Каталонская компания

Я хотел быть весёлым и непринуждённым, но, когда она повернула голову в мою сторону и слегка улыбнулась, смог лишь скованно произнести:

– Донна!

– Никита! – воскликнула она, будто я не приходил два раза в неделю и не говорил ей, что любовь через глаза проникает в сердце влюблённого.

Молчал. Смотрел на её лилейно-белое чело, носик и золотые волосы, окружившие переливчатый блеск глаз.

– Никита, – повторила она и замолчала. Потом сказала просто: – Я думала о тебе.

Я молча поклонился.

– Мой Персиваль, ты должен служить. Так больше не может продолжаться. Твоя мать была по закону римской гражданкой.

Персиваль – храбрый, но несколько неотёсанный рыцарь.

Я снова поклонился, не стал возражать. Да, моя мать числилась латинянкой, хотя крестьяне раскланивались с ней как со своей и звали в крёстные своих детей: «Кирия Марио, ты ведь нам не откажешь?»

– Буду служить Вам, донна Элеонора, и никому другому. До самой смерти служить буду.

– Служи моему супругу. А, значит, и мне.

Потом она сматывала тонкую хлопковую нить в клубок, а я натягивал руками моток пряжи и наклонял их вправо и влево, чтобы нить шла ровно.

– Думала о тебе, – повторила баронесса и у меня ослабли ноги, – И о себе думала. Когдбыла в твоём возрасте... Девушка из знатного рода – Куртенэ. Высокородней ещё поискать надо. И знаешь, как плакала, когда меня выдавали за простого рыцаря. Но

тогда моя мать сказала: «Кто смиряет гордыню, завтра возвысится. А с чванливых – жизнь спесь собьёт». Я тогда смирилась и теперь у меня супруг барон, пэр, с замком. И ты должен смириться. Ты ещё очень молод. Тебе надо начать с самого низа и затем возвыситься, если так решит судьба.

Сматывала клубок она быстрыми, ловкими движениями, не отрывая взгляда от нити, лишь время от времени поглядывая на меня синими спокойными глазами.

– Хотя ... Ещё и счастья хочется, – промолвила она тихо, – Разве у меня нет права хоть на самую малость того, чем жизнь не баловала?

Я молчал, в смятении не зная, что говорить.

– Барон спрашивал о грамоте. Ты её не принёс?

– Завтра принесу.

– Тебе пора идти.

Уходить не хотелось, да я и не собирался домой. Не хотел служить её супругу, барону. Хотел вечно стоять, держа на руках моток пряжи, и чтобы эта пряжа не заканчивалась, сколько бы клубков не наматывали её длинные пальцы с нежными, прозрачными ноготками. Хотел слушать её милые остроты, ловить её ласковый взгляд каждый раз, когда перепутывались нитки.

Девушки-служанки, оставившие нас вдвоём, вбежали в зал и присели в реверансе перед госпожой – пришёл барон.

Слышны были его крики:

– Лопатой пришибить этого мерзавца! Пусть этот бастард мне только попадётся!

– У мамы он, – звонким, как колокольчик, голоском, злорадно сообщила Люнет.

Сначала я не понял, о ком он говорит, и удивился, что так испугались служанки, с ними он обычно был ласков. Да и с остальными окружающими барон всегда был любезен. Ну, или почти всегда. Сейчас же он был просто в бешенстве. Поскольку он неожиданно смутился, увидев меня, я понял, что говорил он именно обо мне.

– Никита...

– Господин! – я отвесил ему поклон.

Он посмотрел на меня, заговорил с женой, повернулся и сел за стол, глядя на огонь в камине. Потом встал – бесшумный, как кошка, огромный, с могучими плечами.

– Принёс грамоту?

Я покачал головой и снова поклонился.

– Тебе пора служить. Рыцарь Юсташ через неделю будет здесь. Службу тебе пора начинать, ему или мне. Мы же обещали твоей матери, что тебя не оставим и о тебе позаботимся.

