Каталонская компания

– Бутыль?! Да пусть хоть пару дукатов даст, а я ему мальчишку как ягнёнка притащу. Эй, Базиль! Давай, браток, не отставай.

Второй был Гийом. Базиль – не кто иной, как Василис Сгур. А мальчишка, ясное дело, это я.

– Он не был плохим парнем, – сказал, помолчав, Фану.

– Да не был и хорошим. Бастард.

– Заносчивый очень, в замок ходил как на работу.

– А он что, приблудный сын барона?

– Откуда мне знать, я свечку не держал. Повесит его барон – значит, не сын.

– А что, вздёрнет на виселицу?

– Ну, нет, пивом его будет угощать...

Они стояли и говорили как раз надо мной.

– Злой да тупой. От барона, подумать только...Из рук барона земли ждать...Надо же!

Крикнули, поторопили Сгура. Он шёл по дну низины, чтобы господам сержатам не надо было пачкаться, оглядывался, вертел головой во все стороны.

Я замедлил дыхание, потом почти перестал дышать, насколько это возможно. Он шёл своей обычной походкой, ссутулившись, будто пахал на поле. «Пройдёт, не заметит, вот пройдёт», уговаривал я себя.

Откуда-то изнутри, из самого моего существа исходили эти бессвязные молитвы. По склонам русла, по дну, на днях волокли корзины с оливками, и всё переворошили. Моя песчаная могила могла сойти за обрушенный вчера песок. Могла и не сойти.

Шаги приблизились. Я видел рваную сандалию Василиса Сгура, она как раз оказалась перед моими глазами. Видел краешком глаза, как он миновал сухую ветку, которой я прикрывался. Потом обернулся и посмотрел мне прямо в глаза.

Испуганный, он кинул взгляд через плечо на невидимых сержантов. Те как раз продолжали лениво идти вперёд.

Сгур снова на меня посмотрел.

И бросился вслед за ними вниз по руслу ручья.

Я лежал не двигаясь.

Выждал ещё чуть-чуть, вскочил. Кинулся в обратную сторону, к своим заячьим норам в лесу. Дрожал онемевшим телом, всхлипывал.

– Подлый, мерзкий барон! – вскрикивал я и лязгал зубами от холода.

Из-за него меня повесят. Наденут на шею тонкую верёвку. «Делай, что должен, и будь, что будет, – так он учил меня со значимостью, которую я боготворил, – И это, Никита, не только рыцаря касается, но и настоящего мужчины.»

Спасибо, господин, теперь эти твои глупости отправят меня на твою же виселицу.

А Сгур?! Почему он сделал вид, что меня не заметил? Пожалел? Почему? Ведь я его кулаком ударил. Правда, я его однажды выручил, когда вместе с солдатами обыскивал хижины. Мы искали спрятанные ручные мельницы. Крестьян обязывали везти свой хлеб на мельницу сеньора и, если у кого дома обнаружат жернова, – горе тому. Мы тогда с Гийомом рылись во дворе Сгура, я увидел плоский, равномерно обработанный камень, и незаметно его засунул в небольшую глиняную печь под стрехой.

В эту ночь я особенно сильно прижимал к телу меч. Сейчас это был мой единственный друг, он придавал мне силы. И от самой этой мысли было невыносимо тяжко. Пытался сдерживаться, но во сне плакал. Никого у меня не было. Кроме дяди Танасиса.

На следующую ночь, проголодавшись, пошёл к Сгуру. Разве кто догадается меня там ждать? Крадучись, прошёл через деревню, кое-где собаки меня знали, где-то я их успокаивал, цокая языком. Шум, однако, поднялся.

В дом Сгура вошёл внезапно, все подскочили – сам Сгур, его жена, молодые и несколько ребятишек.

В тепле воняло хлевом. Молодуха крутила потихоньку ручную мельницу, дети насыпали горстями рожь со пшеницей.

