Обожженные крылья. Спасение

Я чувствовала, как сердце замирает. Брат всхлипывал, и я старалась крепко прижать его к себе, как будто это могло защитить его от злости дяди.

— Он всего лишь ребенок, — попыталась я сказать, но слова застряли в горле.

Дядя подошел ближе и, схватив меня за руку, сильно дернул. Я не могла сдержаться и вскрикнула. Это было так неожиданно и больно. Я знала, что нельзя поднимать голос на дядю, но защитить брата было важнее всего.

— Если ты не можешь с ним справиться, то зачем тебе вообще нужна эта работа? — произнес он, глаза его сверкали ненавистью.

Я чувствовала, как внутри меня что-то лопнуло. Мне было страшно не только за себя, но и за брата. Дядя смотрел на нас, как на обузу, и в его глазах не было ни капли любви.

В тот момент я поняла, что обязана защитить своего маленького брата любой ценой. Я поклялась, что сделаю все, чтобы он никогда не испытал той боли, которую сама чувствовала. Каждый раз, когда дядя поднимал голос, я находила в себе силы противостоять ему. Это было тяжело, но я не могла позволить себе сломаться, ведь у меня был маленький человек, которому нужно было дать надежду.

Лунный свет пробивался сквозь тонкие занавески, мягко освещая комнату. Я сидела на краю старой кровати, которая скрипела при каждом моём движении, и осторожно гладила брата по волосам. Он мирно спал, положив голову мне на колени, его дыхание было спокойным и равномерным. Но я никак не могла заставить себя закрыть глаза.

Взглянув на его невинное лицо, я ощутила тяжесть в груди. Он был таким маленьким, таким хрупким, и всё, что я хотела, — это дать ему нормальную жизнь, чтобы он мог смеяться, радоваться и не знать, что такое боль и тревога. Но каждый раз, когда я пыталась придумать, как это сделать, сталкивалась с новой преградой.

Мы не могли так продолжать. Я знала это, понимала, что эта ситуация нас разрушает. Мы живем в чужой квартире, в доме, который никогда не ощущался нашим. Я работаю, плачу за еду и стараюсь сохранить хоть какую-то стабильность, а Генри... Он только делает всё хуже. Тратит деньги на алкоголь, раздаёт пустые обещания, оставляет нас одних, когда я больше всего нуждаюсь в помощи.

Я должна найти способ вырваться. Снять квартиру, переехать с братом, чтобы у нас был собственный дом, где мы могли бы наконец начать с чистого листа. Но каждый раз, когда я задумываюсь об этом, понимаю: мой опекун так просто не отпустит нас. Ему удобно, что я тяну на себе все обязанности. Он счастлив, что я приношу деньги, оплачиваю счета, в то время как он медленно уничтожает себя, запивая собственные разочарования дешёвым алкоголем.

Я помню, как бывало, что в доме почти не было еды. Генри всегда жаловался на то, как дорого нам обходится жизнь, и как будто нарочно экономил на всём, что касалось нас. Иногда у нас были недели, когда холодильник казался пустыней. Я тогда была ещё ребёнком, но уже понимала: если я не буду заботиться о брате, никто этого не сделает.

Иногда на обед у нас был всего один кусочек хлеба и несколько ложек каши. Я бывала голодной, но не могла позволить себе думать об этом. Если еды не хватало, я делилась своей порцией с братом. Я смотрела, как он голодными глазами смотрит на еду, и сердце разрывалось. Он был таким маленьким, не понимал, почему мы едим так мало, но никогда не жаловался. Просто ел то, что я ему давала, и благодарно улыбался.

Я старалась делать всё, чтобы он не чувствовал себя обделённым, чтобы хотя бы на мгновение забывал, что нам не хватает самого необходимого. Когда опекун тратил последние деньги на выпивку, я тихо сжимала зубы и обещала себе, что когда-нибудь мы сбежим от этого кошмара.

Эти воспоминания стали для меня своего рода топливом, что-то, что поддерживало меня в самые тяжёлые моменты. Они напоминали, почему я должна бороться, почему я не могу сдаваться, даже если мир кажется слишком жестоким. Брат был моим смыслом, моим светом в этом мраке. Я поклялась себе, что дам ему лучшее будущее, чего бы это ни стоило.

Я опустила взгляд на него, крепко спящего и почувствовала, как боль в груди снова возвращается. Я не могла позволить этим воспоминаниям стать нашей реальностью навсегда. Мы должны найти выход. Мы просто обязаны.

