Мастер Грёз

Ученики, облаченные в мантии, ходили из стороны в сторону. Когда пришёл Джанмария, ведя под руку Кристину, одноклассники Деи встретили их в главном холле. Каждый из них пожал плечами, отвечая на повторяющийся вопрос Джанмарии «где Дея?». Никто ничего не знал, в школе Деи уже давно не бывало. Зато даже одноклассники Деи смогли по достоинству оценить талант её отца: увидев Кристину, они, заинтересовавшись, окружили её вниманием, которое та с удовольствием принимала.

«Ты правда состругана из дерева? А дай-ка потрогать твои пальчики? В самом деле, они из дерева!»

«Какие у тебя красивые глаза, они сделаны из янтаря?»

«А ты дышишь, в самом деле?»

«Твой сердце тоже сделано из древесины?»

«Какое милое у тебя платьице!»

«Ну-ка, спляши нам!»

Словом, все ученики были поглощены интересом к кукле и продолжали без конца заваливать её вопросами, предложениями, просьбами и при этом – комплиментами. Джанмария, хоть и прежде прельщался подобным, теперь же только неприятно стеснялся. Ему было невдомек, откуда загорелся столь ярый интерес к его творению, отчего вдруг все воспылали к нему и к его мастерству таким уважением и где же всё-таки Дея? Мириады бесконечных вопросов крутились в мыслях кукольника, чья кукла тем временем купалась в лучах славы и внимания. Кристина хихикала, принимая хвалебные речи, и Джанмарии становилось с каждым разом всё более жутко от её хихиканья. Он не мог больше слушать его. Неприятная досада наполняла его грудь, стало тяжело на сердце. Одна лишь мысль о Дее погружала его в страшное беспокойство. Схватив Кристину под руку, он резко отвёл её в сторону, удалив её от заинтересованных учеников, и направился к выходу. Он вдруг перешёл на спешку: ему хотелось поскорее узнать, в чём же дело, и куда подевалась та девушка, которую он уже так давно ищет. Впрочем, как её звали? На какое-то мгновенье Джанмария даже забыл её имя. Он только помнил, что должен был её найти, но с каждой бездарно проведенной минутой его всё больше начинало мучить забвение: он потихоньку забывал, куда он идет, кого ищет и зачем…

В конце концов он вернулся с Кристиной домой. Схватился за голову – от непрекращающихся мыслей его измучило головокружение, – и направился в свою мастерскую, в подземелье. Кристина побежала за ним по пятам. Джанмария сел за стол и закрыл лицо ладонями. Оставшаяся рядышком Кристина пыталась его как-то приободрить:

– Не грустите, папа! Поглядите лучше, как я могу стоять на руках! – Она с легкостью уперла свои деревянные руки в пол и подняла ноги кверху, как циркачка. При каждом движении её деревянные суставы щелкали. Джанмария уже не мог выносить этих звучаний, как не мог выносить премилого кукольного голоса.

– Хорошо, Кристина… – вымученно ответил Джанмария, даже не глядя на своё творение. – Почему ты вообще зовешь меня папой?

– Ведь вы мой папа, – как само собой разумеющееся, ответила кукла. – Вы меня воспитываете, я так горячо люблю вас, вот почему.

– Я не твой папа, – наконец позволил себе сказать Джанмария. – Я лишь состругал тебя из дерева и снабдил механизмом, благодаря которому ты можешь двигаться, моргать, дышать, говорить и всё прочее, что умеет любой человек. Ты не моя дочь…

– Что вы, папа.

– Нет, право слово, ты не моя дочь! Ты лишь кукла с шестеренками вместо души, вот, смотри!

Дабы доказать ей это, убедить её в её «искусственности», он схватил её руку и хотел было открыть ту деревянную маленькую дверцу в её теле, за которой прятался сложный шестереночный механизм, приводящий куклу в движение. Но сколь он ни пытался открыть эту дверцу, которая аккурат примостилась на спине Кристины, у него не получалось: воспринимая всё как игру, Кристина только хихикала и игриво ворочалась. Джанмария злился:

– Хватит ворочаться, о боги! Дай мне показать тебе.

– Щекотно, ай-ай!

– Тебе не может быть щекотно, ты же ненастоящая!