«Позаботитесь?» – подумал я с внезапной яростью, задвинутой глубоко в душу, как рубаха в штаны. «Как? Отдадите земли моего отца рыцарю Юсташу? Он получит феод, мою землю, а я буду ему копьё подавать?»

Злоба грызла меня долгие дни и месяцы, не покидала ни днём, ни ночью, заставляла сидеть взаперти, уставившись в потолок или в холодный очаг.

И эта злость отразилась на моём лице, побагровевшем от прилива крови.

Барону было не привыкать отнимать пашни и угодья то у тех, то у других, иногда и у соседей – баронов, он присваивал земли даже самого герцога де ла Роша, поэтому он знал, что чувствуют ограбленные им. Нельзя быть милостивым к тому, кого ты обидел.

– Ты почему Сгура ударил?

Уже узнал.

– Почему? Он твой виллан, у тебя в подчинении? Спрашиваю, твой виллан или нет? Почему не приносишь грамоту на Малое Кампо Моро? Сколько раз нужно напоминать важному господину Никите?

Виллан- крепостной крестьянин в Западной Европе.

Дьявол, который мешает людям спокойно жить, ткнул меня пальцем в бок. И вместо того, чтобы промолчать, кланяясь до земли, начать давать обещания, что тут же побегу, посреди ночи переплыву реку, но принесу эту проклятую грамоту, я взял со стола клубок хлопковых ниток, домотал его и перекатил через стол к моей донне.

В тот же миг почувствовал на своём затылке грубые пальцы, стиснувшие мою голову и пригнувшие её к столу. Боль сковала шею, стало трудно дышать.

–Ты не достоин даже воды подать госпоже баронессе! Не то, чтобы клубки подкидывать, понял?

Происходило нечто неслыханное. Барон, всегда ласковый или равнодушный, плющил меня железной рукой, размазывая по корявым доскам.

– Понял? Друг ты наш Никита! – он отпустил меня и я освободился от его пальцев, ломавших мне шею.

Повернулся к нему, не сказав ни слова. С опущенной головой, покорной. Или нет – набычившись.

Тогда он меня ударил. Замахнулся коротко и врезал. Как я сегодня Василису Сгуру. Открытой ладонью, сбоку, за ухом.

Подождал, пока я выпрямлюсь после полученной оплеухи, и снова влепил мне затрещину – скорее толкнул, чем ударил. Когда же я отшатнулся в сторону, почти до земли, прибил меня к полу уже сжатым кулаком. В моей голове что-то затрещало. Упал возле камина, на дрова, приготовленные для очага.

– Сир! – воскликнул далёкий нежный голос. Тот же, который до этого говорил мне: – Никита!

Я униженно валялся на поленьях, которые врезались в моё тело, казалось, они мне рёбра сломают.

У меня и мысли не было бунтовать против законного, данного Богом господина. Такое мне и в голову не приходило. Равно как и посягать на его драгоценную жизнь. У меня был кинжал – я о нём и не вспомнил. Медленно поднялся.

Моя рука выпрямилась и пошла дугой от плеча вместе с с сухой палкой маслинового дерева. Толстой, как кулак, прошлогодней, твёрдой, как железо.

Бог или дьявол, но кто-то направляет наши десницы. Дерево, предназначенное для огня, угодило в нижнюю челюсть сеньора барона де Клари. И снова неожиданность - челюсть сместилась в сторону и осталась так торчать.

Все замерли. А что ещё могли сделать женщины? Моя донна смотрела на мой кинжал на ремне. Прошептала: – Garge! – Стража!

Барон с вывихнутой челюстью смотрел, не веря своим глазам, на палку в моей руке, у девушек-служанок от страха юбки тряслись.

Я рванул с места, как гончая. Только слышал сзади нечто невнятное: – Афофо – афа. Потом догадался, что барон с выбитой челюстью промычал: – Грязный ублюдок!