Утро было холодным и серым, словно Лондон решил подыграть осенней погоде и закрыться от солнца. За окном падали редкие капли дождя, стекая по стеклу, а я, укутанная в теплый свитер, пыталась заставить себя окончательно проснуться. Сегодня суббота, но мне это не принесло никакого облегчения — впереди была смена в больнице, а сон так и не захотел отпускать.

Я сонно взглянула на часы — ещё слишком рано, но дежурство не ждёт. Адам, мой младший брат, ещё спал, укрывшись одеялом почти с головой, и мне хотелось оставить его в тишине и спокойствии. Обычно в выходные я старалась не тревожить его, давая возможность выспаться, но в этот раз ситуация была сложнее.

Я направилась в ванную, стараясь не шуметь и не разбудить брата. Вода была прохладной, когда я плеснула её себе на лицо, чтобы окончательно проснуться.

Подняв взгляд на зеркало, я невольно поморщилась. Вид был, мягко говоря, уставший. Круги под глазами напоминали о недосыпах и постоянных переживаниях, хотя я научилась скрывать усталость за дежурной улыбкой. Мои тёмные глаза смотрели на меня из глубины отражения. Когда-то мама говорила, что у меня глаза, как у папы: глубокие и выразительные, в которых можно прочитать всё, даже если я старалась прятать свои эмоции. Теперь же я видела в них только тоску и упорство.

На носу и скулах едва заметно проявлялись мелкие веснушки, которые казались почти невидимыми для окружающих, но меня они раздражали с детства. Я всегда считала их чем-то лишним, чем-то, что портило моё лицо, хотя окружающие утверждали обратное.

Тёмные волосы средней длины были немного взъерошены, ложились мягкими волнами на плечи. Я машинально пригладила их руками, чтобы придать хотя бы немного приличный вид. Волосы были моей гордостью и моей болью: они напоминали мне о матери, о её тёплых руках, что некогда ласково заплетали мне косы. Но теперь заботиться о себе было роскошью, которую я позволяла редко.

Телосложение у меня было худощавое, подтянутое от постоянной беготни и заботы о брате. Мышцы скрывались под тонкой кожей, но силой я не отличалась. Я всегда считала себя скорее выносливой, чем физически сильной, и эта выносливость помогала мне двигаться вперёд, даже когда хотелось упасть и не вставать. Я была довольно не низкой, с ростом где-то сто семьдесят три сантиметров, и достаточно крепкой, чтобы справляться с тем, что жизнь подбрасывала мне.

Вздохнув, я провела пальцами по щекам, пытаясь разогнать сонливость и придать себе бодрый вид. Вся эта рутина казалась пустяком в сравнении с тем, что требовала от меня жизнь, но даже в таких мелочах пряталась моя борьба. Я выпрямилась, собрала волосы в низкий хвост и кивнула своему отражению. Время было двигаться дальше, потому что дежурство не ждёт.

Когда я вошла на кухню, собираясь налить себе чашку кофе, взгляд упал на записку, лежавшую на столе. Это был короткий, почти небрежный почерк Генри: «Меня не будет до поздна». Я замерла, перечитывая слова снова и снова, надеясь, что ошиблась. Но нет, всё верно: сегодня Генри собирался исчезнуть, как обычно, на весь день, оставив Адама без присмотра.

Я выдохнула и отложила чашку. Теперь мне ничего не оставалось, кроме как разбудить Адама и отвезти его к Эмме. Надеюсь, она поймет. Не могу сказать, что мне удобно обращаться к ней с такой просьбой, но сейчас это было единственным вариантом — ведь оставлять брата одного я просто не могла.

Я достала телефон и набрала Эмму. Короткие гудки показались мне вечностью, пока наконец не раздался её сонный голос:

— Кайла? Всё в порядке?

— Эм, прости, что так рано, — я вздохнула, чувствуя, как слова выходят из меня немного быстрее, чем я ожидала. — У меня сегодня смена в скорой, и Генри не будет допоздна. Можешь присмотреть за Адамом?

Секунда тишины, а потом её голос стал мягче и увереннее:

— Конечно, привози его. Я буду только рада.

Я ощутила волну облегчения, словно с плеч упал груз.

Я подошла к кровати Адама и осторожно дотронулась до его плеча.

— Адам, просыпайся, — тихо сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал мягко. Он сонно зашевелился, приоткрыв глаза и глядя на меня в замешательстве.

