкрашивал ей киноварью глаза, делая их выразительными, лощил её шелковую рубашку и хорошенький сарафан, подкручивал шестеренки во встроенном механизме. Но казалось, двигалась Кристина независимо от какой бы то ни было механической помощи: как по волшебству, она живо улыбалась, дышала, шагала, моргала и была так же мила и румяна, как и девушки её лет. На вид она казалась ровесницей Деи – как-никак, Джанмария и задумывал эту куклу как подругу для своей дочери, которая могла бы составить ей компанию в любой день – только бы Дея не была одинокой. Джанмария не верил, что однажды дело, ставшее для него делом всей жизни, наконец-то принесет плоды, и однажды утром он сможет удостовериться в своём мастерстве и заявить, удивленно и восторженно: «Я смог оживить свою куклу!» В чём он был уверен, так это в том, что механизм, над которым он поистине горбатился столько времени, наконец-то пришёл в работу. В любом случае, каким бы способом ни была одухотворена эта красивая юная куколка, долгожданной радости Джанмарии не было предела.

– Доброе утро, Кристина! – обрадованно поприветствовал он её. – Я ведь могу тебя так называть?

– Ну разумеется, ведь это вы мне дали такое прелестное имя, – с большим добродушием ответила она.

Кукольник любовался ею словно картиной. В том, как она двигалась, не чувствовалось никакой искусственности, как если бы всякое её движение было подчинено ходу колес заводного механизма. То, как она улыбалась, как светились её сделанные из янтаря глаза, как мелодично, чисто и явственно слышался её голос – всё напоминало в ней обыкновенную миловидную девушку; впрочем, она была даже миловиднее многих других. В ней также можно было заметить крайнее дружелюбие. Её открытый взгляд так и говорил: «Я вам очень рада! Давайте же будем друзьями!», и это удовлетворяло Джанмарию, поскольку именно такой он желал бы видеть и свою Дею, чтобы хоть какое-нибудь, даже пусть самое слабое выражение дружелюбия согнало с неё тень вечной тоски.

Что касалось Деи, Джанмария поспешил было осчастливить её:

– Дея, радость моя, у меня для тебя прекрасные вести! – Вот уже он собирался привести к ней в комнату Кристину и познакомить их с Кристиной. В своих смелых грёзах он представлял, как они узнают друг друга, станут подругами и уже через несколько дней будут вместе праздновать Новый год, который Дея снова полюбит. Не преминув минутой раньше, Джанмария побежал по лестнице наверх, в спальню Деи, с трепетным намерением скорее сообщить великолепную новость: больше ей не будет одиноко. Но каково было удивление Джанмарии, когда он открыл дверь в комнату дочери и не застал её там. Спальня Деи пустовала.

«Странно, куда она подевалась?» – пронеслось в мыслях кукольника.

– Дея, ты где-то здесь?

Никто не ответил. Действительно, странно. Обычно она никуда не уходила из своих покоев, особенно в столь ранний час. По своему обыкновению, она любила понежиться спросонья в своей кровати, полежать и почитать книгу, подремать ещё минутку другую и только потом спуститься вниз на кухню. Теперь же её не было на своем привычном месте, и в том Джанмария видел большую странность. Тем не менее он предполагал, что, должно быть, она просто вышла прогуляться. В конце концов на дворе стояла чудесная зима, а в Старом городе, где находилась лавка кукольника, был сегодня базарный день, отголоски которого доносились и до дома ди Геццо. Возможно, Дея отправилась на базар. С надеждой увидеть её там, Джанмария надел сюртук, отделанный мехом, и теплую шляпу перед тем, как выйти во двор, припорошенный снегом. Куколка увязалась за ним.

– Куда вы, отец, туда и я! – заявила она бодро.

Джанмария умиленно улыбнулся. Но брать с собой на люди ожившую деревянную куклу было чревато тем, что народ на улицах придет, вероятно, в ужас. Джанмария осознавал это. И невзирая на то, всё же он согласился взять её с собой. В конце концов он не был бы собой, если бы столь страшился общественного изумления. Издавна заклейменный местными как «немного сумасшедший кукольник» или «безумный мастер», он не привык бояться пересудов, поэтому с легкостью взял Кристину под руку, и вместе они отправились на базар.