Бежал вниз по лестнице. Через всё то же переплетение башенок, переходов и лестниц. Ждал всякий миг услышать крики и приказ меня схватить. Из вестиера доносились возгласы жизнерадостного спора, я бежал дальше, к воротам замка, ноги дрожали и подгибались. Будто уже болтались на виселице – так месяц назад тряслись под её перекладиной ноги какого- то бродяги, залезшего в дом крестьянина. Рваные обувки мелко подпрыгивали, под бродягой подтекло.

Только бы ворота не были заперты, Боже праведный, только бы ворота...

Добежал до ворот, надменный Фану посмотрел на меня с подозрением.

– Барон велел всем идти в круглую башню, – сказал я запыхавшимся голосом и с кривой усмешкой, – Собери всех, кто здесь в замке, а я побегу в касале.

Касале – деревня по-пикардийски, Фану всегда так говорит.

– Да в таверне никого нет, – изумлённо промолвил стражник, но я уже мчался к повороту вниз, к деревне и висeлице.

Сейчас меня настигнут! Всадники догонят и схватят, от них не убежишь!

Бросился в сторону от безлюдной дороги. Через кусты, пригнувшись, побежал к обрыву над рекой, он был как раз напротив замка, шагах в сорока-пятидесяти от ворот. Как я уже говорил, отсюда склон шёл вниз всё круче и круче, от камня к камню, от выступа к выступу, и срывался к реке в жуткую отвесную пропасть. Добрался до маленькой дикой оливы, спустился немного вниз и протиснулся в каменную щель, находившуюся почти над зияющей бездной.

Бездомный пёс

Расщелина была тесной, сухой, скрывала меня лишь наполовину и, если бы передо мной не качалась на ветру ветвь оливы с серебристой листвой, мою яркую одежду было бы видно с равнины за рекой. С высокого холма долина выглядела как будто расчерченной – озеро Копаида, дороги, вспаханные поля, оливковые рощи. Малое Кампо Моро с покорёженными обрезкой стволами тутовых деревьев. Река в это время была обмелевшей и в течении виднелись колыхающиеся водоросли.

Один лишь миг, и я уже был не просто гасмул, паренёк без будущего, а почти смертник. Только что у меня были дом, оливы, помёт с голубятни, и я этим был недоволен. Имел если не друзей, то приятелей из крепости, которые теперь выволокут меня из этой расщелины и потащат вниз на виселицу. Если сначала не переломают мне кости в камере для пыток, чтобы я отдал им грамоту на Кампо Моро и оливковые деревья по этому проклятому Causax de parcon.

Вслушивался, не раздаются ли лошадиный топот и крики.

Ничего.

До меня стало доходить, что я совершил ошибку. Если бы я побежал вниз, мимо деревни, через выгон и затем направился в горы, то был бы уже далеко, меня никто не преследовал. Но как я мог знать, что погони не будет? Когда за тобой, как за дичью, гонятся на конях с собаками, то не ускользнёшь. А теперь собаки в замке учуют, что я здесь, и приведут Фану и остальных. Хотя никто из сержантов не знает это место и эту щель – в детстве они играли в далёких краях, в Пикардии и Бургундии.

Ветер скользил по высокому холму, по скалам, задувал со стороны замка и донёс оттуда крик. Потом ничего, всё стихло.

Стемнело, ветер утих. Через некоторое время лёгкое дуновение овеяло моё лицо - оно донеслось с востока, с моря, пролетев через Эвбею, огромный длинный остров, закрывающий дорогу герцогству к морской синей глади. У меня перехватило дыхание. Забыл про острые края камней, высасывавших тепло из тела, забыл про всё. Теперь ветер доносил мои запахи в замок, через первую низенькую стену, потом через высокую и через башни, к двум собакам, с которыми я часто играл- Лио и его подруге Лионессе.

Эвбея – греческий остров в Эгейском море. См.карту, приложенную к роману.

