Купец

— Этот контракт не наказывает вас ни за что. Он только предупреждает. Если в печи упадёт температура, а вы не заметите, — вы почувствуете лёгкое покалывание в пальцах. Если нарушите пропорции шихты — у вас на секунду и очень легко зазвенит в ушах. Это не боль. Не наказание. Это просто сигнал, как звонок часов, который напоминает, что пора проверить печь. И как только вы исправите ошибку — сигнал исчезнет.

Я обвёл взглядом лица — всё ещё напряжённые, но уже менее враждебные. Кто-то нахмурился, кто-то переглянулся.

— Но это ещё не всё. В том же контракте есть пункт о премиях. Если брака станет меньше, если печи будут работать ровнее, если вы будете тратить меньше сырья на единицу продукции, — вы будете получать больше. Не я один — все. От старшего мастера до последнего подмастерья.

Я опустил лист и добавил — тихо, но отчётливо:

— Я не заставляю вас подписывать этот контракт. Вы можете отказаться. Но если мануфактура будет убыточной, мне придётся её закрыть или продать. А я не хочу этого. Я хочу, чтобы мы работали вместе, чтобы у вас были ваши рабочие места и возможность кормить свои семьи. От себя могу обещать одно — я не стану ущемлять ваших прав, не заставлю вас работать сверхурочно и сделаю всё, чтобы вы жили лучше, чем прежде.

Снова тишина. Но теперь она была иной — не враждебной, а задумчивой. Рабочие переглядывались, шептались, и в их глазах я читал сомнение, смешанное с надеждой.

И тогда вперёд вышел старший мастер.

Это был пожилой стеклодув с обожжёнными руками, которые, казалось, состояли из одних шрамов. Лицо его, покрытое сетью морщин и копоти, выражало спокойное, уверенное достоинство человека, который привык отвечать не только за себя, но и за других. Он подошёл ко мне — медленно, неспешно — и посмотрел прямо в глаза.

— Меня зовут Отто, — произнёс он хриплым голосом, сорванным годами работы у печи. — Я здесь тридцать два года. Ещё при старом хозяине начинал, до Демидовых. И я слышал много обещаний, господин Канцлер. Простите, но все они были пустыми.

— Я понимаю, — ответил я, выдерживая его взгляд. — Отто, — начал я и замолчал, подбирая слова. В горле вдруг пересохло. — Я не могу обещать вам золотые горы. Не могу обещать, что всё сразу станет хорошо. Но я могу обещать, что я не Демидов. Что я не буду воровать ваше жалованье, не буду штрафовать за то, в чём нет вашей вины, и не буду швырять вас на улицу, если заболеет ваш ребёнок.

Я обвёл глазами мастеров и добавил тише:

— Я не аристократ, который пришёл сюда командовать. Я счетовод. Я привык считать. И вот что я вам скажу: выгоднее всего — когда все живы, здоровы и работают на совесть. Выгоднее платить за качество, чем терять деньги на браке и штрафах от заказчиков. Я это посчитал. Цифры не врут.

Старший мастер молчал. Его лицо, изборождённое шрамами от ожогов, было непроницаемо. Но я заметил, как дрогнули уголки его губ — то ли усмешка, то ли что-то иное.

— Вы говорите как человек, — медленно произнёс он. — Не как хозяин. А как человек. Это странно слышать от господина, но я прожил достаточно, чтобы понимать: странное не всегда плохое.

Он обернулся к остальным, обвёл взглядом притихших рабочих — от седых стеклодувов до безусых подмастерьев, — и сказал громко, так, чтобы слышали все:

— Я подпишу. С премией или без — всё лучше, чем жить в страхе перед каждым днём.

— Премия будет, — твёрдо сказал я.— Я это гарантирую. Не на словах — в контракте. Каждый месяц, если брака меньше двадцатой доли от выработки, каждый, кто в этом участвовал, получит дополнительную плату. Не «по решению начальства», а по цифрам. Цифры не обманут.

Кто-то ахнул. Женщина с покрытыми ожогами руками вскинула голову, и в её глазах блеснула влага. Подмастерье, стоявший у дальней печи, тихо, но отчётливо произнёс: «Двадцатая доля... это ж почти невозможно». Но старший мастер, Отто, уже не слушал ропота. Он шагнул к столу, взял перо — грубыми, обожжёнными пальцами, — и поставил свою подпись под текстом контракта.

Перо скрипнуло.

