Обожженные крылья. Спасение

Рана располагалась чуть ниже ребер с левой стороны, длинный порез с рваными краями, явно нуждающийся в срочном наложении швов. Кровь уже остановилась, но края кожи всё ещё были влажными и выглядели болезненно, с отчетливыми следами начавшейся гематомы вокруг. Рана определённо выглядела так, будто её нанесли недавно — и явно чем-то острым.

Внутри у меня сразу вспыхнула мысль: Это точно не случайное повреждение, его кто-то ударил ножом.Рана выглядела так, словно была нанесена совсем недавно, и края пореза ещё не начали затягиваться.

Я подняла на него взгляд, но не стала задавать вопросов. Вместо этого просто достала набор для швов, который был в моём рабочем наборе.

— Придётся наложить швы, иначе может начаться инфекция, и кровотечение может усилиться, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно, даже несмотря на собственное внутреннее беспокойство.

Пока я готовила инструменты, я внезапно почувствовала его взгляд на себе. Он был долгим и выразительным, словно пытался передать что-то важное. Я не могла не заметить, как его глаза следили за каждым моим движением, и это заставило меня на мгновение отвлечься от своих мыслей. В этом взгляде была смесь напряжения и ожидания, и я чувствовала, как внутри меня нарастает некая неловкость, заставляя сердце забиться чаще.

Я сделала глубокий вдох и подошла ближе к боксеру, стараясь сосредоточиться на ране. Его кожа была покрыта потом, и я почувствовала легкий запах пота, смешанный с чем-то металлическим. Я наклонилась, чтобы лучше рассмотреть травму. Рана была глубокая, с разорванными краями, и кровь продолжала сочиться, делая всю картину ещё более тревожной.

— Будет немного больно, — сказала я, стараясь говорить уверенно. Он только кивнул. Я быстро подготовила антисептики и всё необходимое для обработки.

Пока я работала, я заметила, что его внимание не отводилось от меня. Он смотрел на меня, и в его взгляде была смесь сосредоточенности и чего-то ещё — возможно, восхищения? Я отвлеклась на этот мыслительный поток, чувствуя, как щеки слегка горят. Стараясь не обращать на это внимания, я продолжала обрабатывать рану, аккуратно прижимая бинт, чтобы остановить кровотечение.

— Как вы вообще получили эту травму? — спросила я, глядя ему в глаза.

— Во время тренировочного боя, — ответил он, стараясь говорить спокойно, но его голос выдал легкую напряженность. Я могла видеть, как он сжимает челюсти от боли, когда я прикасалась к ране.

Мои руки слегка дрожали, но я постаралась сосредоточиться на работе, на каждом движении, на том, чтобы сделать всё правильно. Я знала, что если не буду внимательна, то могу причинить ему дополнительную боль, а это было последним, что я хотела сделать.

Тишину в кабинете неожиданно нарушил звонок телефона. Я подняла взгляд и заметила, как тренер, нахмурив брови, ответил на вызов. Молодой боксер, казалось, не мог дождаться ответа, и сразу же спросил:

— Сколько осталось до боя?

Тренер не отозвался, продолжая разговор, и вскоре вышел из кабинета. В этот момент я увидела, как боксер напрягся, его тело стало напряжённым.

Мы остались наедине, и в воздухе повисло напряжение. Я продолжила свою работу, стараясь сосредоточиться на наложении швов, но мысли снова сбились. Какой бой?Я не могла поверить, что он действительно собирается драться в таком состоянии. У него свежая рана, и он явно испытывает боль. Как он может быть настолько безрассудным?

Каждый раз, когда я проходила очередной шов, в голове всплывали вопросы. Как он может рисковать своим здоровьем ради этого боя? Возможно, он чувствует давление от окружающих, от ожиданий своих поклонников или тренера. Но это же его жизнь!

В комнате было тихо, только звуки моих инструментов нарушали тишину. Я могла слышать, как его дыхание стало более ровным, но в то же время чувствовала, что он нервничает.

Мой взгляд скользнул по его лицу, и я заметила, как он смотрит на меня с интересом. Его внимательный взгляд был одновременно пугающим и захватывающим.

Я сделала глубокий вдох и решила, что не могу больше молчать. Его здоровье было для меня важнее, чем его гордость.