Потом крупные капли дождя ударили во мраке по листве оливы, смыли все запахи, заглушили звуки ровным шелестом.

Утром, полуживой, я сидел всё там же, за оливой, наполовину высунувшись из расщелины. Солнце грело, да не сушило.

Послышались шаги и голоса. Я не мог сжать пальцы, стиснуть рукоять ненужного, дурацкого кинжала, так меня трясло от холода. Под ногами зиял обрыв к реке, которая размыла на сотни локтей внизу основание холма. Люди спускались по круче прямо ко мне.

– Совсем парень спятил, – сказала Антуса из замка, – Хорошо,что его мать померла, не увидит, как его над селом вздёрнут.

– Повесят его, – услышал я противненький голосок Люнет, – Хотя требовалось бы ему голову отрубить, он же жантильом.

– Кто жантильом? Такой же голодранец, как и я, а не жантильом.

– Жантильом он. Попридержи язык, овца! – сказала Люнет своей кормилице.

– Это я овца? – ахнула толстушка Антуса, будто не слышала подобное каждый день, - Да я же кормила тебя своей грудью! Вот скажу баронессе...

– Ну и скажи. Пусть баронесса даст тебе сребреник, который я припасла для тебя на Рождество, – хитро сказала малая, – Вот здесь сухо, садись.

Стали что-то искать. Я затаил дыхание. Люнет знала мою расщелину. Мы с ней ходили сюда, ещё когда я её на спине носил.

– Если грамоту вернёт, может, и не будут искать. А так возьмут какую-нибудь одёжку из его дома и пустят собак по следу. Поймают, – сказала Люнет, будто ко мне обращалась, настолько близко была.

– Такое доброе дитя было, а вырос и обернулся злым вурдалаком. Молчит и злобно смотрит.

– Вставай, здесь ничего нет.

– Изабеллочка, детка, ты что, умом тронулась, среди этих валунов спаржу искать?

– Какую спаржу, я тебе сказала, что чабрец нужен. Давай, пошли.

Я чуть-чуть подождал и одним глазом взглянул за камень. Малая, согнувшись, взбиралась вверх, а полная женшина карабкалась, цепляясь руками за каменистый склон.

На траве, в паре шагов от меня, лежала кожаная сумка, в которой я обнаружил три копчёных угря, половину толстой ковриги хлеба, а сверху- бесценное сокровище, бараний рожок, полный зёрен чёрного перца.

Следующие два дня я бродил вокруг замка и своего дома Острова, как привязанный, не уходя далеко. Идти было некуда, хотя здесь за каждым кустиком и каждым камнем подстерегала опасность. Днём спал в зарослях бурьяна, на возвышенности. Смотрел, словно заяц, через кусты, как крестьяне собирают в долине оливки. Ночью крался к лугам и, наконец, чуть ли не ползком, добирался до большого стога, внутри которого спал заячьим сном. И сквозь сон думал, лихорадочно вздрагивая, о том, какие следы я оставил за собой.

На третью ночь я не выдержал, пошёл к себе домой, дрожа, шатаясь от голода. Мне уже было всё равно, надо было дойти туда, чтобы поесть. Угрей с хлебом я давно съел почти в один присест. Дорогу, которую я обычно проходил за считанные минуты, теперь прошёл за час. Шёл, ложился в темноте. Не было звёзд и ночь походила на чёрную, из-под оливок воду. Полз, замирал и подолгу ждал – не услышу ли что? Никто из засады не шевельнётся?

Лежал и ожидал услышать радостные возгласы, с которыми набросятся на меня.

Наконец увидел очертания печной трубы Дома Острова и над ней огромное тутовое дерево. Тут я тоже стоял час, прежде, чем войти. Дверь, сколоченная из старых досок, скрипнула и я чуть не заплакал от отчаяния. Добрая моя дверь, милый дом! Кровать, застеленная тряпьём, которой я стыдился, столик и ларь для хлеба. Сундук с одеждой, из которого я вытащил, что нашёл. Потом задёрнул окошко над кроватью и достал кресало, спрятанное возле камина. Как я пренебрегал своим домишком, когда думал о замках, знатных дворах и достойном положении. И как мне хотелось теперь лечь и не вставать. Ждать под покрывалом, пока меня поднимут и уведут.