— Кайла? Уже утро? — пробормотал он, не до конца понимая, что происходит.

— Прости, что разбудила, — ответила я, сжимая его холодную руку в своей. — Мне нужно на работу, а дяди не будет весь день. Мы поедем к Эмме, ладно? Она присмотрит за тобой.

Адам немного оживился, услышав имя Эммы. Ему нравилось у неё — она всегда была добра к нему и умела отвлечь от грустных мыслей. Я тихо улыбнулась, понимая, что он не будет возражать.

— Хорошо, я соберусь, — сонно кивнул он, и я обняла его на мгновение, благодарная за то, что он не стал капризничать.

Когда мы оделись и вышли на улицу, холодный ветер Лондона окончательно прогнал остатки сна. Я плотнее запахнула пальто и, взяв Адама за руку, поспешила к метро. Теперь, зная, что он будет с Эммой, я могла сосредоточиться на работе.

Я зашла в больницу, и сразу же меня накрыла знакомая атмосфера — запах дезинфицирующих средств, тихие разговоры медсестер и мерцание ярких ламп. Время не ждёт, и я быстро направилась к раздевалке, где меня ждали униформа и непрерывный поток дел.

Сегодня у меня смена, и, как всегда, я чувствую легкое волнение, мешающее привычной рутине. Я собираю свои вещи, проверяю оборудование — стетоскоп, аптечка, запасные бинты. Каждый элемент этого процесса стал для меня ритуалом, который помогает собраться с мыслями и подготовиться к вызовам, которые могут ждать впереди.

Медсестра на смене, Лора, подмигивает мне, когда я прохожу мимо. Она знает, что я стараюсь изо всех сил, и это придаёт мне уверенности. «Сегодня у нас будет много работы, не скучай!»— говорит она с улыбкой. Я смеюсь в ответ, уверенная, что скучать мне точно не удастся.

Звуки оживлённой больницы постепенно становятся для меня привычными, но каждый раз, когда я смотрю на экран компьютера, я готовлюсь к тому, что меня ждёт. Я выхожу в коридор и чувствую, как адреналин начинает нарастать в крови. Это то, что я люблю — ощущение, что могу изменить чью-то жизнь к лучшему, даже если это всего лишь на несколько минут.

В этот момент к краю стойки подходит Дэниэл, мой знакомый с учёбы. Мы часто пересекаемся на работе и иногда стоим на вызовах бок о бок. Он замечает меня и слегка кивает:

— Привет, Кайла. Как дела?

— Привет, Дэниэл. Всё как обычно, — улыбаюсь я, чувствуя лёгкое облегчение от возможности на минуту отвлечься на короткий разговор.

— Вчера был в университете, видел тебя на лекции, — говорит он с чуть виноватой улыбкой. — Ты такая сосредоточенная, что подойти побоялся.

Я смеюсь, качая головой:

— Наверное, слишком сосредоточена на учебе. Столько всего приходится догонять, а потом ещё и сюда на смену.

— Понимаю. Ты вообще без выходных, — замечает он, и в его тоне я чувствую легкое сочувствие.

— Ну, это того стоит, знаешь? Но вчерашний день был долгим, на самом деле, — отвечаю, вспоминая все лекции и бесконечные конспекты, от которых я добиралась домой уже на последнем дыхании.

Он кивает: — Так что я вот подумал... Я с ребятами собираюсь в следующую субботу на небольшую встречу — просто посидеть, отдохнуть после учёбы. Мы будем рады, если ты присоединишься. Кажется, тебе тоже не помешает перерыв.

Секунда паузы, и я замечаю, как он чуть смущён, но ждёт моего ответа с надеждой. Его приглашение звучит невинно, но я знаю, что он давно пытается завести со мной больше, чем просто дружеский разговор. Мне это, конечно, приятно, но времени сейчас почти нет. Я вздыхаю и отвечаю как можно мягче:

— Спасибо, Дэниэл, но боюсь, в следующие выходные опять придётся работать. График плотный.

Он чуть нахмуривается, но скрывает разочарование за улыбкой:

— Понимаю. Но вдруг всё-таки получится. Может, я помогу тебе с чем-то по учёбе? Чтобы тебе легче было найти время...

— Ты очень милый, спасибо, — улыбаюсь я, стараясь не задеть его, — но мне пока нужно разбираться самой. Обещаю, если освобожусь, я подумаю.

