Каталонская компания

Теодоро Асейтунеро

Каталонская компания

Каталонская компания

Содержание:

Пролог

Замок

Бездомный пес

К Эвбее

Среди волкодавов

В столице

На войне

Зимовка в Артаки

Хранислав

Рожер де Флор – кесарь Романии

У царя Святослава

Ад во Фракии

Дикая женщина

Афинское герцогство

Побоище

Эпилог

Пролог

Я был сыном двух земель, принявших наследие непревзойдённого Рима.

Все жители этих земель считали себя римлянами, но одни называли других греками, а греки-ромеи презрительно именовали тех латинянами и кельтами. Ненависть была взаимной.

Сначала патриарх Фотий упрекнул латинян – насчёт целибата, филиокве и первенства Папы. Полтора века спустя его последователь выбросил Святые дары и растоптал пресный латинский хлеб.

Филиокве ( лат. – Filioque «и от Сына») – добавление, сделанное в VII веке Западной (Римской) церковью к догмату о Троице, согласно которому Святой Дух исходит не только от Бога- отца, но «от Отца и Сына». Окончательно было принято в XI веке и стало одним из поводов разделения Вселенской Церкви.

Из Рима в Константинополь, самый христианский город, пошли послания и стали сыпаться обвинения.

– Подобно симонианам, вы продаёте дар Божий.

– Как николаиты, позволяете служителям алтаря вступать в брак.

– Вы отрицаете филиокве – исхождение Святого Духа не только от Отца, но и от Сына.

– Как назареи...

– Как валезиане...

И прочее. Анафема патриарху и его глупым сообщникам.

В ответ – Риму.

– Вы почему бороды бреете? При сотворении Бог создал мужчину отличным от женщины. Отлучены!

– Ваш целибат богопротивен, и те, кто брака гнушается – тоже богопротивны.

– Филиокве – вы твердите, что Святой Дух исходит не только от Отца, но и от Сына... Отлучены!

– Литургию служите на пресном хлебе.

– Допускате, чтобы овдовевший женился на свояченице.

– Епископы ваши ходят на войну и оскверняют руки убийствами.

– Крестите одним, а не тремя погружениями в воду.

И ещё, и ещё.

Целибат – безбрачие.

Отлучены, отлучены, отлучены!

Ну и ладно. Отлучены так отлучены. Два мира, два собора, духовники изрыгают хулу и проклятия. Но за ними стоят два дивных мира, проросших из огромного распластанного тела древнего Рима. Два мира, два брата, которые копили ненависть.

Старший брат богат и коварен, в меру воинственен.

Младший жесток и храбр.

Из-за спины папского Рима выглядывали провансальские бароны и неукротимые рыцари из дикого Парижа на севере, калабрийские норманы, германцы, арагонцы из молодой Испании, венецианцы и генуэзцы. Они не знали, что такое филиокве, но были уверены, что греки – подлые еретики, от которых даже Бога тошнит и это даже детям известно.

А за Константинополем стояла огромная Империя – с богатыми купцами, крестьянами- хлеборобами, виноделами, пастухами и воинами-горцами, воинами-акритами и тяжеловооружёнными всадниками-катафрактами. Были и другие той же веры- православные болгары, сербы и русы, от Чёрного до Ледовитого морей. Они знать не знали о целибате, но то, что латиняне мерзкие люди, звери, было им ясно.

– Не в филиокве дело, – сказал мне дядя Танасис, – Людям не нужна причина, чтобы ненавидеть друг друга.

И добавил: – А убивать и вовсе.

Братья копили ненависть. Но молодой копил и силы, а старый их терял. Растущее тело молодого мира от Кордовы до Магдебурга наливало мышцы и дотянулось до Святых земель – Заморской Палестины.

Коли так, значит, мы сильны, и сто, и двести лет будут уходить наши рыцари и простолюдины, девы и дети будут гибнуть от голода и жажды, будут драться, побеждать и умирать, а мы пошлём ещё. Мы прошли через земли сербов, болгар и греков, лишь бы убедиться в уже известном – мерзкие людишки это, мы ль их не знаем? Жалко им воинам Божьим отдать краюху хлеба; подлые, они на нас ещё и нападают. Говорят, что мы воры, убийцы, что мы у них последний кусок отнимаем.

Да ну! Это что ли по-вашему убийства?