А потом за ним пошли остальные.

Один за другим, они подходили к столу — кто-то решительно, кто-то робко, кто-то всё ещё с сомнением в глазах, — но подписывали. И каждый раз, когда перо касалось пергамента, я чувствовал, как внутри что-то крепнет. Не магия контрактов — пока ещё нет. Что-то другое. Доверие? Ответственность?

Когда последний рабочий поставил подпись, я взял пергамент в руки. Он был тёплым от дыхания десятков людей и чуть влажным в тех местах, где чернила ещё не до конца высохли.

Я закрыл глаза и вложил свою волю в этот лист. Не приказ. Не порабощение. Обещание. Я связывал правила цеха с ощущениями работников, но оставлял им свободу — нарушать или нет, — и магия контракта откликалась на это с готовностью, какой я никогда раньше не чувствовал.

По цеху прошла серебристая волна.

Она была тихой, почти незаметной — как дуновение ветра, или отблеск луны на поверхности зеркала. Рабочие на мгновение замерли, и по их лицам пробежала рябь удивления: каждый почувствовал лёгкое, едва уловимое покалывание в кончиках пальцев. И всё. Никакого давления. Никакого контроля. Только ощущение, что воздух вокруг вдруг стал чуть чище, а дышать стало немного легче.

Отто посмотрел на свои руки, сжал и разжал пальцы, потом поднял глаза на меня. Впервые за всё время в его взгляде не было ни настороженности, ни сомнения. Только спокойная, тихая благодарность.

Дорога домой заняла больше времени, чем я планировал, — столичные улицы были забиты экипажами, а на подъезде к торговому кварталу какую-то телегу развернуло поперёк проезда, и Грегору пришлось пробираться в объезд через переулки. Но когда мы наконец въехали в ворота особняка Шумахера, я почувствовал странное, почти забытое ощущение. Облегчение. И ещё — предвкушение.

Потому что там, за этими стенами, меня ждала Лиза.

Когда я вошёл в гостиную, она сидела на диване всё с той же тетрадью в тёмно-бордовом переплёте, но на этот раз рядом с ней лежала не чашка чая, а несколько пучков сушёных трав, à образцов каких-то круп и маленький мешочек, из которого пахло пряностями. Рядом сидела Герта и что-то втолковывала ей вполголоса — судя по жестам, речь шла о том, как отличить хороший шафран от поддельного, потому что Герта то и дело совала Лизе под нос то один пучок, то другой.

Увидев меня, Лиза отложила травы и встала. Подошла — без спешки, но и без обычной своей робости, — и остановилась в шаге от меня.

— Как всё прошло? — спросила она, и я услышал в её голосе ту самую ноту, которая появлялась всегда, когда она волновалась за меня, но старалась этого не показывать.

— Подписали, — я устало улыбнулся. — Все. Отто — старший мастер — подписал первым.

— Отто? Ты знаешь имена твоих рабочих?

— Теперь знаю. Их сорок три человека, и я запомнил каждого. Седой стеклодув с дочерью, которая работает шлифовальщицей. Три брата из одной семьи, все подмастерья. Женщина по имени Бригитта, у которой муж погиб в шахте, и она одна кормит троих детей. Я обещал им премию, если брака станет меньше. И знаешь... — я помолчал, — кажется, они поверили мне. По-настоящему.

— Я знала, — Лиза улыбнулась. — Я всегда знала, что ты справишься.

— А что у тебя? — я кивнул на травы, крупы и мешочек с пряностями. — Ты теперь ещё и травница?

— Почти! — Герта поднялась с дивана и отряхнула передник. — Я учу её разбираться в рынке. Сегодня утром мы были на Мучном торгу у восточных ворот. Лиза, расскажи ему, чему ты научилась.

Лиза взяла со стола один из пучков — сушёный базилик, — поднесла к лицу, вдохнула и уверенно произнесла:

— Этот базилик — из южных провинций. Торговка говорила, что он «отборный», но на самом деле он прошлогодний — видишь, листья по краям пожелтели? Это значит, что она либо хранила его неправильно, либо пытается сбыть залежалый товар. Хороший базилик — ярко-зелёный, и запах у него сладковатый, а не горький.

— И сколько должен стоить такой пучок? — спросил я с интересом.

— Три медяка, не больше. А она просила десять, — Лиза усмехнулась. — Герта заставила меня поторговаться. Я сбила до пяти.