Он кивает, и его улыбка возвращается.

— Хорошо. Если что, ты знаешь, где меня найти.

Мы обмениваемся взглядами, и я чувствую, что он всё-таки понимает: сейчас работа для меня важнее всего.

После короткого разговора с Дэниэлом я возвращаюсь к стойке, пытаясь сосредоточиться на экране компьютера, где жду следующего вызова. Смена идёт своим чередом, и поток пациентов кажется бесконечным. Каждый звонок, каждый случай требует внимания, и времени, чтобы отвлечься или подумать о чём-то другом, практически не остаётся. Я погружаюсь в работу, вникнув в каждый случай, пока кто-то не окликает меня по громкой связи.

— Кайла, комната ожидания. Пациент готов к переводу на приём, — раздаётся голос коллеги.

Я киваю, встаю и быстро прохожу по коридору к зоне ожидания, где уже готова каталка. Пациент — молодой парень, примерно моего возраста, лежит в полудрёме, изо рта торчит кислородная трубка, на лице следы усталости. Ему сделали экстренное промывание, и теперь он направляется в реанимацию. Я поднимаю его карточку, изучая детали, и замечаю, что к стойке рядом подошёл Дэниэл, который тоже занят другим случаем. Он перехватывает мой взгляд, даёт знак, что тоже пойдёт на вызов.

Мы идём по коридору бок о бок. Каждый из нас занят своими мыслями, но спустя пару минут Дэниэл неожиданно спрашивает:

— Ты когда последний раз спала нормально, Кайла?

Вопрос застает меня врасплох. Мысли об отдыхе кажутся чем-то совершенно далёким.

— Не помню уже, если честно. Всё время бегаю между учёбой и сменами, кажется, только и делаю, что пытаюсь успеть.

Он качает головой, едва заметно усмехается.

— Знаешь, что-то мне подсказывает, что даже если выдадутся выходные, ты найдёшь, чем заняться, вместо того чтобы отдохнуть.

Я улыбаюсь в ответ: — Может, ты и прав. Но, честно говоря, я даже рада, что так занята. Когда видишь реальных людей, когда можешь чем-то помочь... чувствуешь, что делаешь что-то действительно важное.

Дэниэл кивает.

— Согласен. Всё-таки мы не просто так выбрали медицину.

После короткого молчания он добавляет:

— Но если вдруг найдёшь минутку на отдых, не забывай, что тебе нужен и перерыв, Кайла.

Пока мы направляемся к комнате, где нас ждёт пациент, мысли о Дэниэле постепенно уносятся на второй план. Я вновь сосредотачиваюсь на том, что действительно имеет значение. Каждый случай, который попадает в наши руки, требует полного внимания и преданности. Я чувствую, как адреналин закипает в венах, когда мы заходим в комнату.

Молодого пациента переводят на каталку, и я приступаю к записи его данных, задавая стандартные вопросы о состоянии и симптомах. Дэниэл помогает мне, и мы слаженно действуем как команда, что позволяет ускорить процесс.

— Как ты думаешь, что у него? — спрашивает он, глядя на пациента, который выглядит довольно бледным.

— Судя по всему, его состояние серьёзное. Мы должны проверить уровень кислорода и следить за показателями, — отвечаю я, не отрывая взгляда от карточки.

После нескольких минут стараний нам удаётся стабилизировать пациента. Я чувствую прилив удовлетворения, когда мы переводим его в реанимацию. В такие моменты я вспоминаю, почему выбрала эту профессию — каждое маленькое спасение, каждый случай, когда удаётся помочь, делает все усилия и бессонные ночи стоящими.

После завершения перевода мы с Дэниэлом выходим из реанимации, и он улыбается:

— Ну, вот, видишь? Ты в своей стихии.

— Да, пока все проходит относительно гладко, — отвечаю, стараясь скрыть, что мысли о нашем разговоре и его предложении снова всплывают в голове.

Внезапно раздаётся звук шагов, и к нам подходит старшая медсестра Аманда. Она выглядит встревоженной и направляется прямо ко мне.

— Кайла, мне нужно поговорить с тобой, — говорит она, и в её голосе слышится напряжение.

— Что случилось? — спрашиваю я, приподнимая брови, уже предвкушая что-то серьёзное.

Медсестра бросает быстрый взгляд в сторону входа и тихо объясняет:

— Поступил звонок. У них экстренный случай, нужна срочная помощь врача, но наш выездной заболел. Нам придётся отправить тебя на подмену.