Высек огонь. Взял иголку с нитками, забрал заплесневелый хлеб, однако оливковое масло пропало, вся крынка. Кто-то побывал в доме. Надел на себя, что нашёл, и выскочил на улицу.

Про тутовник мать говорила, что ему триста лет, сейчас, значит, ему уже больше, ведь я рос вместе с ним.

– То спати, – вскрикивала мать, дрожа от лихорадки.

То спати – меч (греч.)

Сначала её стал бить озноб, внезапно, страшно, спустя день после того, как она дала кусок хлеба бродягам. Через наш двор их стопами прошла смерть. Матушку прошиб холодный пот, она стала бредить и хвататься за сердце, а потом уснула и не пробудилась.

Человек рождается тяжко, а уходит со страшной лёгкостью, словно всё это было сном. И в её несвязных словах было одно – то спати, меч. Не продавай, отец найдёт тебя через меч. Узнает тебя. И в один день мы соберёмся: и он, и ты, и Лампито. И я.

И смеялась хрипло, с оскалом.

В муках рождается человек, выходить и вырастить его трудно. А умирает – вот так.

У моей сестрёнки Лампито был искрящийся взгляд и розовые щёчки, а потом она захворала и умерла. И отца умершего я не помню. Вот скоро все и соберёмся.

Я взобрался на дерево и засунул руку в дупло, о котором никто из посторонних не знал. Чужих не пускали собирать листву, чтобы никто не видел щель возле трёх толстых ветвей, где ствол гнил и через него стекала вода. Там я прятал свой меч, славянский меч, доходивший мне до груди. И у царя, и у пастуха есть мечи, но очень разные. Этот был прекрасно выкованный, удивительно равновесный, если его возьмёшь даже одной рукой. С гардой, как буква S. Я достал и короткую, выдолбленную внутри палку, в которой прятал свою скрученную грамоту на владение Casaux de parcon, Малым Кампо Моро, оливковой рощей, всем тем, что меня и погубило.

Я оставил Дом Остров, с его длинными стрехами, стенами из камня и каркасом из древесины вяза. К рассвету уже дошёл до лесистых склонов Парнаса и там уснул на дне глубокого ущелья, почти засунув руки в маленький костерок. Потом ещё два дня питался съедобными грибами, растущими на стволе дерева. Вспомнил, как Сгур мне его показал втихаря, чтобы деревенские не узнали об этом дереве и не собрали все грибы. И вот как я его отблагодарил. И ещё припомнил, к своей досаде. Casaux de parcon – это смерть для крестьянина, великое бедствие. Будут на простом человеке совместно ездить и рыцарь, и архонт греческий, у обоих есть свой интерес. А меня Сгур спрашивал не для того, чтобы поиздеваться, а хотел понять – будут ли на нём ездить два владельца упомянутых уже угодий?

Потом я отправился к дяде Танасису. Опять таясь и стараясь быть незаметным, но уже не с прежним заячьим трепетом. У меня был меч. Хотя, что с мечом, что без меча, эти сержанты и щитоносцы, воевавшие и за морем, и в здешних краях, сомнут меня в один миг.

– Ой! – тихо воскликнул дядя.

Он смеялся и дрожащими руками тёр увлажнившиеся глаза.

– Ооо, – покачал без слов головой, и так всё ясно. Оглядел меня.

Я был похож на пугало, руки и лицо «мыл» раздавленными свежими оливками и вместе с жирной жидкостью соскребал грязь.

– Баранья башка, вот баранья башка, никогда у нас в роду таких не было, – сказал дядя, смеясь и прислушиваясь, что там во дворе.