— До четырёх, — поправила Герта. — Ты сбила до четырёх, я считала. Просто торговка в последний момент подсунула тебе другой пучок, похуже, и ты его вернула. Я решила не вмешиваться, чтобы ты сама заметила. И ты заметила!

— Это была проверка? — Лиза обернулась к ней с напускным возмущением, но глаза её смеялись.

— Жизнь — это сплошная проверка, девочка, — наставительно произнесла Герта. — Особенно для той, кто хочет стать женой аристократа и основательницы нового рода. Никто не будет давать тебе поблажек, так что привыкай.

Она кивнула мне и вышла из гостиной, оставив нас вдвоём.

Я сел на диван, чувствуя, как усталость наваливается свинцовой тяжестью — но приятно, как после хорошо сделанной работы. Лиза присела рядом и взяла меня за руку.

— Ты сегодня изменил что-то, — сказала она негромко. — Я вижу это по твоему лицу. Не просто контракт — что-то большее.

— Я дал им обещание, — ответил я, глядя в огонь камина. — Не приказ. Не угрозу. Обещание. И магия контракта... она откликнулась. Так, как никогда раньше. Как будто я впервые использовал её по-настоящему.

— Потому что обещание — это и есть контракт, — тихо произнесла Лиза.

Я повернулся к ней и посмотрел в её прекрасные глаза. В них не было страха. Там была лишь гордость. И что-то ещё, более глубокое и тёплое.

— Ты права, — сказал я.

Вечером того же дня мы сидели в кабинете Шумахера втроём — я, Хаген и сам хозяин дома. За окнами уже сгустилась темнота, и только магический светильник на столе разливал ровное, чуть голубоватое сияние. Пахло трубкой, портвейном и — теперь уже привычно — старой бумагой.

Шумахер, зажав трубку в зубах, раскрыл новый гроссбух — тот самый, который он завёл специально для учёта дел, связанных со стекольной мануфактурой. На первой странице уже красовалось несколько записей, сделанных его убористым купеческим почерком, и теперь он выводил новую строку. Перо чуть скрипело, и этот звук в тишине кабинета казался почти торжественным.

— «Контракт эффективности активирован», — прочитал он вслух написанное, — «Ждём результатов». — Он отложил перо, затянулся трубкой и выпустил клуб дыма, который медленно поплыл к потолку. — Ну что ж, начало положено. Если честно, Эмиль, я до сих пор не до конца верю, что это сработало.

— Пока не сработало, — поправил я. — Мы увидим результат через две недели, когда придёт инспектор из Гильдии. И через месяц — когда Шумахер сведёт баланс и мы увидим, уменьшился ли брак.

— Брак уменьшится, — уверенно произнёс Хаген, отпивая из бокала портвейн. — Я видел лица твоих рабочих, когда они подписывали бумаги. Это не страх, Эмиль. Это надежда. А надежда творит чудеса, мой мальчик.

Он сделал ещё глоток и добавил — уже тише, с той особой интонацией, которая означала, что сейчас прозвучит что-то очень важное:

— Но теперь ты под колпаком. Как только контракт начнёт работать и слухи о нём разойдутся по городу — а они разойдутся, можешь не сомневаться, — конкуренты об этом узнают. Твои стекольщики будут давать лучшее стекло в столице. И те, кто сейчас сидит на рынке, воспримут это как объявление войны.

Шумахер молча кивнул, соглашаясь. Трубка в его зубах чуть дёрнулась.

— Уважаемый Хаген прав, — сказал он, вынимая мундштук изо рта. — У тебя есть преимущество, которого нет ни у кого. Магия контрактов, вплетённая в производство. Это как если бы кузнец получил молот, который сам бьёт ровно и не устаёт. Конкуренты будут в ярости. И страх, который они испытывают перед тобой... он может перерасти во что-то более активное. Саботаж, подкуп, магическая диверсия. Ты должен быть готов ко всему.

— Я готов, — ответил я, и сам удивился тому, насколько спокойно прозвучал мой голос. — У меня есть союзники. И есть вы.

Хаген поднял бокал и посмотрел на меня поверх очков.

— Хороший юрист не тот, кто выигрывает дела, Эмиль. Хороший юрист тот, кто так составляет контракты, что иски не возникают вовсе. Ты составил хороший контракт. Осталось только проследить, чтобы жизнь не внесла в него свои поправки.