Я немного растерянно смотрю на неё, пытаясь понять, что услышала правильно.

— Но... я ведь не врач, — говорю я, чувствуя, как у меня холодеют ладони.

— Знаю, Кайла, но выбора нет. Они попросили кого-то из опытных сотрудников. Твоя работа на практике показала, что ты можешь справиться, — отвечает она, стараясь звучать уверенно.

Я вздыхаю, понимая, что ситуация действительно экстренная.

— Хорошо... но там не будет никого, кто мог бы помочь мне? — спрашиваю, надеясь на какую-то поддержку.

— К сожалению, нет. Но ты сможешь справиться, у тебя есть опыт. Это несложный случай, — говорит она, уверенность в её голосе придаёт мне немного спокойствия.

Я киваю, собираясь с силами.

— Ладно, сделаю всё, что в моих силах.

Она указывает на выход:

— Машина уже ждёт у входа. Пора выезжать.

Собравшись, я иду к выходу, чувствуя, как волнения перемешиваются с решимостью. Выходя на улицу, вижу, что скорая действительно уже готова, и меня встречает один из фельдшеров. Быстро забравшись в машину, я чувствую лёгкий толчок, когда мы трогаемся с места. В дороге я ещё раз пробегаю в голове свои действия и инструкции, мысленно готовясь к тому, что ждёт меня.

Как только мы свернули на нужную улицу, наш автомобиль вдруг остановили. Я изумлённо повернулась, увидев, что к окну подошли мужчины в строгих чёрных смокингах. В их лицах читалась полная непроницаемость, и выражения казались отрепетированными до идеальной серьезности. Вся эта проверка казалась странной: ведь это скорая помощь, а не подозреваемая машина.

Когда проверка наконец закончилась, мы двинулись дальше. Машина заехала на территорию большого здания и припарковалась рядом с входом, на площадке, обозначенной как аварийная зона. Здесь другим автомобилям стоянка запрещена, и всё вокруг выглядело очень строго. Я выскочила из машины и захлопнула дверцу, чувствуя, как по коже прокатывается лёгкий озноб.

Один из мужчин в смокинге указал мне направление:

— Прошу, следуйте за мной.

На мгновение я задержалась, обернувшись к пожилому водителю:

— А вы не пойдёте со мной?

Водитель посмотрел на меня с оттенком беспокойства в глазах и произнёс:

— Нет, мне нужно быть тут. Буду ждать здесь.

Я глубоко вздохнула, ощущая некоторую тяжесть в груди, и направилась следом за сопровождающим. Внутри холл оказался просторным и строгим, стены выкрашены в холодный серый цвет. Всё здесь выглядело так, словно это не место для живых — скорее, какой-то нейтральный, стерильный переходной мир.

Мы остановились у лифта. Лифт был обшит металлическими панелями, на которых не было ни кнопок, ни табло. Когда двери открылись, я шагнула внутрь, пытаясь не думать о том, куда именно меня ведут и зачем. Лифт мягко тронулся, и уже через несколько секунд я снова оказалась в новом, светлом и узком коридоре, стены которого были ярко-белыми, как в стерильном медицинском центре.

Я молча шла за сопровождающим, внимательно глядя ему в спину. По моим ощущениям, мы прошли не больше пары минут, но в этом здании время будто замедлилось. На белоснежных стенах не было ни одного пятна, ни одной картины или таблички.

Наконец, мы дошли до двери. Сопровождающий открыл её, и я вошла в комнату, напоминающий лазарет, но с какой-то странной атмосферой. Внутри всё выглядело стерильным и идеально выверенным. На одной стороне комнаты стояли два высоких металлических шкафа, закрытых на замки. Чуть ближе к окну находились две койки, застеленные белоснежным бельём, тщательно заправленным и совершенно новым.

В центре комнаты стоял небольшой стол с металлической поверхностью, на котором аккуратно были разложены различные инструменты и медицинские принадлежности, как будто их здесь разложили специально для кого-то. В углу стоял аппарат для капельницы, подключенный к стене.

Возле стены стояли двое охранников, молчаливых и не выражающих никаких эмоций. Их взгляды были направлены на меня, но казались совершенно безразличными.