– Дядя, – сказал я, – Причём тут башка, он стал мной пол подметать.

– Это так барон тебя назвал. Кисть у него распухла, расшиб, пока тебя колотил. Утром не мог штаны расстегнуть, рука, как палица. Eму раздавленный лук с солью к распухшей руке прикладывали. Кисть не может сжать в кулак из-за того, что тебя лупил по макушке. Я же говорил, пропадёшь ты из-за этих угодий.

– Эти земли мне от отца, – сказал я упрямо.

– Святая дева Мария! Да нет у тебя никакой земли. И твой отец её никогда не имел, всё было подстроено. И свидетели перед судом, и всё. Говорю это, чтобы ты не терзался, не мучился и головы не лишился. Да хотя всё, пропал ты уже. Постой и подумай, что делать будешь?

– Это он меня вызвал в суд, он дал грамоту на угодья. Я не собака, чтобы мной забавлялись.

Дядя Танасис вытолкал на улицу псину, которая ни разу не гавкнула, только прыгала мне на плечи и бегала до угла и обратно. Налил мне горячей каши с огня, поставил хлеб на низенький круглый столик и посмотрел на меня мутными старческими глазами.

– Ничего у тебя нет, Никита.

– Придёт час, я всё своё возьму...

– Придёт час и тебя поймают. Очень скоро. Они знают, куда ты ходишь, кто-нибудь да увидит тебя, кто-нибудь о тебе доложит. Позавчера ты спал в роще у родника, грелся прошлогодним хворостом от олив. Уходи куда-нибудь.

Потом он рассказал, что тогда за мной никто не гнался. Сеньор барон сидел тихо с вывихнутой челюстью и её тайно вправил старый коновал. Погладил чуть-чуть и ударом вернул на прежнее место. Выпал же случай господину врезать...

– Не знаю, как ты до этого дошёл. Раньше ты ему нравился, а теперь нет. Ещё бы - к жене его ходишь, ерунду всякую мелешь.

– Это куртуазная любовь, дядя, она не имеет ничего общего с...

– Имеет, не имеет, этого я не знаю. И пергамент ты ему не отдал. И малой ты нравишься, это тоже. Не знаю, из-за чего именно барон тебя невзлюбил. Ты почему Сгура ударил?

И рассказал мне, как малая, Люнет, стащила из сундука на кухне чёрный перец, который дороже золота, в количестве, которого хватило бы на целую свадьбу. И как уже собирались пороть всех кухарок подряд. Тогда она созналась и сказала: – Если я вот эту ерунду не могу себе взять, какая я тогда вам дочь?

Я попросил дядю дать мне кусок пергамента, на котором написал своей любимой: «Донна, я понял в разлуке этих дней, что ошибался и теперь буду Вас слушаться, а также я готов по-прежнему на всё, чтобы Вам служить. Но теперь моя жизнь в опасности и я умоляю Вас о помощи: Изабелла де Виллардуэн, принцесса Ахейская - Ваш друг, поэтому прошу Вас о письме, с которым я преклоню колено перед ней и перед благороднейшим господином Ахеи, Филиппом Савойским, который является первым из наилучших рыцарей мира, чтобы служить им своим мечом и своей жизнью.»

Посмотрел на свои башмаки, которые просили каши, их надо было бы залатать, после чего быстро закончил: «Как бы ни было трудно, тело моё пойдёт вперёд, хоть и без сердца. Сердце моё останется здесь, будет скитаться вокруг замка, в надежде когда-нибудь снова увидеть милое лицо. До самой смерти Ваш. Никита.»

Сказал дяде, чтобы он отдал это письмо Люнет, когда та придёт, и пусть она любым способом передаст его баронессе, в письме моё спасение.

– Благо я по-франкски не понимаю, – сказал дядя, – Не краснеть бы мне из-за твоих глупостей.