Сгур на меня посмотрел в раздумье – выгнать, не выгнать? Кивнул – садись, мол. Видимо, чтобы избежать переполоха.

Смотрят, как я ем со звериной жадностью, молчат.

– Вынь меч, – сказал Сгур немного погодя и я его послушался. Если кто-то войдёт, то увидит, что я всем угрожаю.

– Вот так, кир Никита, – сказал он и я был готов поцеловать ему руки. Называет меня «киром», после всего, что я натворил.

– Вот так, кир Никита. Никто о простом селянине не думает. Никто. Любой тебя облапошит. Ударит, растопчет. Отберёт, что сможет.

Я молчал.

Он протянул руку к жене, она вскочила, принесла откуда-то вина. Сгур плеснул в две глиняные чашки.

– Пусть хоть немного будет добрых людей на этом свете, – перекрестился, поднял чашку перед собой и выпил разом. В нищете и вина у них было только на один глоток.

Налил себе снова, глотнул и, расчувствовавшись, дал сыну допить, что осталось.

– Эх, люди, люди...Где они? – посмотрел на меня испытующе, – Попробуй-ка найти.

Я молчал, не зная, куда глаза девать.

– Только одного я в жизни встречал, да и тот варвар. Болгарин. Бился за народную правду, в темнице сидел, потом в наших краях появился. Служил Ивайло, болгарскому царю-свинопасу, что за людей сражался. Вот я тогда уже был взрослым, жена, дети, а заставили меня пасти коров вместе с овцами. Разбежались они...Я говорю управляющему, псу баронскому этому, говорю: – Ты мне объясни, как пасти коров с овцами вместе? А он: – Счас объясню, – говорит.

Поседевший, но ещё крепкий мужчина, Сгур смотрел на огонь, прослезившись.

– Выхватил он нож, срубил дубинку, счистил ветки и говорит: – Сейчас скажу.

И как стал меня избивать, повалил на землю и бьёт. А я уже взрослый человек, жена, дети...

Его родные знали эту историю, молчали. Он не стыдился былого унижения, голос у него стал торжественный, поднялся ввысь.

– И вот как вышел на тропу варвар этот и как сказал: – Вот, гляди, хорошо ли это?

Повалил он пса баронского на землю, дал мне в руки его дубинку.

– Бей, – говорит, – Теперь ты. Я, однако, не смею, кто я такой, чтобы его бить. Тут болгарин его на ноги поднял, толкнул в сторону села да как пнул сзади! Тот стоит, ему не верится, что с ним посмели так обойтись. Ещё один пинок получил, тогда пошёл. Больше на меня ни разу не посмотрел, пёс, ни слова, тварь, мне не сказал. Потом куда- то делся, говорят, другому господину пошёл служить. А я... Да нет такого воскресенья, чтобы я не пришёл в церковь Святого Георгия, и, перекрестившись, не подумал о болгарине. Который за народную правду воевал.

Снова плеснул мне в чашу вина, немного, на два пальца. Я выпил. В эти дни не брал в рот ни капли, испугался, что захмелею и меня поймают. Пошёл к двери. Сгур махнул мне, мол, подожди.

– Хранислав, так его звали. Не христианское имя.

Я уже не слушал, не подозревая, что и тот Хранислав, и этот Сгур – частички моей судьбы.

Мне дали хлеба, завёрнутого в порванный соломенный мешочек, дали и муки в старой тряпке.

– Отважный ты, Никита, – сказал мне на прощание Василис Сгур, – Будь, однако, человеком.

Дяде я сказал, что, когда будет письмо от баронессы, пусть повесит на забор свой расписной горшок в жёлтую и красную полоску, чтобы его было видно и с горы, и с оливковой рощи.

И так – хожу три раза в день смотреть, когда же наконец засияет на солнце эта чортова крынка.

Дня через два валялся на сухой траве, смотрел как в небе парит орёл. Взмахнёт пару раз крыльями и снова повиснет, как лист на ветру, застывая в вышине.