Крестоносцы в Святые земли ходили не раз и не два, но они растворились на пыльных дорогах. Однако в Константинополе надолго осталась община венецианцев и генуэзцев. Эти наглые, бесстыжие и ловкие купцы вытесняли греческих, разоряли ремесленный люд, снимали все сливки с тысячелетнего перекрёстка торговых путей – Проливов. Жили они в роскоши, в богатом предместье по ту сторону Золотого рога.Так все и говорили: – Пера – на той стороне. Презирали местных.

И в один майский день междуцарствия тысячные толпы горожан напали на латинян. В ярости жгли их дома. Грабили. Убивали повсюду, невзирая на возраст и пол. Уцелевшие кинулись к своим кораблям в заливе – их жгли «греческим огнём». Латинян не просто грабили и разоряли, всё их племя уничтожали под корень. Так посеяли семена, – сказал летописец из Салоник, – Из которых выросли колосья на ниве Персефоны, а потом наступила жатва.

Персефона – в древнегреческой мифологии богиня царства мёртвых.

Те, кому удалось спастись, начали мстить и жечь острова в Пропонтиде - Мраморном море. Они разнесли по всему Западу молву о неслыханном, ветхозаветном истреблении.

Три года спустя после этой резни норманы взяли Салоники, а ещё через пару десятилетий, в 1204 году от Рождества Христова, выросшие сыновья растерзанных венецианцев с фламандцами, германцами и бургундцами перешли через стены Константинополя и началось разорение, какого мир ещё не видел.

Богатства, собираемые столетиями, исчезали за считанные дни, пожары уничтожали кварталы позолоченных домов, мраморные портики обращались в известь. Захватчики убивали и насиловали. За три дня град Константина был полностью разграблен, но ещё три года добычу вывозили на Запад. Статуи, мощи, саркофаги... Списки длинные, их можно читать сутками – что уплыло в Венецию, что было погружено для отправки во Францию или Германию. Бесконечный перечень, как говорили осведомлёные.

Уродливо сочетали святотатство с благочестием, искали везде святыни - мощи, древо Креста Господня, сосуды со слезами Христа.

Святыни, собранные за целое тысячелетие и сбережённые в Святой Софии и Большом дворце, делили как орехи и отправляли в родные места, надеясь с помощью этих даров заполучить вечное блаженство.

Из Константинополя рыцарские дружины отправились забирать свои доли от великой Империи – Фракию, Фессалию, Пелопоннес, обширную Анатолию и горный Эпир. По большому счёту им это удалось, и взяли бы всё, если б их не усмирил нежданный союзник греков – болгарский царь Калоян. Он остановил рыцарей страшным разгромом под Адрианополем во Фракии и два года бил их при каждой встрече. Однако и греков он не щадил, за что те его прозвали ромеооктон, убийца ромеев, и сразили под Салониками копьём Святого Димитрия.

Но остались – Латинская Империя со столицей в Царьграде - Константинополе, вассальные земли в Пелопоннесе, Афинское герцогство и Королевство Салоники.

Так завоевали греков пришельцы с Запада. А я был потомком покоренных и завоевателей. Возникло новое племя, к которому я всецело принадлежал, – гасмулы.

Жил я, шестнадцатилетний гасмул, в герцогстве Афинском, на земле барона де Клари, в доме под названием «Остров», находившемся в долине реки Кефис перед её впадением в озеро Копаида.

Это была моя родина, другой я не знал. Но мои предки пришли сюда издалека, из охваченного огнём Константинополя.

Когда в город ворвались рыцари и сержанты Балдуина Фландрского и Бонифация Монферратского, будущего короля Салоник, моя прабабушка по матери, которой тогда было столько же лет, сколько мне сейчас, вместе с членами семьи и соседями побежала в порт, чтобы перебраться на другой берег, в Анатолию. Женщин спрятали в середину, девицам испачкали щёки пеплом, чтобы они выглядели неряшливыми и латиняне оставили их в покое. Этот случай был описан Никитой Хониатом, так утверждал дядя Танасис, но мне не верилось.

У храма великомученика Мокия звероподобный алеманн, проходя мимо замершей группы, как волк ягнёнка, выхватил прабабушку из толпы и потащил её по переулку к Месе, главной улице Константинополя. Отец её, престарелый судья, зарыдал и на коленях стал просить вышеупомянутого Хониата спасти его дочь. Тот устремился за похитителем, плача и умоляя встречных латинян ему помочь. Он хватал их за руки и кричал: «Вы же постановили, что не будет поругания жён и девиц!» Нашлись милостивые и вместе с Никитой побежали за сластолюбцем. Когда настигли, стали проклинать, угрожать ему виселицей и даже размотали верёвку. Тогда негодяй отпустил свою добычу и Никита Хониат вернул её отцу.