— Как медсестра, я должна тебя предупредить, что выходить на бой в таком состоянии — безумие, — произнесла я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно и профессионально. — Швы могут разойтись в любую секунду. Потом начнётся воспаление, инфекция... и ты уже не встанешь на ноги, не то что выиграешь.

Он смочил губы и, казалось, задумался на мгновение, но затем его ответ был полон решимости и стальной уверенности.

— Предлагаешь мне сдаться? — спросил он, глядя на меня с вызовом. — Ни за что! Я выйду на ринг, даже если это будет последним, что я сделаю. И то, что ты медсестра, ничего не меняет. Просто, выполняй свою работу.

Я почувствовала, как внутри меня вспыхивает злость, смешанная с беспокойством. Я никогда не понимала людей, которые готовы рисковать своим здоровьем ради чего-то, что, по сути, не имеет значения.

— Хорошо, — сказала я с решимостью, которой не ожидала от себя. — Твоя жизнь — твой выбор. Только не удивляйся последствиям.

На мгновение в воздухе повисла тишина. Я знала, что мои слова были жесткими, но они были правдой. Я продолжала работу, зашивая его рану, но в то же время чувствовала его взгляд, устремленный на меня. Но я не могла позволить себе отвлечься, не могла показывать свою слабость.

Я сосредоточилась на швах, стараясь игнорировать все, что происходило вокруг, но внезапно не удержалась и спросила:

— Зачем ты это делаешь? — голос мой прозвучал тише, чем я хотела. — Почему ты сражаешься? Ради чего рискуешь собой?

Я не отрывала взгляда от раны, стараясь понять, что могло заставить его рисковать своим здоровьем ради боя. Но когда ответа не последовало, мои темные глаза, как будто сами собой, обратились к нему. Я ненавидела вопросы без ответов, в этот момент мне хотелось услышать хоть что-то — хоть малейшее объяснение его безумной решимости.

Я закончила зашивать рану и, отложив инструменты, поднялась.

— С этим все, — произнесла я. — Но мне нужно обработать и твой лоб.

Я подошла ближе и вновь изучила его лицо. Вокруг его лба расползался синий след, а кожа была покрасневшей и опухшей. Я аккуратно приподняла его голову, чтобы лучше видеть травму, и начала обрабатывать.

Когда я обрабатывала рану, его голова слегка откинулась назад, он облизал губы и сглотнул. Его золотистые глаза, пожелтевшие на свету, были прикованы к моему лицу. Мне было трудно понять его мысли, и в этом молчании я чувствовала, как время замедляется.

Почему он так смотрит?

Тщательно очищая рану, я старалась быть максимально аккуратной, чтобы не причинить ему лишней боли. Когда я закончила, я сказала:

— Всё, можешь идти.

Я выбросила использованные перчатки в контейнер и направилась к раковине, чтобы вымыть руки. Мысли крутились в голове:

Сколько времени? Ждёт ли меня на улице водитель? Или мне придётся возвращаться на такси?

Я обернулась и увидела, как мужчина поднялся и достал свою черную майку. Он перекинул её через плечо, и на мгновение мне показалось, что он выглядел растерянным. Неужели он чувствовал то же самое каждый раз, когда выходил на ринг? На кого он злился, нанося удары незнакомцам? Эти мысли пронзали меня, пока я наблюдала, как он потянулся к ручке двери.

Я смотрела на него со спины, ожидая, когда он выйдет, чтобы уйти спокойно за ним. Но молодой человек, не оборачиваясь, вдруг заговорил:

— Я сражаюсь, потому что это то, что у меня получается лучше всего. На ринге я чувствую себя живым, как нигде больше. Каждый удар — это способ выпустить ту злость и агрессию, которые копятся внутри. Это как терапия.

После паузы он добавил:

— Для меня бокс — это не просто спорт. Это испытание, возможность доказать себе, что я способен на большее. Каждый бой — это шанс стать лучше и сильнее. Да, я рискую. Да, это опасно. Но иногда я думаю, что лучше сражаться и падать, чем вообще ничего не делать.

После мужчина открыл дверь и вышел, оставив меня одну в лазарете.

Я вернулась к умывальнику смывая кровь и дезинфицирующее средство. Была ли я удовлетворена его ответом? Да, скорее всего, да.

Как только я закончила убираться в лазарете, я вышла из кабинета. На коридоре уже стоял тот же охранник, который проводил меня раньше. Вместе мы вышли из здания, и свежий воздух обдал меня, словно освежающий глоток после замкнутого пространства.