Потом окинул взглядом дядин двор и моё сердце затрепетало. Узорчатый горшок сиял желтыми и багровыми красками.

Я пошёл, не раздумывая, среди бела дня. Опасно или нет, но конец уже виден. Теперь надо было думать о приличном платье и о том, как добираться до принцессы Виллардуэн и её высокородного супруга. Буду служить, выбьюсь в люди. А там будет видно.

По оврагу, незаметно, как я надеялся, дошёл до двора с осевшим плетнём и кольями, на один из которых и был нахлобучен вышеупомянутый горшок. Дядина собака заскулила, запрыгала, когда я с ходу вошёл в дом. И сразу отпрянул, выхватив длинный меч и бросив взгляд назад за спину.

– Merde, – закричала маленькая Люнет, – Ты что, умом тронулся?

– Где остальные? – спросил я, так как она никогда не ходила без сопровождающих.

– Никого нету. Антусу я за мёдом послала. Ну ты и пугливый...

– Твоя мама знает, как ты выражаешься?

– Госпожа баронесса не собирается у тебя спрашивать, как мне выражаться.

Дядя сидел на постели, подпирая стену полулысой головой и опираясь ногами на стульчик. Указал мне на мешочек с едой, висевший на стене.

– Скажи ему Изабеллочка, чадушко, меня он не слушает.

– Тебе велено вернуть грамоту на Casaux de parcon. А не то вся Эллада тесной покажется, куда б ты не ушёл.

– Ого!

– Ого, ого... Госпожа баронесса сказала, что ты парень добрый, если тебя припугнуть, то ты всё вернёшь. А господин, отец мой, говорит, что тебя легче прихлопнуть, чем запугать.

Я довольно улыбнулся, хотя улыбка была не к месту.

– И меч верни! Потом иди, куда глаза глядят.

– А зачем так беспокоятся из-за этой грамоты, если она не настоящая?

Малая бесхитростно объяснила:

– Не могут отдать эти земли рыцарю Юсташу, если где-то есть иная грамота на них. Не то, чтобы не могут, однако...

– Дай мне письмо.

– Какое письмо?

– От баронессы ответ.

Она посмотрела на меня удивлённо, то ли не ожидала, что я спрошу, то ли не понимала, о чём я спрашиваю.

– Нет ответа.

Я растерялся.

– Как нет? Значит, ты не передала моё письмо.

– Отдала, отдала, отдала! Не надо говорить, если не знаешь.

– Что сказала твоя мама?

– Да хватит называть её «мамой». Для тебя она госпожа баронесса, понял?

Как оказалось, баронесса ничего не сказала, посмотрела устало и улыбнулась. И всё.

– Ты её потом не спросила?

– А ты соображаешь, что говоришь? Буду я спрашивать об ответе какому-то изменнику. Хотел, мол, служить Изабо де Виллардуэн... Знаешь, как она высоко стоит, и где мы стоим? И кто ты такой?

Лицо у меня пристыженно горело, когда я смотрел на маленькую, злобную девочку.

– Ты его читала! Чужое письмо.

– Ну, да. Я всё читаю. Я же дочь – и верная подданная барона, не то что некоторые. Откуда мне знать, может в письме было что-то... против его драгоценной особы. А там одни глупости.

Мы с ней говорили по-французски, дядя не понимал, но знал, о чём речь.

– А ничего, что мы о тебе столько лет заботились? Как о родном пеклись, – повторила чужие слова Люнет с покрасневшим от перепалки личиком, с рыжими косичками и тщательно нанесёнными румянами, – Меч верни!

Она пошла вниз к таверне и на прощание сказала мне, как взрослая:

– Я буду помогать твоему дяде. А ты уходи как можно дальше!