Глава 6: Отчёт и перспективы

Столица встретила десятое утро нашего предприятия мерзкой, пробирающей до костей моросью. Я сидел в своей комнате, когда в дверь постучали — не привычно-размеренно, как стучал Грегор, а дробно и нетерпеливо, словно курьеру не терпелось поскорее вручить пакет и получить чаевые.

Так и оказалось. Пакет был плотный, перевязанный бечёвкой, с сургучной печатью управляющего стекольной мануфактурой — господина Беккера, дотошного службиста, которого Шумахер отрекомендовал лично. Внутри лежал первый подробный отчёт за десять дней действия контракта.

Я пробежал его глазами прямо у двери. Сел в кресло и перечитал ещё раз, вглядываясь в каждую цифру. Затем — в третий. После этого понял, что завтракать буду не один.

Через полчаса мы сидели в кабинете Шумахера. Хозяин восседал в массивном кресле, попыхивая своей неизменной трубкой и щурясь на разложенные листы. Хаген устроился у окна с чашкой крепкого чая — по утрам он предпочитал чай, оставляя портвейн для вечерних размышлений. Я стоял у камина с отчётом в руках, чувствуя, как в груди разливается давно забытое тепло удовлетворения от хорошо сделанной работы.

— Итак, господа, — начал я, раскладывая листы веером, как карты. — Давайте пройдёмся по цифрам. Они того стоят.

Шумахер выжидающе подался вперёд.

— Первое: производственный брак. До контракта он держался на стабильных двенадцати процентах. Все считали это нормой. Теперь, — я выдержал паузу, — семь процентов. Упал почти вдвое.

Шумахер присвистнул, вынув трубку изо рта.

— Семь? Это уровень ювелирных мастерских, Эмиль. Ни одна крупная мануфактура в Империи не даёт меньше десяти.

— Это ещё не всё. Общая производительность выросла на двадцать один процент. Рабочие тратят меньше времени на исправление ошибок — контракт предупреждает их до того, как ошибка становится фатальной. Стеклодув чувствует падение температуры сразу, а не когда стекло уже помутнело. Лёгкое покалывание в пальцах — и он знает: пора проверять печь.

Хаген отставил чашку. В его выцветших, но всё ещё цепких глазах мелькнуло что-то похожее на профессиональную гордость — гордость юриста, увидевшего, как правильно составленный документ меняет реальность.

— Третье: мелкие травмы. Порезы, ожоги, ушибы — то, что стеклодувы считали неизбежным злом профессии. Снизились на шестьдесят процентов. Контракт предупреждает об опасности за мгновение до неё. Человек отдёргивает руку, услышав звон в ушах — тот самый сигнал из седьмого подпункта.

— То есть за десять дней ни один рабочий не получил серьёзной травмы? — переспросил Шумахер.

— Ни один.

— Но это же невозможно!

— Возможно, — я позволил себе лёгкую улыбку. — Потому что четвёртое: расход поташа и песка стал экономичнее на пятнадцать процентов. Перерасход из-за ошибок в пропорциях почти исчез. Контракт напоминает о них до нарушения. Люди просто перестали ошибаться.

В кабинете повисла тишина. Только дрова потрескивали в камине да тикали напольные часы в углу.

— Ну-с, — Шумахер потянулся за гроссбухом и раскрыл его на чистой странице. — Давайте посчитаем, что это значит в деньгах.

Он склонился над бумагой, быстро записывая, шевеля губами и сверяясь с моими листами. Через несколько минут поднял глаза. В них горел знакомый азартный огонёк.

— При таком снижении брака и такой экономии мы можем позволить себе снизить отпускную цену на стандартное стекло на пять процентов. Целых пять процентов, Эмиль! При том что рынок держит старый уровень, сложившийся ещё при Демидовых. Мы будем продавать стекло лучшего качества — с браком всего в семь процентов, — по цене ниже конкурентов. Понимаешь, что это значит?

— Мы выдавим их, — ответил я.

— Именно. Но можем этого и не делать. Если оставим цену прежней, чистый доход вырастет на двенадцать-пятнадцать процентов. Взносы за контракт — регистрация, пошлины, ваша с Хагеном работа — окупятся через месяц-полтора. И вот что важно, — он подчеркнул жирную строку. — Уже в конце этого месяца ты можешь выдать рабочим первую премию за качество. Если выдашь, они будут твоими с потрохами. Это укрепит доверие и к тебе, и к контракту.

— Верно, я же обещал премию... Отто подписал первым, он поверил мне — я не нарушу своего слова. Спасибо!