Уже за стенами города он упал на землю и зарыдыл. Рыдать было из-за чего. Стены хранимого Богом Константинополя стояли, но сам город дымился, уничтоженный пожарами и грабежами.

Переплыли на анатолийский берег и двинулись по стопам ромейских войск в маленькую Никею. Крестьяне по дороге им нисколько не сочувствовали, насмехались и злорадствовали по поводу бед, настигших знатных беженцев. Воистину, давно зияла пропасть между столицей и провинцией и вырыта эта пропасть была высокомерием, алчностью и безразличием к тем, чей труд был в основе столичного благополучия.

Хониат остался в Никее, а наши решили, что, уж коли рыцарские дружины идут по пятам, то падение Никеи вопрос времени, поэтому отправились морем подальше, в Элладу, где в Беотии у них было имение. Однако Никея устояла, а вот с севера вторглись войска Бонифация Монферранского и без боя занимали одну область за другой. Утешало лишь то, что первоначальная страсть к грабежам у латинян поостыла, да и Бонифаций, уже ставший королём Салоник, не был таким надменным мерзавцем, как император Балдуин, и хотел с местными ладить. Он занял земли, которые сейчас называются Афинским герцогством, и отдал их своему верному вассалу де ла Рошу, чьим потомкам мы кланяемся по сей день.

Де ла Рош раздал своим рыцарям государственные земли, заодно отнял и церковные, поскольку местные священники не желали брать в руки оружие, а здешних архонтов он оставил в покое при условии, что они будут четыре месяца в году служить ему в походах и четыре - нести гарнизонную службу.

Архонты – военно-аристократическое сословие в Византии.

Прабабушку выдали замуж за сержанта-латинянина, который остался на службе после войны гол, как сокол, с одним только скудным жалованием. Он обзавёлся домом, а наши обрели защитника из числа завоевателей. С тех пор наша кровь продолжала смешиваться в каждом следующем поколении. Дядя Танасис, который мне приходится кем- то вроде прадедушки со стороны отца, утверждает, что, он, мол, чистокровный эллин, да в это как-то не верится.

– Дядя, – спрашиваю я, – Так кем мы друг другу приходимся?

Он начинает пространно разглагольствовать, потом путается и из его повествования уяснить что-либо невозможно. Однако, о древних временах он рассказывает очень гладко.

Моим сеньором был барон де Клари. Я считал, что мы сособственники согласно грамоте – Causaux de parcon, и в нашем совместном владении находилась оливковая рощица и Кампо Моро в миниатюре – три зевгара тутовника, на котором крестьяне выкармливали для своего сеньора коконы шелкопряда.

Casaux de parcon – совместное владение латинского завоевателя и греческого архонта.

Зевгар – земельный участок, который обрабатывался на паре волов, а также подать с этого участка.

О гасмулах говорят, что они от ромеев унаследовали хладнокровие в битвах, а от латинян - храбрость.

– А у тебя, – сказал мне дядя Танасис, – От рыцарей алчность, а от нас, греков, бесхарактерность и непостоянство.

Я ходил к нему часто – повидаться, да заодно и взаймы попросить.

– И как ты думаешь жить дальше?

Дядя в нашем захолустье был заметной личностью – он был грамотным, писал крупными буквами письма от крестьян к их родным, за что ему давали ячменный хлеб, воробьёв, пойманных в тростнике, намазанном клеем, или втихаря добытую рыбу. У него имелось два десятка оливковых деревьев возле дома и корова.

– Да видно будет...

– Пора уже решать. Либо в солдаты, либо в ученики управляющего у барона, определяйся, тебе уже не десять лет.

– Отец говорил, чтобы я в солдаты не шёл.

Он посмотрел на меня и усмехнулся.

– Говорил, да только земли тебе не оставил. Ни лавки какой-нибудь, ничего...

– Дядя, – ответил я с обидой, – Землю отец мне оставил, у нас с бароном casaux de parcon.

– Так это барон имеет, а не ты. Где твои деньги?

– Сейчас засуха, уже не первый год. Следующей осенью попрошу свою долю.