В растерянности, я не догадался поблагодарить её за угрей и перец. Не догадался вернуть маленький рожок с оставшимися зёрнами. Они стоят денег и могут мне помочь. Нищета идёт рука об руку с подлостью и желанием поживиться. Я был маленьким, жалким бродягой – оборванцем с мечом. Она, как дочь рыцаря, ни слова не сказала о перце. Я их возненавидел ещё больше, всю эту семью.

К Эвбее

На следующий день я покинул долину Копаида. Обнял на прощание дядю, он заплакал и всё это оставило тягостное впечатление – человек, который когда-то был для тебя великаном-защитником, теперь превратился в немощного, плаксивого старичка.

– Не увидимся мы больше, – сказал он мне, – Со мной всё ясно, а ты, дай Бог, проживёшь долго. Береги себя! И смири гордыню, только это тебя спасёт!

Реку Кефис я перешёл вброд на ходулях, оставленных кем-то на берегу. Направился к возвышенностям на востоке, к огромному, длиной сто римских миль, острову Эвбея. Венецианцы не отдадут меня барону, хотя вполне могут продать куда-нибудь в рабство. А из Эвбеи дядя советовал мне идти в Империю.

Империя, Констанинополь, царский град. Проживший всю жизнь под властью франкского господина, дядя Танасис ни на минуту не забывал о ней. Слушал, что говорят проходящие монахи или заночевавший в деревне купец о том, что там происходит. Днями напролёт рассказывал мне о славных временах Михаила Палеолога, который вернул столицу грекам-ромеям, какая была у него сила и какой имелся флот. И что теперь? Дяде Танасису было больно. Рассказывал с досадой, как император Андроник продал частным лицам весь запас корабельной древесины; как начальник флота распродал все гвозди, якоря и снасти; как начальник тюрем Лагос прикарманивал казённые деньги, но этого ему было мало и он отпустил из тюрем преступников, чтобы они воровали и грабили, а долю от добычи отдавали ему.

– Содом и Гоморра, – говорил дядя, – Ещё придёт Божья кара. Однажды, век назад, пришла, теперь снова время настало.

Я пожимал плечами, равнодушный к трижды великому прошлому Константинополя и нынешним его грехам.

А кара шла с попутным ветром, на быстрых вёслах. Город, однако, не ждал беды, пребывая в безмятежной суете.

Вот с такими мыслями я уходил из родных мест. Меч нёс на спине, завёрнутый в тряпки, сверху лёгкая мотыга, чтобы его не было видно. Шёл навстречу судьбе. А и некуда больше было идти. Куда ни пойдёшь – всё тебя судьба встречает. Нужно было мне ещё и гордыню смирить – и не только, чтобы, возможно, в будущем возвыситься, а просто для того, чтобы уцелеть...

С горы я снова посмотрел на Кефис, на село и на холм, закруглённый с трёх сторон. С четвёртой стороны, над рекой, с холма спускались голые скалы, стекали, как воск с оплавленных свечей.

В крепость по извилистой дороге скакали три всадника с флажками на копьях. Порывы ветра доносили прерывистый зов трубы. Люнет сказала, что прибыл гонец из Фив и все теперь вооружаются, гадая, к чему это?

Казалось, всё Афинское герцогство пришло в движение. Пастухи отгоняли многочисленные стада от дорог, собиратели оливок уходили в глубь рощ - подальше от конных и пеших вооружённых людей, торопившихся к морю. Воинов было не так уж и много, но они постоянно шли группами на восток, к Эвбейскому проливу.

– Каталонцы сюда идут, – ехидно осведомил меня пастух-коротышка, чьи козы окружили меня под маленьким дубом, когда я осматривал дорогу внизу. Я сидел на острой, каменистой вершине, откуда была видна часть протяжённого, местами бескрайнего, как море, пролива, а напротив - возвышенности Эвбеи.

Задувал ветер, на воде виднелась мелкая рябь. Корабли и лодки были неподвижны.

Задача ясна – добраться до другого берега, но как? К югу пролив резко сужался, в этом месте его можно и переплыть, но там тщательней всего и охраняют, полно стражей и лодок. Я спустился и быстрым шагом пошёл к гавани Ларимны.