На парковке, возле машины, к нам подошел тот самый тренер молодого боксера. Его лицо выражало благодарность, и он, кажется, действительно ценил мою помощь.

— Спасибо вам, — произнес он, чуть наклонив голову. — И извините за ожидание.

Я кивнула и, не раздумывая, высказала своё беспокойство:

— Я бы посоветовала вам отменить сегодняшний бой для вашего подопечного. Если он выйдет на ринг в таком состоянии, это может закончиться плохо.

Тренер мгновенно ответил, и в его голосе прозвучала решительность:

— Все было отменено. Я сам не хотел бы рисковать его здоровьем.

С облегчением я улыбнулась и попрощалась с ним, ощущая, как внутри меня утихло волнение.

Он кивнул в ответ и отправился обратно в здание, а я, почувствовав, что моя работа на сегодня завершена, направилась к машине.

Как только я села в машину, водитель спросил:

— Все прошло хорошо?

— Да, все в порядке, — ответила я, стараясь не выдать, что внутри меня все еще бурлили эмоции.

Он кивнул, и мы тронулись с места, покидая место, где произошла вся эта напряженная ситуация. Я смотрела в окно, наблюдая, как вечернее солнце постепенно скрывается за горизонтом, оставляя за собой оранжевый след на небе.

Пока машина мчалась по улицам, я невольно взглянула на свой телефон. Увидев время, я удивилась — уже вечер. Решив, что не будет лишним удостовериться, я написала старшей медсестре, спросив, нужна ли я еще сегодня. Ответ пришел быстро:

— Можешь идти отдохнуть, у нас все под контролем.

С облегчением выдохнув, я поняла, что не упущу возможность провести время с братом. Я написала Эмме, сообщив, что скоро буду, так как меня отпустили пораньше.

С этой мыслью я закрыла телефон и взглянула в окно. Внутри меня царило чувство удовлетворения от выполненной работы и радости от скорой встречи с братом.

В кафе, принадлежащем родителям Эммы, всегда царила особая атмосфера. Мама Эммы, миссис Агнес, печёт самые вкусные пироги и булочки, а папа управляет заведением с теплотой и заботой, как будто каждый гость — это часть их семьи. Стены украшены семейными фотографиями, а аромат свежеиспечённой выпечки наполнял пространство, делая его по-настоящему уютным. Я любила это место — здесь всегда было комфортно и спокойно, словно это наш второй дом.

Мы сидели за угловым столиком у окна, и я чувствовала, как напряжение дня постепенно покидает меня. Адам, болтал без умолку, размахивая руками, чтобы показать, как весело он провёл день.

— А потом мы построили крепость! Она была огромная! — с восторгом рассказывал Адам, его глаза сияли от счастья. — Я сделал флаг из полотенца и прикрепил его к верхушке!

Эмма, сидевшая рядом с ним, рассмеялась, поправляя светлые пряди, выбившиеся из хвоста.

— Да, и она почти развалилась, когда мы пытались пролезть внутрь, но Адам её починил, как настоящий инженер! — поддразнила она его.

— Да! — Адам гордо выпрямился. — Потому что я умею всё чинить!

Я улыбнулась, глядя на них. Мой брат был полон энергии, и я радовалась, что он проводит время в таком замечательном месте, где его окружает забота.

— А потом мы играли в прятки, — продолжал он. — Я нашёл такое классное место, что Эмма не могла меня найти целую вечность!

— Ну, я всё равно тебя поймала! — сказала Эмма, с искорками в глазах. — Ты не такой уж и незаметный, мистер!

Адам фыркнул, явно довольный их совместным приключением, и снова повернулся ко мне.

— А ты как, Кайла? Тебе понравилось на работе? — спросил он, наклонив голову вбок.

Я замялась на мгновение, не желая рассказывать ему обо всём, что произошло сегодня. Но его искренний интерес тронул меня.

— Ну, это был напряжённый день, — ответила я, стараясь улыбнуться. — Но я справилась. Пришлось помочь человеку с серьёзной травмой, но теперь всё в порядке.

— Он будет здоров? — с беспокойством спросил он.

— Да, думаю, да, — уверила я его, протянув руку, чтобы погладить брата по голове. — И благодаря тебе и Эмме у меня уже лучшее настроение.