Я оглядывала комнату, всё ещё удивляясь, почему здесь нет врача. Пространство выглядело идеально стерильным, словно всё было подготовлено для какого-то необычного, чуть ли не секретного случая. Единственную информацию, что мне удалось получить по дороге сюда, — это его возраст, рост и то, что он профессиональный боксёр. Никаких других данных, ни диагноза, ни подробностей о состоянии. Всё, что я знала, — передо мной окажется мужчина двухметрового роста, и мне придётся с ним работать в одиночку.

Когда я перевела взгляд на одного из охранников, вопросы всё же прорвались сами собой:

— Вы можете гарантировать, что со мной не произойдет... несчастный случай?

Охранник, не выражая ни малейших эмоций, лишь молча кивнул. Странная тишина комнаты внезапно стала почти невыносимой. Я не знала, успокаивает ли меня его уверенность или, наоборот, заставляет нервничать ещё больше.

Я подошла к окну, чтобы хоть немного отвлечься от своего волнения. За стеклом лил дождь, яркие капли стекали по стеклу, сливаясь в тонкие ручейки. Вид мокрых пустынных улиц придавал этому месту ещё больше холода и отчуждённости.

Мысленно я снова вернулась к брату. Как он там с Эммой? Всё ли хорошо? Я надеялась, что он чувствует себя спокойно и уютно, и, несмотря на волнение, верила, что она сделает всё, чтобы он не скучал.

Резкий звук вывел меня из этих мыслей. Дверь распахнулась, и кто-то вошёл, нарушив тишину.

Это был очень высокий мужчина. Даже стоя на расстоянии, я могла оценить его рост — он казался настоящим гигантом. Темно-каштановые волосы, пропитанные потом, спадали ему на лоб, создавая эффект хаоса, который полностью соответствовал его мужественному облику. Его ореховые глаза, полные энергии и решимости, мгновенно привлекли моё внимание. Каждое движение выдавалось мощью: толстыми мышцами, которые контрастировали с его спортивной одеждой. На нём была простая черная футболка, обтягивающая его мощное тело, и баскетбольные шорты, заканчивающиеся чуть выше колен.

Он тяжело дышал, как будто только что закончил интенсивную тренировку. По его выражению лица было видно, что он не хочет здесь находиться, и его напряжённость чувствовалась даже на расстоянии. Я поняла, что он явно не рад видеть меня, и эта мысль лишь подстёгивала моё волнение.

Сзади него стоял другой человек — тренер, судя по всему. Он выглядел в возрасте около сорока лет, с закатанными рукавами белой рубашки, и, казалось, был полон раздражения. Тренер в гневном тоне сказал:

— Не трать время на это. Ты ранен, и тебе нужно восстановиться. Матч можно перенести, — и, кажется, не собирался давать никакой поблажки. Его голос звучал так, словно он имел дело с упрямым подростком, а не с взрослым мужчиной.

Высокий боксер обернулся к тренеру, но в его взгляде не было недовольства — скорее, он сдерживал что-то внутри себя. Затем он посмотрел на меня, и его лицо стало более расслабленным. В этот момент у меня возникло странное чувство, что он осознаёт всю тяжесть ситуации, в которой мы оказались.

Тренер, видимо, решив прояснить ситуацию, обратился ко мне:

— Это вы врач?

Я слегка покачала головой.

— Нет, я не врач. Я здесь по срочному вызову.

В моём голосе, надеюсь, звучала уверенность, но внутри меня по-прежнему бушевали тревога и неуверенность.

Тренер кивнул, затем повернулся к молодому боксеру и что-то тихо произнёс, его голос был полон авторитета. Взгляд тренера переместился к носилке, стоящей в углу комнаты.

— Садись на носилку, — сказал он, указывая на них. — Тебя нужно осмотреть.

Боксер колебался, как будто не хотел подчиняться, но, в конце концов, нехотя сел на носилку. Я заметила, как он нервно сжимал руки, и в голове сразу закружились мысли. Что с ним не так? По нему не видно что он ранен?

Я сделала шаг ближе, стараясь не показывать своей растерянности.

— Не могли бы вы лечь и показать мне рану? — спросила я, стараясь говорить как можно более спокойно и профессионально.

Молодой боксер сначала выглядел так, словно собирался возразить, но, видно, что-то в моем тоне или взгляде заставило его передумать. С явной неохотой он осторожно стянул с себя пропитанную потом черную футболку, открывая обнаженную грудь и мощные мышцы, которые покрывали его плечи и торс. Его тело выглядело, как идеальный образец силы, но сейчас взгляд притягивала совсем другая деталь — глубокая, свежая рана на его боку.