— И не надо нарушать. Но есть и другая сторона. — Он постучал трубкой по моим листам. — Такие цифры привлекут внимание. Конкуренты увидят, что мануфактура Канцлера, ещё недавно бывшая пусть и не банкротом, но и не лидером, вдруг выдаёт высшее качество по старой, а то и более низкой цене. Они начнут задавать вопросы: друг другу, в гильдиях, в Арбитраже. Будут искать причину. И найдут её — контракт. А дальше...

— Дальше начнётся атака, — закончил Хаген резко, как удар судейского молотка.

Он снял очки и принялся протирать их краем пледа — нервный жест, появлявшийся всякий раз, когда старик был особенно взволнован или озабочен.

— С коммерческой точки зрения Гюнтер прав. С юридической же... — он водрузил очки обратно и посмотрел на меня тяжёлым взглядом. — Эти цифры слишком хороши. Ни один обычный процесс не даёт таких результатов без магии. Конкуренты скажут — и скажут, будь уверен, — что это ментальное воздействие. Что воля рабочих подавлена, раз они вдруг стали работать настолько лучше. С этой позиции они пойдут в суд.

— Но контракт зарегистрирован, Трудовой Надзор...

— Трудовой Надзор — бюрократическая машина, — перебил Хаген с горькой усмешкой. — Да, прецедент Краснодеревщиков даёт нам защиту. Да, к формулировкам не придраться. Но есть разница между правотой юридической и правотой фактической. Если конкуренты подадут коллективный иск, подключат прессу, наймут хороших юристов — а они наймут, — ты окажешься в обороне. А в Имперском Арбитраже обороняться всегда труднее.

Он помолчал, и я увидел, как его пальцы, всё ещё чуть подрагивающие после долгих месяцев в ночлежке, сжались в кулак.

— Поэтому я рекомендую начать готовить защитное досье прямо сейчас. Собрать свидетельства рабочих — каждого, кто подписал контракт, — заверить у нотариуса. Задокументировать, что они чувствуют, как контракт помогает, и главное — что их воля не подавлена. Зафиксировать состояние здоровья до начала действия контракта и сейчас. Если у кого-то улучшилось — а у кого-то наверняка улучшилось, потому что меньше ожогов значит меньше стресса, — это станет нашим козырем. Когда придёт проверка, а она придёт, ты должен доказать: твой контракт — система безопасности, а не порабощение. Я ещё подумаю, как враги могут навредить, и принесу полный список необходимого.

Я молча кивал, запоминая каждый пункт.

— Теперь ты, Эмиль. — Хаген посмотрел на меня с особым выражением, означавшим, что лекция окончена и настало время студенту показать, чему он научился. — Что видишь ты? Не как купец и юрист, а как маг.

Я отошёл от камина и остановился у стола, глядя на разложенные листы. Цифры, графики, сухие выкладки — для меня они складывались в нечто большее.

— Я вижу инструмент. Очень хороший инструмент управления. Тонкий, точный, и он работает. И это касается не только стекла.

Я взял лист с процентами снижения брака и поднял его перед собой.

— Если это сработало здесь, почему не сработает на текстильной мануфактуре, где ткачихи теряют зрение, не замечая напряжения глаз? На кожевенном производстве, где мастера травятся дубильными растворами, вовремя не чувствуя запаха? В сельском хозяйстве, где крестьяне теряют урожай, не зная точного момента для внесения удобрений? На транспорте, где обозы сходят с маршрута из-за уставших до галлюцинаций возниц?

Я положил лист и обвёл взглядом собеседников.

— Это не просто способ повысить прибыль. Это новая технология. Способ управлять процессами, который раньше был доступен только архимагам с полным ментальным подавлением подчинённых. А теперь — любому, кто заключит контракт со мной. И я вижу в этом кое-что ещё, кроме бизнеса.

— Что именно? — уточнил Шумахер, замерев с трубкой на полпути ко рту.

— Одну из трёх заслуг перед Империей. Устав требует трёх весомых заслуг для основания нового рода. Победа над Демидовыми — это, безусловно, заслуга, но Канцелярия считает её скорее своей операцией. А вот это... Если я предложу Империи технологию, повышающую эффективность производств повсеместно, разве это не заслуга перед государством?

В голове вдруг раздался саркастичный голос Кси:

— Ты изобрёл кнут, который не бьёт, а щекочет. И думаешь, Император оценит? Ему нужны завоеватели, генералы, разрушители врагов! А ты предлагаешь эффективных рабочих. Это удел купцов, а не аристократов, парень!