Снега выпало совсем мало накануне, ярморочная площадь была изукрашена инеем и, словно кристаллами, увенчана льдом. Одетые в меха крестьяне торговали за своими уличными прилавками. Приезжие фермеры выставляли свой урожай, свертки со сливочным маслом, корзинки с яйцами, связки хвороста, брёвна и уголь для печи. Народ двигался по площади смеясь, поскальзываясь на льдистых мощёных дорогах. Зажиточные горожане переговаривались, порой даже споря, с торговцами; стоял шум и гам, столь привычный для ярмарки. Приезжие купцы торговали пучками собранных в горах Элифио трав, кустиками лесных ягод и орехов, овечью шерстью и кувшинами с молоком. Помимо торговцев, оглушали ярмарочную площадь своим пением бродячие барды. Разодетые в пёстрые лоснящиеся кафтаны с буфами, с улыбкой на устах и с лютней в руках, они привлекали горожан весёлой музыкой. Снимая свои береты, украшенные перьями, они подставляли их проходимцам, и многие бросали в них червонцы. Джанмария также видел на ярморочной площади и маленькие сцены с кулисами – уличные кукольные театры, для которых он когда-то мастерил кукол. За этими спектаклями наблюдали дети. Они либо увлеченно глядели на кукол, либо же резвились где-то в округе, бегая по площади, играя в снежки и прокатываясь по льду. Джанмария завидовал всякому родителю, чей ребенок был столь резвым и игривым. Он мечтал видеть свою девочку такой же – чтобы она наслаждалась детством и юностью, проводя их со своими ровесниками в веселье и беззаботной праздности, – но, увы, Дея даже в малых летах не выказывала особой приверженности к каким бы то ни было увеселениям. Однако если раньше в ней говорило по большей части стеснение, то в юном возрасте на место стеснения пришло обыкновенное безразличие, что было даже хуже для юной девушки, чем быть просто-напросто застенчивой.

В этом плане Кристина отождествляла в себе всё то, что Джанмария желал бы видеть в дочери. Огнеглазая, жизнелюбивая, почтительная – такой и полагалось быть юной деве, по мнению Джанмарии. Последнее качество особенно нравилось ему, поскольку сама Дея уже давно растеряла всякий интерес к его мастерству, а вместе с тем и будто бы совсем перестала уважать своего отца и дело всей его жизни. Кристина выказывала при всём при этом поразительную прилежность, тешущую душу Джанмарии. Пока они прогуливались, Джанмария рассказывал Кристине о том, как он её создавал. Он с большим энтузиазмом делился с ней секретами её сотворения, сказывал о других куклах и о том, как их нынче используют в уличных кукольных театрах. Столь благоговейной слушательницы у Джанмарии ещё не было. Даже в малом возрасте Дея не особо была вдохновлена отцовскими причудами, к которым тот, напротив, всегда питал особую привязанность. Она всегда отвлекалась, гладила кошку или скрывала зевки, закрывая лицо ладонями. Кристина же была совершенно иной. В том, как она слушала Джанмарию, крылось большое, восхищенное уважение, что непременно льстило кукольнику. Что там, он был бесконечно рад, что появился в его жизни такой чудный венец творения.

Но в ином Кристина всё-таки походила на Дею. По меньшей мере тем, что также могла бездействовать часами, не двигаясь и не меняя позы. Только в случае Кристины «застывала» она всегда с улыбкой на устах, стояла ровненько, выпрямившись, готовая в любое мгновенье вскочить и прибежать на выручку своему дорогому отцу. Дея же в своем привычном сумеречном настроении понуро сидела, готовая разве что пасть в дремоту. Джанмария не мог выносить её нескончаемой меланхолии. Кристина была совершенно иная. В её глазах горели огоньки любопытства, интереса и горячей любви и почитания к Джанмарии, как к своему создателю. Она с неподдельным восторгом выслушивала всё, что говорил Джанмария по дороге на ярмарку, и она всегда была с ним согласна, всегда была на его стороне, если он задавал какую-нибудь спорную ситуацию. Джанмарии не хватало подобного. Сколько бы благодарственных речей он ни слушал, больше всего ему хотелось бы слышать такое от собственной дочери. Но Дея никогда не отвечала его упованиям, что только усиливало ценность Кристины. Его другая девочка была совершенным идеалом.