В конце концов он сцепил ей руки, чтобы она не брыкалась, и всё-таки отворил дверцу. Каково было его удивление, когда он не увидел никакого механизма. Он трудился над его созданием битые годы, он обращался ко многим механикам Чарманто, каждый день без конца смазывал маслом шестеренки, тратился на самые различные и чудаковатые механические приборы – он делал всё возможное, чтобы его кукла хотя бы умела двигать своими конечностями, но от всех попыток не было никакого толку, и лишь только ему показалось, что всё-таки тот механизм, над которым он так мучился, наконец заработал и воплотил в явь его самую смелую мечту, оказалось, что незаслуженно он поверил в свой талант и мастерство: механизм Кристины был даже не запущен. Она двигалась, дышала, словом – жила она сама по себе, и никакие шестеренки не вертелись у неё в груди.

– Я не могу понять, что не так… – дивился Джанмария, рассматривая куклу со всех сторон, пока та, уже перестав брыкаться, легко позволяла ему вертеть и крутить себя. Джанмария всё не унимался, волнению и растерянности его не было предела: – У тебя пропал механизм, который я так долго встраивал в твое деревянное туловище. Что я упустил? Я что-то… что-то…

У него потемнело перед глазами. Сердце забилось в бешеном ритме, сперло дыхание. Ему на мгновенье показалось, что он и сам словно бы одеревенел: и ноги, и руки проняло оцепенение. Он едва ли не пал без чувств, но вовремя привёл себя в прежнее состояние.

– Надо… пока я не упал в обморок или ещё чего хуже, надо написать королевской страже, что… – Он запнулся. Его мысли беспорядочно, тревожно замельтешили. – А в самом деле что я хотел написать? О ком-то… о девушке… да, точно, моя дочь, кажется, пропала.

Дотоле он казалось, отчетливо помнил об этом, но чем больше времени он проводил в компании Кристины, тем больше забывал имя той, кого искал, и в одночасье даже запамятовал, кем она для него приходилась. Оставалось лишь неизбывное чувство беспокойства, нарастающего с каждым мгновеньем. Пока ещё в нём жил образ Деи, он откопал среди груды бумаг свободный пергаментный лист, достал перо и чернила и принялся на скорую руку писать о пропаже. «Пропала девушка, шестнадцати лет, зовут…»

– А как она выглядит, ваша дочь?

Судорожно составляя описание на бумаге, он попутно отвечал Кристине:

– Юна, высока, худощава, бледна, тосклива. Одета в однотонное коричневое платье, на ногах – мальчишеские ботинки. Волосы длинные, тёмные. Глаза… вроде бы карие…

– Ой, так вот же она!

Кристина указала своим деревянным пальчиком в сторону. Кукольник обернулся посмотреть. Там, среди всех его кукол, на полках шкафа сидела та самая, на которую пал его взор. Она была юна, высока, худощава, бледна, тосклива. На ней было однотонное коричневое платье, ноги были облачены в мальчишеские ботинки, и вместо глаз – две чернеющие впадины. Смертельно бледное, безжизненное лицо принадлежало фарфоровой кукле. Джанмария в ужасе замер. Кристина тем временем хихикала, прыгая из стороны в сторону с резвостью человеческого дитя.

– О нет… Нет-нет… моя Дея!.. – обессилев, вскричал Джанмария. Он пал на колени, прямо перед куклой Деи, и горько заплакал, терзая себя. – О боги, о святые небеса, что же я натворил!.. – взмолился он в бесконечном отчаянии. Но мольбы были бессмысленны, он это понимал и тем не менее взвывал к божествам: – Моя дочь, спасите мою девочку!..

Перед взором его стало темнеть. Вся мастерская стала теряться в мутной дымке, заполонившей подземелье. Отзвуками были лишь собственное рыдание и звонкий смех Кристины. Медленно вся заполненная куклами, игрушками, сувенирами и фигурками мастерская стала теряться в бесконечной мгле, и только смутное золотое сияние снова вспыхнуло где-то сбоку, после чего Джанмария всё-таки пал. Пал без чувств, полностью лишившись самообладания.