Эмма наклонилась вперёд, её взгляд был внимательным.

— Сложный день? — спросила она мягко. — Ты выглядишь усталой.

Я кивнула, ощущая, как тёплая поддержка этих двух людей делает моё беспокойство менее тяжёлым.

— Да, но сейчас всё нормально. Главное, что всё закончилось благополучно.

Эмма ободряюще улыбнулась.

— Что ж, ты заслуживаешь отдых. Может, после этого заказа закажем тебе что-нибудь сладкое? У нас сегодня отличный шоколадный торт!

Я рассмеялась, и Адам оживился:

— Да! Давай возьмём торт! Я тоже хочу кусочек!

Эмма закатила глаза, но в её взгляде читалась нежность.

— Хорошо, мистер сладкоежка, — согласилась она, подмигнув мне.

Мы втроём рассмеялись, и на мгновение я почувствовала, что тяжесть сегодняшнего дня исчезла, оставив лишь радость от времени, проведённого с близкими.

ГЛАВА 2

Цена уязвимости

Лука

"Первые воспоминания о настоящем страхе навсегда остались в моей память, как острые шрамы, которые я не мог вылечить. Мне было всего шесть лет, и в этот день, мой отец, Дарио Ривера, окончательно разрушил остатки моей невинности.

У нас была собака по имени Бруно. Огромный, добродушный пёс с коричневыми глазами, которые светились добротой, как огонь, когда он смотрел на меня. Я рос рядом с ним, и он был моим другом в этом жестоком мире. Он всегда был рядом — на утренних прогулках, в тени деревьев, встречал меня на пороге, виляя хвостом, будто мир был совсем другим, тёплым и добрым. Но для моего отца, для того, кто был главой семьи и мафиози, все эти привязанности, эмоции — были признаками слабости. Он не терпел того, что могло бы сделать его сына уязвимым. И я, глупый мальчишка, не знал, как долго я смогу быть его сыном и оставаться живым при этом.

Тот день начался как обычно. Я был на улице, играя с Бруно, когда отец позвал меня к себе. Он стоял в своём безупречном костюме, как всегда — властный, холодный и непреклонный. В руках он держал пистолет, который блестел на солнце. Бруно сидел рядом, весело виляя хвостом, не зная, что его ждёт. И я, как обычно, не замечал тени, что нависала над нами.

— Роан, — его голос был ровным, холодным, как лёд. Он протянул мне пистолет, как если бы это было что-то обыденное. — Убей его.

Мои руки не шевельнулись. Я смотрел на пистолет, его металлический блеск ослеплял, как свет от раскалённого железа. Я не мог понять, что происходит. Сердце билось в ушах, в горле стоял ком, а ноги будто отнялись. Я не мог двинуться. Не мог поверить.

— Папа, нет... — я едва выговорил, стараясь не дать слезам вырваться. — Пожалуйста, не нужно.

Он нахмурился, и это его выражение было хуже любого наказания. Он подошёл ближе, его лицо становилось всё более мрачным. Он был рядом, его взгляд сжигал меня. Он наклонился, чтобы быть на уровне со мной, и в его глазах не было ни капли сострадания.

— Слабость, — сказал он, и его слова пронизывали меня, как нож. — Ты позволяешь себе быть слабым? В нашем мире за это платят кровью.

Я чувствовал, как в груди замирает воздух. Бруно сидел рядом, и его глаза, полные доверия, как будто спрашивали меня, почему я не могу сделать этого, почему я не могу защитить нас обоих. Я не мог. Не мог нажать на спусковой крючок. Моя рука задрожала, и пистолет выпал из неё с глухим звуком, упав на землю. Я не мог этого сделать. Я не мог причинить боль Бруно.

Отец стоял передо мной, словно каменная стена. Он вздохнул, разочарованный, и вдруг схватил меня за плечо. С такой силой, что я почти потерял равновесие. В его глазах был лишь холодный гнев.

— Ты хочешь быть слабым? — произнёс он, и его голос стал угрожающим, как приглушённый гром. Не дождавшись ответа, он резко потянул меня за собой. Я пытался вырваться, но он был сильнее, слишком сильный для мальчика, который ещё не знал, как бороться с этим миром.