Тропа вывела меня на дорогу, по которой шли крестьяне, нищие, рыбаки, да всякие люди. Посмотрев на меня, они шли дальше. Я увидел, что приближаются три всадника, эллины-жантильомы, и быстро спустился к ближайшему оврагу – по своей устоявшейся привычке прятаться. Они даже не оглянулись. Другие у них заботы.

В низине, у воды я наломал свежих ивовых прутьев, большой пучок, под которым спрятал свой славянский меч. Сверху привязал мотыгу, пусть думают, что я корзинщик или кто-то в этом роде. Пошёл к гавани.

Сто лет назад моя прабабушка сбежала из Никеи, от рыцарей, и угодила к ним в руки здесь, в Беотии. Я сбежал из дома от тех же рыцарей, а дойдя до моря, очутился в пасти у волка. Повсюду скачут всадники, едут шагом, ждут у таверны. Все смотрят на море, ждут вестей от дозоров с юга.

Гавань Ларимны глубокая, пристань спрятана от ветров и волн в самой дальней её части. Но на севере, почти в открытом месте пролива, был ещё небольшой причал, стоянка, рядом с которой находился рыночек.

Туда и направилась маленькая галера. Время шло к обеду, по церковному – девятый час. Вёсла сверкали в отражённых водой солнечных лучах, ветер дул ей навстречу. Сначала галера плыла к основному порту, но поскольку там в толпе виднелось множество солдатских шлемов, направилась к маленькому причалу на север.

Я быстро пошёл туда же. Побежали и многие другие – девицы, которые как товар предлагют сами себя, продавцы фруктов, мяса и оливок, разносчики воды. Все побежали встречать галеру.

– Каталонцы.

– Каталонцы? Где?

–Ты слепой?

Каталонцы. На побережье это означало – грабёж и смерть.

–Только эти?

– Да нет, все их корыта сюда приплывут. Так ведь?

Галера сделала разворот недалеко от берега и пошла кормой вперёд. Вёсла вытолкали её тихим ходом к причалу.

Сначала оттуда высыпали дети и женщины, расспрашивали обо всём, торговались. Потом неторопливо сошли на берег и мужчины-каталонцы. С непокрытыми головами или в шлемах, с короткими широченными мечами и двумя-тремя дротиками на плече.

Кто были эти люди? Откуда пришли? Местные знали – десятилетиями каталонцы и арагонцы разоряли побережье Эллады. Но сейчас они проходили мирно, направлялись в Империю. Победив французов в Сицилии, они стали там лишние. Им была нужна новая работа, новая война. Они тронулись в путь с жёнами, детьми и подругами. Вёл их Рожер де Флор, который договорился с ромейским императором освободить Анатолию от турок.

Я замер у разрушенной древней стены. Ждал. Сплёвывал на камни, наблюдал исподлобья.

Потихоньку подошли и здешние солдаты, оруженосцы, щитоносцы. Стояли кучками с другой стороны маленького базара, тоже смотрели.

От негустой толпы каталонцев, местных и солдат отделились две женщины и направились прямо ко мне. У одной – на руках ребёнок. Они тоже оглядывались, но по- другому, искали место справить нужду. Одна спряталась в трёх шагах от меня, за дикой смоковницей с пожухлой листвой. Вторая – коренастая, с плотно сбитым телом, осталась присматривать за ребёнком.

Я окликнул её, привлёк внимание:

– Сеньора!

Наши глаза встретились. Выглядел я не лучшим образом - в рваной одежде, немытый, дурно пахнущий. С пучком прутьев у ног.

– Сеньора, – повторил я и она рассмеялась. Видимо, моя учтивость показалась ей чрезмерной.

Из-за куста вышла её спутница, забрала ребёнка. Я сказал с глухо стучащим сердцем:

– Я враг французского короля.