Дал мне хлеба и крынку оливкового масла, что намного практичней копчёных угрей, с ней я мог месяц подъедаться, лишь бы хлеб находил. Сам он, мол, всё меньше и меньше ел. Пожал мне руку, поблёскивая глазами, поскольку не имел привычки меня обнимать.

– Дитя Ареса! Пылает храбростью, что светится в его глазах ярче всех драгоценных камней! Это Никита Хониат писал о голодранцах вроде тебя.

Арес – бог войны.

И выпроводил меня мелкими шажками к калитке. Я знал, что он стоит и в темноте смотрит мне вслед.

Ещё два дня и петля затянулась, я уже знал, что меня поймают. И всё не смел уйти далеко, выбраться из герцогства, как щенок, не знавший большой мир. На северо- западе была греческая Фессалия с государем-подростком, которого опекал наш герцог. На северо-востоке – псы-венецианцы, давно прибравшие к рукам остров Эвбею. На юге – Пелопоннес, Ахейское княжество, куда я и отправлюсь, если только получу письмо от баронессы. Но везде франки держали крепости и дороги. Идти через чужие баронства и сеньории могло оказаться ещё опасней, здесь хотя бы знаешь, от кого прятаться.

Днём я дремал на солнышке среди олив, в тихом месте, на делянке, которая была ещё не убрана. Там маслины своей тяжестью сгибают ветки к земле и не видно ничего за пять шагов. Ночью по тропам Парнаса я уходил в низины и спал у костерка, как зарывшийся в опавшую листву зверь.

Однажды, поздним утром, я почуял – что-то происходит. Не слышны были голоса собирателей оливок, а доносился короткий лай и поскуливание. И всё. Я быстро забрался на высокое дерево. От увиденного у меня пересохло во рту. Ждал этого каждый день. Со стороны леса цепью, охватившей равнину от конца до конца, шли крестьяне, вместе с женщинами и ребятишками. На расстоянии друг от друга. Привели их, как на работу, – охотиться на человека. Собака наткнулась на траву, в которой я до этого прятался, и радостно залаяла – нашла, нашла. Крупный белый пёс с бурым пятном на плече- Лио. И Лионесса с ним рядом, искали меня, радовались, учуяв мой запах.

Я побежал наискосок, к ручью, который протекал через оливковую рощу. Нельзя было бежать прямо, вперёд. На реке ждут. Встретят меня люди барона, прижмут с обеих сторон конными парами и всё. Эх, дядя, не послушал тебя!

Бежал наискосок, петлял между олив, растирал в порошок зёрнышко перца давно заготовленными плоскими камушками и сыпал в свои следы. Потом опять. И выругал себя – речь шла о моей шее, а я невольно жадничал, жалко было тратить драгоценные зёрнышки, привезённые с другого края земли.

Я залёг под корнями оливы, размытыми весенним половодьем. Люди приближались, не прятались, разговаривали. Так и надо при облаве – поднять зверя и направить его туда, где его ждут.

Нет, здесь не то место.

Вскочил и снова побежал.

Добрался до самого низкого участка в русле ручья, зайцем забегал взад-вперёд. Я в ловушке, как пройдут мимо меня и не заметят?

В растерянности, я пытался спрятаться то в одно место, то вскакивал и бежал к другому. Наконец дошёл до излучины ручья. Весной вода здесь бьёт со всей силой и вырыла что-то вроде корыта. Теперь оно было сухим, дно устилал песок с галькой и сухими щепками, и над ним нависал кусок берега. Я лёг в это углубление, как в могилу, меч вдоль тела, и одной рукой натрусил сверху песка, который лёг на меня покрывалом. Руку я тоже зарыл, но прежде прикрыл лицо веткой с сухими листиками. И стал ждать.

– Ле Ру пусть не жадничает, на бутыль даст, – слышал я голос Фану, он звучал наверху, над высокой, почти отвесной стенкой низины.

Ле Ру, Рыжий – это было прозвище барона де Клари.