– Не знаю, ты действительно глуп или так легче – ждать, ничего не делая? С чего это барон тебя в пайщики взял? Эту землю и я могу считать своим наследством, и ещё добрая сотня родственников, которых ты знаешь и не

знаешь.

– Если бы у нас был майорат, как у латинян, тогда не дробились бы наши угодья, – сказал я.

Дядя посмотрел на небо.

– С майоратом ты бы тоже был нищим, и я, и отец твой. И не узнали бы мы никогда об этом дутом наследстве. Барон сделал из тебя ширму, чтобы такие, как он сам, в суд с тяжбами не лезли. А ты поверил. Пайщик нашёлся. Вчера меня люди спрашивали, как поживает кир Никита, верно, деньги на Рождество получит от шелков Кампо Моро? И лыбятся. Да над тобой даже вороны смеются!

Кир Никита – это я. По словам дяди, крестили меня именем избавителя бабушки, Никиты Хониата. Показывал мне дядюшка и адресованное ему стародавнее письмо от этого знаменитого вельможного книжника, но оно мне казалось сомнительным.

– Дядя, – сказал я задушевно и вкрадчиво, – Ты можешь одолжить мне немного денег?

– Дам, конечно. Только почему ты опять без денег, у тебя же позавчера было целых три аспра? Что ты купил?

Что, что... Бархатную шляпу себе купил, с зелёным ободком и пером. Не новую. Потом понял, что она не подходит к моей скромной одежде и убрал её до лучших времён.

– Никак не пойму, как ты всё сразу тратишь и потом ходишь без гроша. Можно подумать, у тебя в карманах серебра полно. Но этот долг не прощу.

Я негодующе махнул рукой – мол, я и не рассчитывал на прощение долга. Хотя такое бывало не раз.

– Вчера меня отвезли на рынок в Семивратные Фивы, – сказал дядя.

Так он называл город герцога де ла Роша, с рыцарским замком и базаром, полным венецианцев, веронцев и мавров. Не знаю, почему он так говорил, ворот там несомненно было меньше.

– Пробовал какие-то стёкла, через них читать можно, глаза будто на пятьдесят лет моложе. Думаю, к весне куплю. Можно корову продать или с десяток олив. Ем я всё меньше, а всё больше в книгах ищу забвение. Когда тебе восемьдесят стукнуло, хорошего ждать уже не приходится. Мне солнце глаза попортило, не знаю, говорил я тебе или нет. Смотрел на солнечное затмение перед битвой при Пелагонии.

В битве при Пелагонии в 1259 году Никейское царство одержало победу над коалицией латинских государств.

Об этом он мне рассказывал раз десять. Тогда все ждали, что после этой битвы никейский базилевс их освободит, и Афины с Фивами, и Фокиду, и Пелопоннес на юге. А он освободил от латинян только Константинополь, во славу всех ромеев, а на нас у него сил не хватило.

– В солдаты я не пойду, сразу в архонты. Соберу дружину и прогоню латинян обратно в море, – сказал я и сам себе поверил. Воодушевился и добавил: – И куплю тебе стёкла для глаз, когда разбогатею.

–Какая твоя половина будет гнать латинян и какая будет их защищать? – дядя Танасис потрепал меня костлявой рукой по щеке, – Хорошо, что ты милый, иначе был бы большим мерзавцем. А насчёт стёкол – не доживу я до того времени, когда ты озолотишься. И в солдаты ты не годишься.

– Почему это я не гожусь?

– Безалаберный ты, хотя и смелый. Но сегодня ты хочешь стать солдатом, вчера собирался стать трубадуром, а до этого – сбежать с пилигримами. Если тебя случайно архонтом назначат, ты всё войско без хлеба оставишь, зато штаны себе парчовые купишь.

Ближе к вечеру я отправился домой.

Замок

Я родился и вырос в прекрасной долине, которая называлась Копаида. Ложбина с широким ровным дном, плодородными пашнямими, пятнами болот, обширным озером, окружённая горами со всех сторон, куда ни посмотришь. От последних хребтов Парнаса, подобно вытянутой руке, проходил кряж, и заканчивался горой, похожей на кулак этой руки, а на горе сиял замок де Клари. Под горой, омывая её с востока, медленно текла река, мутная и жёлтая.