Только это я и смог придумать. Какого именно французского короля – не знал. Но любому известно, что каталонцы и арагонцы сражаются против Неаполитанского короля.

Неаполитанское королевство – средневековое государство в Южной Италии, в котором правила французская Анжуйская династия.

Она на меня посмотрела – без сочувствия, но не безразлично.

Крупная женщина, миловидная, платок повязан вокруг широкого лица, кожаные башмаки.

– Возьмите с собой на корабль, – попросил я тихо, – Меня убьют.

И немного приоткрыл прутья ивы, чтобы она увидела сталь меча.

Её спутница вышла из-за смоковницы, и обе стали быстро говорить, как трещотки. Глядели на меня и препирались.

– Манель! – крикнули они в толпу и оттуда вышел, помахав им рукой, мужчина с бронзовым лицом.

– Agafa la nena! – решительно сказала мне крупная, – Возьми малышку.

И протянула её мне.

Вторая удивлённо воскликнула: «Эй!» Нечто вроде: «С какой стати ты раздаёшь чужих детей?»

Они оставили мои прутья на земле, подняли меч, прикрытый мотыгой, а я дрожащими руками взял девочку. Она без звука прильнула к моей груди, я почувствовал её дыхание.

Пошли к кораблю. Они между собой говорили, я к ним жался, как телёнок к матери. Нас остановил Манель, с коротким, как палка, копьём. Женщины опять затараторили.

– Antonia, estas boja perduda, – рявкнул Манель на Антонию, – Ты больна на всю голову!

И недобро посмотрел на меня.

– Ты убийца? – спросил медленно, чтобы я понял.

– Нет, сир! - сказал я, женщины снова засмеялись, – Меня хотят убить из-за меча и имения моего отца. Спасите жизнь христианина!

Он смотрел на меня и я видел, как решается моя судьба.

Повернулся ко мне спиной, медленно зашагал к кораблю. Я оставался на пристани, совершенно беззащитен. Каталонец внезапно вернулся, нахлобучил мне на голову свою шапку из гладкой толстой кожи, какие носят под шлемом. Потрепал малышку по щеке.

– Paula, t`agrada aquest home? – спросил он девочку, – Тебе нравится этот дядя?

Я понимал почти всё, когда говорили медленно.

Все мы пошли к корме покачивающейся галеры, женщины с мечом и мотыгой, он с копьём, а я с маленькой Паулой на руках. Ноги дрожали, руки напрягались от небольшого веса ребёнка. Ещё немного... и я спасён.

Ступил на сходни, шагнул раз, второй и, прежде чем подняться на борт, совершил то, что делать не следовало – обернулся назад. Только на миг кинул взгляд. И мои глаза встретились с глазами этого чортова пикардийца Фану.

Галера была небольшой, бригантина с двадцатью веслами. В проходе между скамеек лежала бесполезная мачта, всякий скарб, кухонная утварь и много оружия. Пучки коротких копий, длинные багры, арбалеты с провисшими на одну сторону тетивами- вдоль бортов, под скамейками, на носу. Я сел рядом с двумя клетками, из которых неподвижно смотрели в пустоту два крупных самца куропатки.

Каталонцы сходили на берег по очереди и возвращались с покупками – свежевыпеченным хлебом, малосольными оливками. Меня оставили на скамейке, а женщины ушли на свои места к носу. Маленькие волны неравномерно шлёпали по левому борту.

Через некоторое время меня окликнули:

– Идём, тебя спрашивают.

Опять решалась моя участь. Я пошёл неохотно, упираясь, как поросёнок, которого ведут сами знаете куда. На меня сердито прикрикнули, кто-то сильно толкнул в спину.

Я опять оказался на корме, соединённой с берегом широкими сходнями. И увидел внизу рыцаря на коне с зелёной попоной.

Я дёрнулся назад, но мои новые знакомые держали меня крепко.

– Стой тихо. Как тебя зовут?

– Никита.

– Николас?

– Нет, Никита.

– Ты грек?