Он отвёл меня в подвал — темный, влажный и душный. Я едва мог разглядеть его лицо, но чувствовал, как его тень накрывает меня, как покрывает холодная оболочка страха. Он толкнул меня на пол, и я, потеряв равновесие, упал на землю. В это время кто-то утащил Бруно — я не знал, куда. Но я знал, что отца не волнует, что с ним станет.

Мой взгляд метнулся на темноту, когда отец вырвал ремень из своих брюк. Я не успел понять, что происходит, как его рука взмахнула, и остриё боли проникло в мою спину. Я закричал, но звук был глухим и подавленным в темном помещении. Боль разлилась по всему телу, как огонь. Он не остановился. Каждый удар — как молния, пронизывающая меня насквозь. Я кричал, но это не сдерживало его. Он бил, и каждый новый удар был как попытка стереть меня с лица земли.

Я пытался отбиться, но силы были на исходе. Внутри всё сжалось от боли и страха. С каждым ударом я чувствовал, как я теряю себя, теряю своё детство. Как всё уходит навсегда. Как я становлюсь частью его мира, миром, где нет места слабости.

Когда он наконец остановился, мне показалось, что я не могу двигаться. Моё тело болело, а дыхание было прерывистым и тяжёлым. Я лежал на холодном полу, с глаз капали слёзы, но я не мог даже подняться. Бруно был где-то там, за дверью. Я не знал, что с ним стало, но я знал одно — я больше никогда не буду прежним. Отец, глядя на меня с презрением, прошипел:

— В нашем доме нет места слабым, Роан. — Его слова отрезали всё внутри меня. Он не был моим отцом. Он был тем, кто разрушил меня. — Ты останешься здесь, пока не поймёшь, что значит быть настоящим мужчиной.

Он ушёл, а я остался, в темноте, окружённый своим собственным страхом и болью, с памятью о том, как я потерял свою душу в тот день."

С того дня моё детство стало чем-то далёким, размытым, как старые фотографии, брошенные на обочине забвения. Отец разрушил его полностью, без сожалений и колебаний, словно раздавил хрупкую стеклянную игрушку. Детские радости исчезли, остались только суровые требования и страх. Он был мафиози — жестоким, властным, беспощадным. И я, его сын, должен был соответствовать его представлениям о будущем наследнике.

Но я никогда не мог оправдать его ожиданий.

Дарио Ривера был не просто отцом, а судьёй и палачом. Он ждал от меня идеального самоконтроля, звериной выносливости, холодной расчетливости. Каждый день был проверкой на прочность. Любая слабость каралась. Каждая ошибка стоила слишком дорого. Я помню, как его ремень свистел в воздухе за проваленный тест в школе, за случайное слово, которое он считал признаком трусости. У меня не было права плакать, не было права чувствовать боль. Он считал слёзы слабостью, а слабость — предательством.

Я рос с пониманием, что любое проявление эмоций сделает меня врагом в собственном доме. Отец не просто наказывал меня за мои неудачи — он хотел выбить из меня человечность, уничтожить все, что не соответствовало его жестоким идеалам. Он мечтал о кровожадном наследнике, который в будущем станет ещё более беспощадным, чем он сам, и возглавит империю Ривера, когда его не станет. Он хотел, чтобы я стал новым лицом его безжалостного мира.

Но я не мог ему этого дать.

Я никогда не был таким, как он. Во мне не было той ненависти, того удовольствия от власти, которым он наслаждался. Меня разрывало на части противоречие между тем, что хотел видеть во мне отец, и тем, кем я хотел стать. Я отчаянно пытался выжить в его мире, каждый раз надеясь, что где-то внутри у меня ещё осталась часть, способная чувствовать, любить, надеяться.

Но с каждым годом эта надежда становилась всё слабее.

Когда мне было двенадцать, я наконец осмелился на побег. Долго готовиться к этому не пришлось — я просто понял, что больше не выдержу. Я знал, что отец может наказать меня за любой неудавшийся план, за любое проявление слабости. Он бы отследил меня и не простил попытку бегства. Но тогда я принял решение, которое изменило всю мою жизнь: я ушёл и не оглядывался назад. С тех пор я ни разу не пожалел об этом.

Поначалу было сложно. На улице всё оказалось гораздо жестче, чем я мог представить. Голодуха стала моей новой реальностью. Я пытался найти работу, хотя бы какую-нибудь мелочь, но кому нужен был двенадцатилетний мальчишка? На мое отчаяние и мольбы люди не обращали внимания. Каждый день я мечтал найти уголок, где смогу спрятаться и уснуть, не боясь, что кто-то выгонит или причинит мне боль.