И что удивительно, не только он, но и посторонние люди, прежде относившиеся к тайному делу Джанмарии с подозрением, нынче же с одобрением встречали созданную им Кристину. Соседи, завидевшие было кукольника, идущего под руку с деревянной девушкой, снимали шляпу.

«Браво, мастер! Вы воистину талант», – слышал он на каждом углу. Совсем непривычно было получать столь много похвалы в свой адрес с учётом того, что раньше соседи Джанмарии – даже, пожалуй, весь Старый город – был пронизан молвой о том, что великий кукольник слегка помешан. Теперь же что ни слово – то хвалебное. Никто даже глазом не повёл от вида оживленной куклы, и все, кто встречал его, только лишь восхищался: «Вы, мастер, искуснейший творец! Браво, браво! У вас чудесная дочка». Рдея от смущения, Джанмария даже не замечал, как нарекали его Кристину. Он с удовольствием слушал комплименты и не задумывался лишний раз о всяких мелочах. «Чудесная дочь у вас, синьор! Кристина? Чудное имя, в самый раз для такой красавицы!» – любому родителю приятно такое слышать.

Они шли с Кристиной под руку по улице Старого города к ярморочной площади, погруженной в предпраздничную суету. Среди толпы Джанмария хотел было отыскать Дею. На мгновенье он вдруг заметил какой-то странный блеск. Где-то поодаль мелькнула в толпе горожан золотая маска. Кукольник опешил. Кристина, идущая рядом с ним, заботливо осведомилась:

– Дорогой отец, вы как-то взволновались. Всё ли хорошо?

– Да, да, прости. Просто показалось.

И они продолжили свой путь к ярмарке. В тот день вся площадь была заставлена шатрами торговцев, лотками купцов, прилавки ломились от новогодних подарков, сувениров, разнообразных яств – праздничных пирогов, горячих напитков, от которых по улице растекался пленительный аромат вина и пряностей, имбирных пряников и леденцов, – а уличные сцены – от актёров, горячо желавших выступить перед толпой. Неприкаянные шуты и скоморохи в золотисто-алых костюмах и в смешных колпаках веселили публику, проскакивая мимо лавок и шатров, показывая фокусы резвящимся детям, жонглируя, делая сальто, ходя на руках, слагая презабавные частушки. Перекрикивая друга, торговались с купцами особо настойчивые горожане, хохотала детвора, и в этом шуме и гаме Джанмария пытался отыскать Дею. Вместе с Кристиной они, казалось, прошли всю ярмарку вдоль и поперек. Успели перекинуться словечком со знакомыми, всяк из которых непременно хвалил дочку кукольника, идущую подле него, но так и не нашли Дею. Беспокойство Джанмарии усиливалось. Прежде краснея от комплиментов, теперь он потерянно бледнел, когда в очередной раз надеялся увидеть дочь среди многочисленного народа, но нигде не мог различить её силуэта.

– Отец, вы всё-таки чем-то обеспокоены, – заметила ласковая Кристина. – Могу я поинтересоваться, что вас так тревожит?

– Да, дело в том, что моя дочь… – растерянно вымолвил Джанмария; все его мысли вдруг перепутались, и он словно бы позабыл, кого он вообще ищет, зачем ищет и почему. Он едва ли не забыл её имя. – Моя Дея… она куда-то пропала. Мне бы хотелось поскорее познакомить вас, но где же она? Куда она могла уйти? Дома её нет, стало быть, она пошла на ярмарку, но и здесь я не могу её найти.

– А в какие места она обычно ходит? – призадумалась Кристина. Кукольник развёл руками.