Сказал, что я не грек.

– Тогда кто ты такой?

Я пожал плечами. Никто. Гасмул я.

– Мы тебя не знаем, Никита. Может, ты хороший парень, а, может, гнусный убийца. Будешь отвечать сеньору кавалье только по-французски. И молись, чтобы нам понравилось то, что мы услышим.

Рыцарь на берегу был барон де Клари, мой господин, с оруженосцами Фану и Гийомом за спиной.

Каталонцы вежливо к нему обратились:

– Сеньор кавалье, мы Вас слушаем.

Барон молчал. И это молчание вернуло мне страх детских лет, страх перед великаном- властелином наших жизней. Все радовались, когда барон смеялся, но когда он замолкал – все бледнели. Мужчина, который повсюду таскал меня за собой, а я, мальчик в нарядной рубашке, сшитой в замке, шёл за ним с маленьким арбалетом, гордый и счастливый. Однажды туманным холодным утром на нас напали три лохматых лаконца, вооружённых секирами и копьями, и он убил всех троих. Сказал мне, что я храбр, хотя я ничего не делал, и дал мне меч с гардой как буква S. Мать разрыдалась, когда увидела этот меч, и плакала каждый раз, когда я доставал его из-под кровати, чтобы на него посмотреть.

– Что происходит, Никита?

Что я мог ответить? Ничего хорошего не происходило. Сам к нему в руки угодил.

– Куда это ты собрался?

– От Вас бегу, господин, – выпалил я, набравшись смелости.

– Вот чудак, – сказал он каталонцам, – Никто за ним не гонится...Вернись, тебе ничего не будет.

Каталонцы меня отпустили, я стоял на сходнях.

– Сир, а Вы готовы сейчас подтвердить перед свидетелями Эстефаном и Гийомом, Вашими оруженосцами, и перед достойными сеньорами с корабля мои права на Малое Кампо Моро и прочие земли, указанные и подтверждённые решением Высшего суда?

Он сразу вскипел:

– Я готов вернуть тебя на виселицу, откуда, по глупости своей, в мыслях тебя уже снял. Ты, голодранец, должен знать, что у тебя ничего нет! И у отца твоего ничего не было. Это во-первых. А во-вторых – он тебе не отец. Продолжать мне?

Мне стало стыдно перед оруженосцами, хотя я слышал от них подозрения по поводу моего рождения. Почувствовал себя неловко и перед новыми знакомыми, которые слушали, не упуская ни слова. Да, лучше предстать перед ними бастардом (эка невидаль, в мире их полно), чем убийцей. Однако мне стало тоскливо.

– Сир, я это выслушивал от самых подлых людей, когда был маленьким и не мог защититься. Сейчас я так же беззащитен перед Вами – я же не могу помешать Вам оскорблять мою мать?

– Твоя мать была честной женщиной.

– Тогда выходит, что я бесчестен, как мой отец. Потому что, когда я был маленьким, мне втихаря намекали, что мой отец – это Вы.

– Отдайте мне этого преступника, – просто сказал барон людям у меня за спиной.

Они стали шептаться и о чём-то договорились, но о чём – я не понял.

– Отдадим, сеньор кавалье. Берите его...

Гийом сразу взбежал по доскам сходней. Схватил меня за руку. У меня уже не было сил, чтобы её выдернуть.

– Берите его... – продолжил кто-то из каталонцев у меня за спиной.

У меня глаза увлажнились – смелые каталонцы оказались предателями. И где их отвага?

Но они сделали какой-то знак и оруженосец остановился.

– Скажите только, что именно он сделал?

– Поднял руку на своего законного господина.

– Это Вы, сеньор кавалье? Ваша сеньория здесь?

– Отдайте мне преступника или ваша скорлупка отсюда не выйдет!

Гийом потянул меня вниз, на берег, но кто- то его ударил и он отлетел назад, выпустив мою руку. Я остался стоять на корме, моя жизнь висела на волоске.