Всё изменилось в тот день, когда меня заметил Рамиро Монро — человек, которого я бы назвал своим спасителем. Он сразу выделил меня в толпе и, как выяснилось позже, увидел то, что никто другой не видел. Взгляд, полный решимости и боли, тлел у меня в глазах. Я тогда ещё не понимал, почему он выбрал именно меня, но это уже не имело значения — в первый раз за долгое время я почувствовал, что кому-то не всё равно.

Рамиро был известным человеком в боксерском мире. В прошлом он был успешным профессиональным боксером, а теперь пользовался авторитетом среди тренеров и промоутеров. Он понял, что я не просто нуждаюсь в помощи — мне нужен был наставник, тот, кто поможет выжить и понять этот мир. Он подметил во мне скрытый потенциал, хотя я этого тогда ещё не видел.

С того дня Рамиро стал не просто моим тренером — он заменил мне отца, которого я никогда по-настоящему не знал. Он учил меня не только технике бокса, но и тому, как быть мужчиной в мире, полном жестокости и борьбы за выживание. Он давал мне советы, опираясь на свой собственный опыт. Когда он увидел, что я способен на многое,

он предложил мне взять другое имя — для безопасности, чтобы отец никогда не нашёл меня. Так я стал Лукой Кальвейрой, новой личностью, который прятал мои прошлые страхи и боль.

Годы тренировок под его руководством сделали меня тем, кто я есть сейчас. Рамиро верил в меня больше, чем кто-либо другой.

Стук моих кулаков о кожаный боксерский мешок раздавался гулким эхом по всему помещению, сопровождаемый лишь моим размеренным дыханием. Удары были быстрыми и выверенными, словно каждая мелочь имела значение: от положения моих ступней до напряжения мышц в плечах.

Но мысли никак не могли уйти от того, что произошло всего несколько часов назад. Картина мелькала передо мной снова и снова — девушка с напряженным выражением лица, старательно зашивающая мою рану. Ее движения были уверенными, но в её глазах отражалась настороженность. Она смотрела на меня так, будто пыталась понять что-то важное, скрытое под поверхностью.

Сейчас я злился. Нет, даже не так — я кипел от ярости, которая была направлена на всё сразу. На ситуацию. На себя. На то, что мой тренер настоял на отмене боя. Это было необходимо, я понимал это, но мой разум все равно отказывался смириться. Я чувствовал себя слабым. Беспомощным. И от этого хотелось еще сильнее разнести этот несчастный мешок в клочья.

— Лука! — голос тренера раздался откуда-то из-за моего плеча. Я остановился, опустив руки, и повернулся к нему. Он стоял, сложив руки на груди, его лицо было привычно строгим, но в глазах проскальзывала усталость. Он тоже был напряжен, хоть и пытался этого не показывать.

— Ты ведь понимаешь, что мы поступили правильно? — спросил он, без лишних предисловий. Его слова повисли в воздухе, словно вопрос, на который я не хотел давать ответ.

Я знал, что он прав. Моя рана была опасной, и дальнейшие удары могли бы сделать все только хуже. Но принимать это было трудно, словно мне приходилось проглатывать горькое лекарство, которое жгло изнутри.

— Знаю, — ответил я, утирая пот с лица. — Но это не значит, что мне это нравится.

Он молча кивнул, словно понимая все без лишних слов. Таков был наш тренировочный ритуал — мы могли спорить, не соглашаться, но в конце концов оставались на одной стороне. Всё ради того, чтобы однажды выйти на ринг в лучшей форме, что только возможно.

Но тогда, в больничной комнате, когда та девушка сказала мне, что я должен отменить бой, в ее голосе прозвучало что-то особенное. Не просто профессиональная забота. Что-то большее. Забота о жизни, о том, что я все еще могу проиграть не сопернику, а себе самому, своему упрямству.

Я стиснул зубы, вспоминая тот момент. Зачем она спросила, почему я сражаюсь? Вопрос пронзил меня, пробудив старую, уже изношенную правду, которую я так старательно прятал. Я всегда сражался. На ринге или за его пределами. Это стало неотъемлемой частью меня, и я не хотел, чтобы кто-то это видел.