Он очнулся в своей постели, как только луч солнца золотого, проникающий через створку окна, коснулся его лица. Рядом не было Кристины; никого не было. И только тогда Джанмария осознал: то был сон. Тревожный кошмар, заставший его в период крайнего переутомления. Должно быть, Мастер Грёз также всего лишь приснился ему, всю ночь корпящего над куклами. Не стоило трудиться допоздна – запоздало размышлял кукольник, находя в том оправдание привидевшегося кошмара. Едва он пришёл в себя, он тотчас же поспешил проверить, на месте ли она – та самая, к которой он уже так долго стремился. Поначалу он должен был побежать в мастерскую, но ноги сами понесли его к Дее в спальню. Он застал её в её привычной позе – она сидела на подоконнике с книгой в руках и выглядела привычно тоскливо. Тем не менее теперь это Джанмарию нисколько не досадовало. Наоборот, он был безмерно рад увидеть её в таком состоянии: то была такая родная, такая уютная Дея с глубоким, проникновенным взглядом тёмных карих глаз. Да, в них не было весёлого, задорного огонька, каким обладала Кристина, но зато они обладали своим красивым скромным очарованием, присущим Дее и только ей. Джанмария рассыпался в извинениях и благодарностях:

– Прости меня, Дея; прости старого дурака! – Он бросился её крепко-крепко обнимать. Своими слезами он намочил ей плечи. – Спасибо тебе, что ты живая! Я просто так рад, что наконец-то вспомнил про тебя… я так рад, что у тебя нет никакого механизма в груди, что твои руки не из дерева!

Она вдруг растерянно улыбнулась, с недопониманием поглядев на отца.

– Что? – тихо спросила она, явно подозревая у Джанмарии легкое помешательство. – Пап… ты, кажется, перетрудился. Иди-ка поспи немного.

– Я спал уже достаточно долго, моя радость. Отныне я хочу больше бодрствовать. Знаешь, я так рад, что ты не хихикаешь постоянно, что ты не прыгаешь, не кувыркаешься, да и пусть, что у тебя мало друзей, что ты любишь своего этого обалдуя и такая скрытная. Ты самая лучшая, я так рад, что ты такая, какая есть! Ты мила мне любая, и надо сказать богам спасибо за то, какой они тебя сотворили. Да, тебя сотворили сами боги, как и всех нас. И ты создана не мной, как мои куклы. Я счастлив, что всё именно так!

Он ещё раз обнял Дею и наконец ощутил, как её худые руки слабо приобнимают его в ответ. То мгновенье было самым счастливым, и не было никакого щелканья шестеренок, и никакого резвого смеха, и веселой удали. Однако то тихое тепло, напитавшее сердце Джанмарии, представляло из себя самый чудесный подарок вселенной, и никакие куклы не могли бы заменить его Дею. Теперь он будет помнить о ней всегда.

Театр графа Корнели

Последнее время о Мастере Грёз слагалось всё больше и больше разных историй. Он появился совсем недавно в пределах трёх королевств как призрачное видение в образе красивого молодого мужчины, похожего на фокусника или нарядного гостя на карнавале, но он уже взволновал мысли многих разных людей. В одночасье весь город Чарманто напитался слухами об этом таинственном волшебнике, появляющемся всегда тогда, когда ты его и не ждёшь. Вот и актёры театра графа Корнели совсем не ждали его увидеть. И тем не менее Мастер Грёз всё же наведался к ним в гости.

В самом сердце Чарманто, где мощёные улочки сплетались в лабиринты, а по вечерам над черепичными крышами вспыхивали золотистые огни свечей, возвышался известнейший в королевстве старинный Большой театр графа Корнели с великолепными колоннами и барельефами, запечатлевающими мифологические сцены, с фасадом, украшенным лепниной и оснащенным мраморными статуями муз, которые, как божественные покровительницы, оберегали театральное искусство. Стены также были облицованы каменными масками – трагическими, комическими, гротескными – словно само здание хранило в себе тысячу лиц и столько же историй. Над главными дверьми театра, под аркой, были выгравированы слова: «Жизнь есть сказка». И площадь, на которой располагался театр графа Корнели, была поистине сказочной. В простонародье она называлась Театральной. Самым большим украшением этой площади был выточенный из камня фонтан в виде смеющегося Арлекина, держащего маску. В позднее время, когда в театре проводились вечера комедий, воды фонтана, с серебристой мелодией переливаясь из одного кувшинчика в другой, отражали огни тысяч масляных фонарей, и под тёмными небесами, в час таинства и затишья, казалось, что каменный Арлекин не смеялся, а на самом деле плакал фонтанными водами, тогда как улыбающаяся комедийная маска, что он держал в руке, скрывала его горькие слёзы, струящиеся вниз в большую изысканную чашу.