Я мысленно отмахнулся.

— Кси считает, что Императору это не нужно, — сказал я вслух.

— Твой фамильяр, — Хаген понимающе кивнул, — при всей его древности, мыслит категориями архимагов тысячелетней давности. Тогда война была главным мерилом. Но Империя меняется, Эмиль. Медленно, но меняется. Экономика, производство, торговля правят бал сейчас, а не боевые жезлы. Если докажешь, что твоя магия усилит экономику целой страны, Император тебя выслушает. У него тоже есть казна, которую нужно пополнять.

Мы замолчали. Дождь барабанил по подоконнику, отбивая неровный ритм.

И тут я осознал, что произошло за этим столом.

Шумахер посмотрел на цифры и увидел прибыль. Увидел, как обойти конкурентов, укрепить позиции, выжать максимум. Купеческий взгляд.

Хаген посмотрел на те же цифры и увидел риск. Судебные иски, проверки, нападки конкурентов, политические интриги. Юридический взгляд.

А я увидел возможность. Изменить систему, создать технологию, работающую не на один род, а на всю Империю. И получить за это право основать новый род — наш с Лизой род.

Три взгляда. И ни один не был лишним.

— Нужно записать, — произнёс я наконец. — Превратить разрозненные мысли в стратегию. У нас есть факты — отчёт. Есть анализ. Осталось собрать это в единый план.

— Займёшься вечером? — Хаген кивнул мне. — Ты у нас мастер записывать.

— Займусь. Но сначала — давайте ещё раз пройдёмся по отчёту. Мне нужно убедиться, что я ничего не упустил.

Вечер наступил быстрее, чем я ожидал. День пролетел в обсуждениях, расчётах и спорах — Шумахер с Хагеном, как обычно, нашли несколько пунктов, по которым их мнения разошлись категорически, и мне пришлось выступить арбитром. Когда за окнами сгустились сумерки, а в камине догорели дрова, я, усталый, но довольный, поднялся в гостиную.

Лиза сидела на диване с нашей тетрадью в тёмно-бордовом переплёте. Рядом стояла чашка остывшего чая, на коленях лежал раскрытый блокнот для заметок, которые она делала после разговоров с Гертой и её знакомыми.

— Выглядишь измученным, но довольным, — она отложила блокнот. — Как прошла встреча?

Я сел рядом, чувствуя, как напряжение дня отпускает плечи.

— У нас есть результаты. Первые настоящие результаты, милая! — Я протянул ей копию отчёта.

Она пробежала лист глазами, и я видел, как меняется её лицо: от сосредоточенности к удивлению, от удивления — к недоверию, а затем к радости.

— Брак снизился почти вдвое? На шестьдесят процентов меньше травм? Эмиль, это же чудо!

— Это не чудо. Это магия контрактов. Но теперь это достижение нужно защитить и понять, что делать дальше. Шумахер видит прибыль, Хаген — угрозу исков, а я — возможность превратить это в заслугу перед Империей.

Она слушала, машинально теребя край страницы.

— Много информации, — произнесла она задумчиво. — Её нужно привести в порядок. Давай запишем.

Лиза взяла перо и раскрыла тетрадь на странице с заголовком «План основания рода». Под предыдущими пунктами появилась свежая страница, и она начала писать своим аккуратным, почти каллиграфическим почерком:

«Пункт 3: Защита контракта (Хаген). Собрать свидетельства рабочих. Заверить у нотариуса. Зафиксировать состояние здоровья до и после. Подготовить юридическое досье для отражения возможных судебных исков конкурентов.

Пункт 4: Расширение производства (Шумахер). Решить вопрос с ценообразованием: снижать цену на стандартное стекло или оставлять прежней. Выдать первую премию рабочим. Рассмотреть возможность применения контракта на текстильной и кожевенной мануфактурах.

Пункт 5: Заслуга перед Империей (Эмиль). Найти способ превратить технологию магической индикации в весомый вклад в экономику Империи. Проработать варианты: доклад в Академии, демонстрация перед чиновниками Трудового Надзора, обращение в экономический департамент Имперского Совета.»

Она поставила точку и подула на чернила.

— Так понятнее.

— Спасибо, — я смотрел на неё с благодарностью. — Хаген бы тобой гордился.

Она покраснела, но тут же её лицо снова стало задумчивым.