Снизу гора была окутана мглой и виден был только верх замка, будто висевший в воздухе. До первой трапезы сборщиков маслин солнце пробивается сквозь туман, высушивая напитанную водой землю, потом начинает припекать, а с низин и от реки поднимаются рваные полотнища тумана.

Гасмул в разорённом доме, с грамотой на casaux de parcon, о которой никто знать не хочет. Я встал с постели с неясными намерениями – сходить туда-сюда, сделать то-то и то-то, потом засиделся дома и никуда не пошёл.

Не знал, что делать сегодня, не знал, что буду делать завтра. Ходил кругами по дому и по двору в дурном настроении.

По дороге, шагах в двухстах от моего двора, проходили крестьяне, они уже шли с одного поля на другое. Я спрятался в доме. чтобы ни с кем не разговаривать.

– Никита, – услышал я тоненький голосок, после того, как у моего крыльца остановились две лошади. Ворот у меня не было, заходи, кто хочет.

– Каталонцы идут из Сицилии!

Дочь барона Изабелла, Иза, она же Люнет, маленькая луна по-французски. Неприятная девчонка с рыжими косичками. Мило с тобой разговаривает, но при этом нет-нет, да и съехидничает. С ней был Гийом, сержант из замка. Мне вручили маленькую корзинку с вином и копчёными угрями. Большая корзина предназначалась для дяди Танасиса, Изабелла ходила к нему слушать рассказы о былых временах и людях, которых давно уже не было на свете.

–Ты почему вчера в замок не пришёл? Все напились, – она посмотрела на спутника и неискренне добавила: – Кроме Гийома. А твой дядя говорит, что Земля круглая и какие- то люди её обогнули, и Африку обогнули. Солнце там светит с другой стороны, не как здесь.

Какие каталонцы, из какой Сицилии? И почему не вытекает море, если Земля круглая? Вот что пришло мне на ум, только разговаривать не хотелось.

–Ты же жантильом, почему так живёшь? – тихо спросила девочка, когда сержант отвел коней пастись на мой двор, заросший травой. После вчерашней попойки в Круглой башне ему тоже не хотелось вести беседы.

Жантильом - дворянин; благовоспитанный человек.

– А как я должен жить?

– Приходи к нам на службу. Будешь у нас столоваться, и жалование у тебя будет каждый месяц. Почему тянешь время?

Не мог же я ей сказать, что люблю её мать. Да и не только из- за этого. Даже не из-за того, что столовался бы вместе с прислугой и стражниками. Но мне пришлось бы стоять с копьём у ворот и всё прочее. Четыре месяца в году проводить в походах, если таковые будут, ещё четыре месяца служить в крепости. А у меня casaux de parcon- общее с бароном владение.

Люнет еще что-то говорила, а я думал о присказке – раз живое, значит, проклятое. Как быстро выросла эта девочка, которую я когда-то нянчил, теперь она ехидничает и меня злит. Мне было лет пять-шесть, когда я высаживал её на горшок, радовался ей в замке, и моё сердце трепетало каждый раз, когда входила её мать и склоняла над малышкой светло-золотистые локоны и белоснежную грудь, покрытую парчовым крепом.

– Юсташ де Сальбрюи скоро приедет, – сказала Люнет, – Дадим ему землю и он будет нам служить. С пятью оруженосцами, щитоносцами, конюхами и другими людьми.

– Какую землю?

– Не знаю. Барон, мой отец, тебе велел принести грамоту на Малое Кампо Моро...

И смотрит невинно.

Рыцарь Юсташ уже полгода шёл сюда из Фландрии, да никак не мог дойти. Но не это меня потрясло, а мгновенная связь – Малое Кампо Моро и новый рыцарь, с прибытием которого силы барона возрастут ещё больше.

Так никуда я и не пошёл. Выпил вина, закусил угрем, вздремнул, а ближе к вечеру отправился в замок.

Каждый идёт к своей судьбе. А иногда ускоряется и просто бежит. Бежал и я – навстречу тому, что меня ждало, как водораздел времени. И то, что я остановился ещё до переправы, не замедлило мой путь к судьбе, а наоборот, будто пращой кинуло вперёд.

– Кир Никита, – позвал меня Василис Сгур и слегка поклонился.

Звали его Сгуром по деду Леону, который однажды напился и заявил одному из пришельцев: – Я Леон Сгур и я отрублю тебе голову. Нынешний его потомок, насмешник и болтун, вместе с двумя зятьями и телегой, гружёной сохами, ждал, когда на переправе станет поменьше народа. Тяжёлая челюсть расширялась книзу на его и без того грубом лице.