Внутри театр предоставлял взору ещё более роскошное убранство: увитые позолоченными узорами балконы с красными бархатными креслами, потолок, расписанный витиеватыми фресками, изображающими картины из древних пьес и мифов. Театр делился на несколько значимых локусов: театр-доминанте – сердце всего здания, место вечерних спектаклей, комедий, пьес, мюзиклов и буффонад; детский театр, располагающий сцены для кукольных представлений и волшебные комнатки, где актёры веселили детей играми, конкурсами и фокусами; и общие кулисы, где кипела жизнь мастеров и подмастерье, актёров и актрис, бутафоров, костюмеров, гримеров, музыкантов, художников, драматургов, механиков сцены и их прислужников. В отдельном крыле за кулисами примостился бутафорский цех, где хранились все украшения, марионетки кукольного театра, шпаги, мечи и посохи с затупленными концами, груды папье-маше из рваных газет, бруски липы и мягкой ольхи для резьбы, сусальное золото, клочья парчи и бархата, вытертого до дыр на театральных мантиях. Большую часть кулис занимали гримёрные, представляющие собой тёмные каморки, забитые творческим бардаком из перемешанных-перепутанных нарядов, париков и реквизита. Но это место, полное наперебой звучащих голосов, ссор, смеха, песен, сплетен, репетиционных речей, охов и вздохов, оставалось в тени грандиозной сцены. Оно и к лучшему.

Сама сцена представляла собою большое полукруглое возвышение. Под куполом темно-синего потолка, усыпанного блестящими звёздами и облаками, была подвешена на витых цепях люстра со множеством вставленных в неё восковых свечей. Оркестровая яма была вырезана вручную, с резьбой в виде театральных масок, а запах воска, чайной розы и пудры витал в воздухе. На сцене ещё остались с прошедшего спектакля искусственные кустарники, соструганные из дерева сказочные декорации, и полотна, служащие фоном, а наверху были запечатлены облики ангелов и святых волшебников. Исстари для жителей Чарманто театральное искусство имело божественное происхождение, – оно было непременно чудесно и волшебно, поэтому его ангельские покровители парили над сценой в живописнейших обличиях. Паря в нежных розово-медовых облаках, ангелы держали лиры, флейты, извлекали чарующую музыку, касаясь струн арфы. За сценой непосредственно находились кулисы, ведущие к гримерным актёров, и именно там однажды и появился Мастер Грёз, чье появление нарушило привычный ход вещей, хотя и без него за кулисами последнее время творился сущий кавардак.

Дело в том, что несколько месяцев тому назад в театре произошла смерть одного из актёров, известного многим как Арлекин. Остальная труппа тяжело перенесла эту весть. Однако же тяжесть эта выражалась не в том, что актёры скорбели по ушедшему, – скорби, сколь ни выжимай из себя, в них было мало, – а в том, что эта потеря стоила больших жертв всему театру и теперь хозяин – граф Корнели – прилагал все усилия, дабы в срочном порядке найти на место погибшего актёра новое лицо, способное принять маску покинувшего их. Оказалось, это было не так-то просто заменить одного актёра на другого. Будучи высоким ценителем театрального искусства, престарелый граф Корнели очень щепетильно относился к определению актерского состава, хотя и чаще всего брал актёров с улиц; приезжая на ярмарочную площадь в самый разгар уличных выступлений и буффонад, он высматривал среди бездомных неприкаянных комедиантов истинные таланты и предлагал им перейти к нему в театр. За то, что граф предоставлял обыкновенным бродягам столь заманчивые возможности, его считали великим благотворителем, а все актёры, которых он принял, были ему бесконечно благодарны. Перед ним кланялись, трепетали. И его боялись…