– Что ж, обычно она сидит безвылазно дома и особо никуда не любит выбираться. Вот почему ты очень важна: ты сможешь наконец-то избавить мою Дею от одиночества. Вы обязательно поладите! Дея хоть и затворница, но она очень учтива, когда общается с кем-то кроме меня. Эх, ну это ведь закон природы: со своими родичами мы порой гораздо менее обходительны, чем с чужаками. Мне не за что винить Дею за то, что со мной она не бывает такой же милой, как в общении с другими. Впрочем, я думаю, вы во всяком случае поладите! Ты вон какая весёлая и резвая, сможешь растолкать мою скромнягу. По крайней мере, я на это горячо уповаю. Уж постарайся не обижать мою девочку! – шутливо пригрозил Джанмария, и Кристина премило рассмеялась. Её смех – словно перезвон колокольчиков, ласкал слух. Всё, совершенно всё в этой деревянной куколке было чу́дно. Конечно, Джанмария знал, что она даже не посмеет никого обидеть. Ему уже не терпелось скорее познакомить её с Деей.

Однако же, обойдя всю ярмарку, начиная с древних алхимических лавок, заканчивая шатрами, где заморские купцы выставляли на прилавок найденные в пещерах сокровенные драгоценные дары, пройдя в десятый раз мимо запряженных осликами повозок, занятых бродячими скоморохами, мимо таверн, куда зазывали корчмари, Джанмария так и не нашёл нигде следов дочери. Среди толпы он всегда мог её разузнать, увидеть в гуще скопившегося у прилавков народа, но, не найдя Дею на ярмарке, он пришёл в небольшое смятение. Один лишь вопрос крутился в его мыслях: «Где же тогда она?»

– Слушай, моя дорогая Кристина, – обратился он к ней. – Пойдём-ка ближе к школе. Посмотрим, нет ли там моей Деи. Быть может, она решила отправиться на уроки, хотя сегодня и не собиралась. Кроме как в школу она никуда не могла бы уйти так надолго.

– Как скажете, отец. Куда вы, туда и я! – повторила с той же бодростью Кристина. Джанмария уже не испытывал прежнего трепета от этих слов. Напротив, ему вдруг показалось, что от того, как говорит его кукла, по спине пробегает холодок. В конце концов она действительно ни на миг не отступала от него и не отпускала его руки, даже когда Джанмария силился отделиться от неё. Так, в какой-то момент радость сменилась стеснением, и в сердце Джанмарии закрались самые разные дурные мысли, которые на протяжении всего пути не давали ему покоя.

После ярмарки, как и сказал кукольник, они направились в школу, где училась Дея. Школьное здание располагалось на улице в самом конце Старого города. Пока Джанмария шёл, к нему с Кристиной под руку, прохожие продолжали высказывать свое восхищение: «Какая у вас милая дочка!» Кристина тихонько хихикала, прельщенная комплиментами, а Джанмария тем временем уже не чувствовал схожего приятного смущения. Как обычно бывает, излишней восторг довольно скоро приедается. И вот Джанмария перестал воспринимать каждую похвалу как искреннее, направленное к нему почитание, и стал подозревать, что что-то не так. Не заслужил он такого пиетета; по крайней мере, так он думал.

Наконец, они с Кристиной подошли к кованым вратам школы. Школьные стены были возведены из песчаника и увиты вечнозелёным плющом, присыпанным блестящим белоснежным снегом, как если бы сама природа обнимала здание, храня в нём как знания глубокой древности – знания о духах, божествах, святых волшебниках, – так и знания нынешней эпохи. Стройные готические арки венчали фасад, тонкие башенки устремлялись в небо, а на крыше виднелись каменные статуи горгулий. Школьные дубовые двери были украшены резьбой и приглашали войти в этот старинный храм мудрости и знаний. Каждая аркада была пропитана духом исканий и свершений, а огромные витражи, заполняющие высокие стрельчатые окна, сверкали колдовским светом, переливаясь изумрудом, рубином и сапфиром на зимнем солнце. На витражах – сцены древних сказаний, алхимических трудов и космологии: звёзды, магические символы, руны, орнаменты, в которых различались облики священных покровителей учения. Потолки опирались на резные балки, всюду слышался скрип половиц. На стенах внутри школы красовались гобелены, изображающие сцены великих открытий: открытие законов неба и земли, старинные формулы и тайны мироздания. Внутри школы лестницы, отделанные изысканными мозаиками, вели в древние кабинеты, где на полках лежали свитки, на ученических столах – гусиные перья, чернильницы и сокровенные фолианты, а воздух, вплетаясь в дыхание всего школьного здания, был напоен ароматом древесной смолы, пергамента и чернил.