Леон Сгур – знаменитый греческий феодал, успешно воевавший против латинян в начале XIII века.

Я повернулся к нему и не успел ответить, как он усмехнулся:

– Говорят, пайщиком барона станешь...

Я мгновенно вскипел. Вчера дядя Танасис меня доставал, сегодня Люнет подкалывала, да и настроение было кислым из-за того, что происходит. Выпитое вино ещё не выветрилось и я был немного пьян. Сгур это понял, решил поправить сказанное, но сделал только хуже, когда спросил:

–Так чьё теперь Кампо Моро будет?

Я моргнуть не успел, как моя рука сама повернулась и ударила его кулаком по подбородку.

С него слетела шляпа, сам он качнулся назад, ошарашено глядя на меня. Зятья его подхватили, один из них поднял твёрдую от пота шляпу.

У них была и коса, и вилы, а у меня только кинжал слева на поясе, втроём они могли бы меня в порошок стереть. Но они промолчали.

Я быстро пошёл к переправе. На нас оттуда смотрели. Половина народа всё видела и делилась впечатлениями с остальными.

– Хамло злобное, – сказал Сгур за моей спиной. Негромко, но я услышал.

Я не остановился, не вернулся. Потом сожалел, что сгоряча ударил Сгура. Не остановился и когда один из зятьёв Сгура крикнул мне вслед:

– Тупой мизиец.

Я этого не понял. Думал уже о замке и о своей любви к баронессе.

Прошёл мимо пустующей виселицы, стоявшей у подножия холма – между селом и замком. Дорога в крепость вьётся, как изнурённая на равнине змея, с усилием вползающая на гору. Местами вырубленная в скале, местами вымощенная колотым камнем, она изгибалась вокруг холма, чтобы телеги с хлебом и оливковым маслом могли добираться до складов барона. Последняя петля дороги на голом, постоянно вырубаемом, только лишь кое- где поросшем мелкими кустиками холме, вывела меня к воротам. Оттуда была видна и вся огромная равнина, и река, текущая далеко внизу, под обрывом. Первый ряд крепостных стен низкий, за ним – высокие башни, стоящие близко друг к другу и соединённые зубчатыми стенами, сложенными из серого камня вперемешку с жёлтыми брусками.

У ворот на стуле, держа копьё, сидел Фану, напыщенный пикардиец, с таким видом, будто он маршал, а не serjans a pie, пеший оруженосец.

– Здорово! – сказал я ему, – Из Сицилии каталонцы что-ли идут?

– Из Сицилии отправились, – ответил он неохотно, – Уже в Монемвасию прибыли.

– Где наши? В вестиере убираются ? – усмехнулся я. Он промолчал.

Vestiarre – помещение в замке, где надевались боевые доспехи.

Упомянутое место приводилось в порядок всем воинством замка, с полудня до заката, и оттуда все выходили с красными лицами и заплетающимися языками.

Я миновал переплетение башенок, проходов и лестниц, поднялся и сверху увидел, как въезжает во внутренний двор тяжело нагруженная повозка с оливковым маслом из маслобойни. Прошёл мимо вестиера, не заглянув к тем, кто там находился, и повернул к круглой башне.

Земная твердь стоит на трёх китах. И на трёх других китах держится наш мир – oratores, bellatores, laboratores. Священники, кюре и монахи, которые за всех нас молятся. Затем следуют воины, скрепляющие мечами земной порядок. И, наконец, работающий люд- крестьяне и горожане, купцы и ремесленники, чей труд всех кормит. И кто не стоит на спине одного из этих трёх китов – тяжко ему. Он никто, отщепенец. Из каких я был? Вместе с мамой мы ухаживали за оливами вокруг дома и удобряли их, имея возможность собирать помёт в голубятне замка. По отцу принадлежал к архонтскому роду. И кто я такой? И что мне делать? Стать трубадуром? Трубадур поначалу прислуживает при дворе графам и баронам. И слагает настоящие песни, а не те корявые, которые я по ночам сочинял для баронессы.

Круглая башня снаружи была квадратной, но внутри круглой, как бочка, украшенной гобеленами нежных расцветок поверх сурового камня стен. Огромный камин и стол рядом с ним. В швах каменной кладки, заполненных известковым раствором,торчали гвозди, на них висели секиры, копья и щиты.