Когда в конце былого столетия появились театральные труппы, несущие с собой колоритный дух уличной комедии, их представления быстро стали неотъемлемой частью культурной жизни королевства Лив. Они оживляли площади и залы, сочетая яркую гротескность с тонкой сатирой, вплетали в свои выступления акробатику, танец и выразительную жестикуляцию. Вихрем, живым воплощением смеха и дерзости почти во всех уличных спектаклях был Арлекин, Шут, или Скоморох. Самые славные актёры соревновались на публике, кто из них лучший Арлекин; они устраивали шуточные дуэли и тем только развлекали народ, требующий зрелища. Поначалу скоморохи соревновались друг с другом за приз зрительских симпатий, но с тех пор, как древнейшим театром Чарманто стал владеть граф Корнели, все комедианты стремились не столько насмешить люд, сколько произвести впечатление на именитых зрителей, способных им дать возможность попасть на настоящую, на королевскую сцену. Под покровительством графа древнейший театр Чарманто заново расцвел, и туда потихоньку стали стекаться все маски улиц, меняя деревянные подмостки на изысканную сцену, обожествленную святыми хранителями театра. На уличной же сцене продолжали господствовать пластика, пантомима, эксцентричные танцы и стихосложения, и музыка с танцами были полноправными спутниками игры. Представления бродяг с каждым годом превращались во всё более яркие феерии: с пением, с буффонадой, с ироничными танцами, в которых легко угадывались пародии на пафосные спектакли королевских театров. Сцены «истинного» театра предпочитали более изысканные спектакли – трагедии, драмы, пасторали, комедии с философским подтекстом. Публика в театре графа Корнели всегда отличалась своей знатностью: на вечерние спектакли приходили сплошь благородные вельможи, прекрасно сведущие знанием драматургии, разодетые в драгоценности, парчовые камзолы, мундиры и платья, тканные из шёлка. Также среди гостей часто можно было наблюдать придворных сановников, которые в основном занимали ложи, где обсуждали друг с другом насущные дела королевского двора. Таким же был и сам граф Корнели, часто приходящий на спектакли в качестве гостя, а не покровителя. Так или иначе, едва какой бы то ни было актёр замечал в толпе зрителей пристальный взгляд графа, на него тут же снисходило смущение: просто граф обладал весьма строгим, придирчивым нравом.

Верный своей придирчивости, он уже который месяц не мог найти подходящего актёра на роль Арлекина. Все ему претили. Пока он принимал решение, остальные актёры слонялись без дела: спектакли шли редко, и только восточное крыло театра, отданное детскому театру сказок, где показывали кукольные представления и где находилась известная комнатка фокусов и иллюзий – зеркальный лабиринт, – продолжало работу. Иногда актёры уходили туда, чтобы позабавить детишек, попробовать себя в кукольном театре, но в основном же занимались тем, что в своих гримерных, отчаявшись, глушили тоску на дне рюмки с черносмородиновой настойкой, закусывая шоколадом и виноградом, репетируя без конца приевшиеся пьесы, болтая, распуская сплетни, перекидываясь в карты, лениво играя на мандолинах и лютнях, распевая безрадостные песни и с тоской поминая времена, когда с ним был «их» Арлекин, когда в театре, ныне же мрачном и тихом, пылал жар искусства и вдохновения.

Маски становились неотъемлемым атрибутом комедианта, будь то уличный театр или королевский. Среди дам в театре графа Корнели особую важность имела маска Доброй феи. Ею владела хрупкая, миловидная юная актриса с чистым взглядом васильковых глаз. Её наряды были сплетены из серебряных, нежно-голубых и розовых нитей. На сцене эта крохотная чародейка тем не менее блистала подобно звезде и отменно исполняла свою роль, что несомненно влюбляло в неё очарованных зрителей. Как фея, она была вооружена волшебной палочкой и умела произносить разные заклинания. Она также помогала влюбленным парам преодолевать препятствия на пути к их любви, точно так же она помогала и Коломбине в её страстной любви к шуту Арлекину. Коломбина же была обаятельная, умная и дерзкая служанка, умеющая одним взглядом остановить ссору или зажечь сердца: влюбленным в неё зрителям особенно приходились по нраву её густые чёрные кудри, ниспадающие на плечи, и выразительные глаза цвета изумруда. Хоть она и была служанкой, платье её отливало золотистыми узорами, в которые были вплетены бордово-красные дикие розы.

