Что земля взяла. Читающий камень

Егор бросил охапку и пошёл к загону.

Он всё понял с десяти шагов. Плечо было пустое: там, где должна круглиться дельтовидная, был провал, а головка ушла вперёд и вниз, и её было видно бугром под ключицей.

Передний вывих. Классический, учебниковый, самый частый из всех.

Он видел такой дважды. Первый раз — в восемьдесят девятом, на Северном Урале, у маршрутного рабочего, и тогда вправлял врач с вертолёта через шесть часов. Второй раз — в девяносто седьмом, и тогда вправлял он сам, потому что вертолёта не было и не предвиделось, и он сделал это по книжке, которую в тот момент помнил хуже, чем сейчас.

Вокруг уже собрались.

Спаргапа усадили на седло, положенное в снег, и стянули с него кафтан, и когда стянули, все замолчали, потому что вид у плеча был отчётливо неправильный.

Пришёл Гнур.

Егор к тому времени понимал про Гнура немного, но главное: этот человек лечил. Не он один — бабы знали травы и умели вправлять кости не хуже, — но когда дело касалось того, что случилось не по правилам, звали его.

Гнур посмотрел на плечо. Потом сел рядом со Спаргапом, взял его руку и стал говорить, и говорил долго, ровно, нараспев, и раскачивался.

Потом взялся и дёрнул.

Дёрнул он резко и вверх, одним движением, и Спаргап взвыл так, что двухлеток в дальнем конце загона отпрянул.

Ничего не вошло.

Гнур подождал и дёрнул ещё раз, иначе.

Опять.

На третий раз Спаргап заорал и оттолкнул его здоровой рукой.

Стало очень тихо.

Егор стоял в толпе и в этот момент отчётливо понимал две вещи. Первая: он может это сделать. Вторая: если он это сделает, у него на всю оставшуюся жизнь появится враг, и враг этот сидит сейчас на корточках в двух шагах и вытирает руки о снег.

Он посчитал секунды на второй мысли и вышел вперёд.

*

Дальше было трудно объяснять, и он объяснял руками.

Он присел перед Спаргапом, поймал его взгляд и показал: медленно. Он положил ладонь на воздух и повёл её плавно, вниз и в сторону, и повторил трижды.

Спаргап смотрел на него белыми от боли глазами.

Егор показал на Гнура, потом резко дёрнул кулаком — вот так, — потом помотал головой. Потом опять плавно повёл ладонью и кивнул.

Он не был уверен, что понято.

Потом Спаргап сказал одно слово.

Егор его знал. Это было слово «делай».

*

Он взял двоих — того немого парня из своей землянки и ещё одного, покрепче, — и завёл им под мышку Спаргапа сложенный вчетверо ремень, и показал, как держать: на себя, ровно, не рывками, откинувшись всем весом.

Сам сел на снег напротив, упёрся пяткой и взял Спаргапа за запястье и за локоть.

И начал тянуть.

Он тянул медленно. Он наращивал усилие так, как поднимают домкратом: не двигаясь, просто добавляя, — и держал.

Тридцать секунд. Минуту.

Толпа заворчала.

Егор это слышал. Он понимал, о чём ворчат: он ничего не делает, он просто сидит и держит человека за руку, у него не выходит. Гнур хотя бы дёргал.

Он тянул дальше.

Это и была вся хитрость, и объяснить её он не смог бы даже по-русски человеку, который не понимает, что такое мышца. Плечо не вправляется силой. Плечо держит спазм, и спазм надо не переломить, а утомить. Дёрнешь — мышца отвечает мгновенно и вдвое сильнее, и ты рвёшь связки и, если очень не повезёт, ломаешь кость.

Тянуть надо ровно и долго, пока не устанет.

Три минуты.

Он чувствовал рукой, как понемногу уходит сопротивление. Это было похоже на то, как поддаётся закисшая резьба: сначала ничего, ничего, ничего, а потом внезапно чуть-чуть.

Спаргап дышал часто и мелко и смотрел ему в лицо не отрываясь.

— Ещё, — сказал Егор по-русски. — Ещё немного. Дыши. Ты дыши.

Он начал медленно, по чуть-чуть, разворачивать руку наружу.

Четыре минуты.

Пять.

И на пятой оно вошло.

Оно вошло не рывком, а мягко и глубоко, и звук был не хруст, а тупой короткий стук, который слышали все, кто стоял ближе трёх шагов, и по толпе прошло.

Спаргап шумно выдохнул и обмяк, и его подхватили.

Егор посидел на снегу ещё немного, потому что у него тряслись руки, и потом стал показывать, как подвязать, — согнуть в локте, прижать к телу и притянуть полотнищем, и не трогать, и не работать этой рукой, и он показывал число дней на пальцах, и показал три раза по десять, и не был уверен, что его поняли.

Потом он поднялся и пошёл к своей охапке сена, потому что сено так и лежало брошенное.

*

Спаргап не поблагодарил его.

За это Егор потом был ему признателен: благодарность на глазах у всех была бы хуже. Спаргап пролежал два дня, потом ходил с подвязанной рукой месяц с лишним, и всё это время они не сказали друг другу ни слова, потому что и не могли.

А через неделю кривоногий подошёл к землянке, откинул полог, отыскал взглядом Егора в темноте и молча бросил ему что-то на колени.

Егор поймал.

Это был его нож. Тот самый, с наборной берестяной рукоятью, который у него отобрали в первый день на бугре.

Не лоток. Не молоток — молоток так и остался висеть у Спаргапа на поясе и висел там ещё много лет.

Нож.

Егор поднял глаза, но полог уже упал.

Он сидел в темноте и держал нож двумя руками, и думал о том, что это была не благодарность, а расчёт, и что расчёт этот сделан точно. Плечо стоило ножа. Не больше и не меньше. Здесь всё имело цену, и цену эту знали все, и, кажется, впервые за три месяца ему выставили счёт как человеку, а не как скотине.

Он вытащил лезвие и попробовал большим пальцем.

Тупое. Ржавое пятно у пятки.

— Ну, хорошо, — сказал он.