Мужей в театре Корнели насчитывалось в разы больше, чем дам. Однако же самых видных, известных и любимых публикой было на сегодняшний день всего трое. В первую очередь: Бригелла. Пройдоха и плут, хитрый и жесткий, он знал все закулисные тайны и был мастером интриг. Он подслушивал, подсматривал и собирал слухи, рыская по коридорам театра. Одет был в белое платье с панталонами, плащ с длинным развевающимся шлейфом и берет. Бригелла особенно любил помахать своим деревянным клинком и, будучи человеком злопамятным, всегда был готов пустить в ход своё орудие. Даже против своего самого верного последователя – юнца Менегино. То был простодушный слуга, искренний и добрый, любимец публики, особенно детей. Бригелла, старый воин, имел особую власть над ним и тем беззастенчиво пользовался. Сам Менегино был робок, но весьма добросердечен. Он носил жилет, расписанный цветочными узорами, полосатые чулки и фетровую шляпу с красной ленточкой. Во всём он старался слушаться умудренных Бригеллу и Панталоне. Да, последняя маска принадлежала Панталоне – зрелому купцу, такому же пронырливому и злопамятному, что и Бригелла. Давным-давно они заключили друг с другом нерушимый братский союз и с тех пор за любое дело – особенно то, что приносило прибыль – они брались вместе. Панталоне носил обыкновенный костюм купца и плотный тёмный плащ, скрывающий всё исподнее одеяние. На поясе у него красовался кошель с золотыми червонцами, звенящими при каждом его шаге и тем возвещающими о его прибытии.

Но осталась ещё одна маска – маска Арлекина лежала без дела где-то в глуби общей гримерной. Пока ещё не нашлось никого, кто мог бы её на себя примерить, и она пылилась, покоясь на старом сундуке. Никто её не замечал. Или делал вид, что не замечал. Дни сменяли друг друга, но декорации не менялись: всё ещё театр страдал от потери, и актёры, привыкшие слушать смех и звон шутовских бубенчиков, постепенно привыкали к тишине, пусть и открыто и не выказывали своей скорби. Нынешний же день, как и многие другие в последнее время, для них начался с перебранки. Случилось это в общей гримерной. Именно эта большая гримерная комната, предназначенная для плодотворной совместной работы всех «масок», была между тем поделена на две ипостаси: уголок «аристократов» и уголок «плебеев». К первым относились главные персонажи театра: Бригелла, Менегино, Панталоне, Добрая фея, Коломбина и Арлекин; последнее же место занимали актёры второго плана, к которым «аристократы» порой относились с крайней снисходительностью. Тем не менее эта гримерная служила настоящим дворцом для всех актёров, хотя и была захламлена костюмами, букетами цветов, красками и украшениями; и беспорядочно овеяна ароматами грима, ванильной помады и прорывающегося сквозь всё это дыма от зажженных на удачу благовоний. В тот вечер эта гримерная сотрясалась от словесных дуэлей «аристократов». Добрая фея стояла, потупив свой трогательно-виноватый взгляд в пол, а над нею нависал грозный, рассерженный Бригелла, исходя на обвинения:

– Прекрасно! Просто великолепно! Один-единственный ключ, одна-единственная обязанность – и даже с этим ты не смогла справиться!

– Как ты могла проворонить его? – вторил с той же досадой Панталоне. – Это ведь единственное, что на тебя возлагалось!

Добрая фея совсем поникла от обвинений. Несколько дней назад хозяин граф Корнели назначил её хранительницей Золотого ключика, отворяющего дверь в комнату иллюзий – зеркальный лабиринт в крыле кукольного театра. Не прошло и недели, как Добрая фея потеряла этот ключ и, отчаявшись, пришла к своим театральным друзьям за подмогой. Коломбина поддержала её, прижав к своей груди, но остальные не проявили никакого снисхождения и без каких-либо потворств отругали Добрую фею. Общая гримерная превратилась для неё в судебный зал. Словно повинная во всех грехах, юная актриса стояла, опустив васильковые глаза долу, и принимала нагоняй. Дослушав обвинения, она было попыталась оправдаться:

– Я растерялась… – тоненьким голоском начала она. – После того самого дня я сама не своя, всё валится из рук, уж смилостивьтесь надо мною, мне правда очень жаль…

Но жалостливые изъяснения не возымели успеха. Бригелла полыхал от раздражения, ведь неважно, кто и как потерял ключик, доверенный графом: вина ляжет на всех. Больше всех Бригелла трепетал перед хозяином театра, не столько страшась его наказаний, сколько желая ему во всём угодить, дабы завоевать желаемое уважение. Правду говоря, он уже обладал многими привилегиями и знал, что граф ценил Бригеллу за его бесспорный талант на сцене, однако всё равно страшился малейших неудач, которые могли бы понизить его «сан» в глазах графа Корнели. Потеря Золотого ключика была как раз той самой неудачей, той самой ложкой дёгтя в бочке мёда, которая могла бы лишить его уважения, которого он столь долго добивался кропотливым трудом, и потому Бригелла не принимал никаких оправданий.