Купец

Aki Latus

Купец

Глава 1: Дела домашние

Страницы тихо зашелестели.Я застыл с пером в пальцах, замершим над мокрым пятном, расползавшимся по ведомости. Прямо-таки очень тихая работа счетовода, всё как я мечтал... Раньше мне было под силу заполнять хоть девяносто восемь форм с закрытыми глазами и криками кузенов за стеклом. А что теперь? Обычная накладная на поставку рудного концентрата стала для меня войной, где я мечу не в победители.И вот уже который лист летит в корзину к своим неудачным копиям.— Ты так смотришь на неё, что мне кажется скоро она оживёт и отдаст тебе все свои деньги, лишь бы ты угомонился и оставил её в покое, — ворчливый голос в моей голове снова возник из ниоткуда.Кси решил не материализовываться, но даже так я почувствовал его незримое присутствие своим затылком. События в Тёмном лесу заставили наш контракт чуть расшириться. И, должен заметить, в очень неудобную для меня сторону, что я обнаружил не сразу. Теперь он видел и чувствовал больше, чем мне хотелось бы. Особенно в минуты моей уязвимости.На его подкол я лишь цыкнул, а после тихо добавил, вновь сосредотачиваясь на ведомости.— У тебя занятий больше нет что ли?Пока я вытаскивал чистый бланк мне пришла идея отправить Кси к Хагену. Но только я об этом подумал, как моя идея уже могла смело отправляться в корзину к остальным неудавшимся бумагам.— Этот сухарь заснул прямо в кресле, разбросав ведомости по полу...Последнюю букву он протянул с особенным наслаждением. И ведь явно улыбается…— Страница триста сорок помялась, м-м, какой же он будет злой, как он будет рвать на себе волосы, когда откроет свои глаза... Вот забава!Такой довольный, что аж слов нет. Да и спорить смысла с ним тоже нет. Он словно бы питается раздражением. Может в этом, действительно, что-то есть? Впрочем, не важно. Лучше сосредоточиться на том, чтобы вывести цифры идеально. Четыреста двадцать золотых от мануфактуры Шумахера, тысяча триста пятнадцать — от Воронцовых. Расход на кристаллы для тренировочного поля всего-то двести пятьдесят... Дьявол, Рихтер снова взял усиленные, хотя и обычные горят не хуже, а стоят в три раза меньше, но даже при таком раскладе чистая прибыль рода была весьма внушительной.Впервые за двадцать лет род Канцлеров вышел в твёрдый такой плюс и не висел над пропастью долгов. А я не прикидывал с дрожью в руках как долго ещё протянут рудники, не косился в ожидании судебных исков на почтовых соколов. И, что очень грело душу, именно я был к этому причастен. Хотя, казалось бы, совсем недавно ещё не мог добиться даже достойного к себе отношения. Но ни огонька, ни даже искры гордости сейчас не возникало. Неизвестная тяжесть уже который день лежала на моих плечах и упорно не желала с них слазить.Я откинулся на спинку стула, потёр переносицу двумя пальцами. Тёмные круги под глазами, как утверждало мутное отражение в чернильнице, никуда не делись, даже наоборот — стали чуть глубже, чуть заметнее, будто кто-то взял и аккуратно пририсовал их углём, пока я спал. Хотя спал я в последнее время отвратительно, так что, может быть, организм просто сдался и решил официально закрепить за мной статус заморыша.Осознание медленно приходило: я ведь лишь выживал. Все мои трюки, победы были лишь для выживания. Как муравейник. Только тронешь его, разворошишь, а мелкие создания тут же понесутся тебе навстречу, чтобы защитить свой дом и выжить любой ценой. Так и я... Всё несусь.Зато теперь у меня была цель. Самая главная. МОЯ ЦЕЛЬ! Никем не навязанная. И сейчас она сидела внизу, в гостиной, читала брошюру о зимних розах.Лиза...Я закрыл глаза и воспоминания полились рекой.Возвращение из Торнвальда. Её распухшие губы, такие же воспалённые глаза. Как она тянула меня к себе... Не хотела, чтобы я снова исчез или, что ещё хуже, растворился, ушёл на грань, откуда меня не спасёт даже Кси.Резко река памяти забрала меня из этого воспоминания и выбросила к другому. Ночь со свечой на подоконнике, скрип пола под её босыми ногами. А потом тихий, ломающийся голос сказал:

— Я думала, ты больше не придешь, Эмиль...Но я приехал. Вернулся.И теперь вопрос: "А что с этим делать дальше" стоял как никогда остро.Потому что для простолюдинки быть рядом с аристократом равно скандалу, сжирающему репутацию и её, и рода быстрее, чем проклятие седьмого круга. Так я теперь ещё и не просто аристократ. Актив Тайной канцелярии, внештатный сотрудник, маг контрактов с фамильяром-демоном, герой рода, владелец трёх мануфактур и весьма солидного состояния! Все мои звания и должности крутились в голове. Все мои действия рассматривались не то, что детально, буквально под лупой! А узнав о моих серьезных намерениях по отношению к ней...Её же просто затопчут, уничтожат, выпотрошат, чтобы не очернить род...— И снова твои мысли улетели в розовые дали с твой ненаглядной, — Кси больше не улыбался, говорил без эмоций, как работники лаборатории, делающий одну и ту же работу каждый день, — биение твоего сердца на пятнадцать ударов в минуту увеличивается каждый раз, когда ты думаешь о ней. Это явно не просто так— Я знаю— Так чего ты сидишь? Так и будешь сидеть и смотреть на неё избитым щенком, делая вид, что всё нормально? Она ведь не глупая. А вот ты устроил здесь обитель тяжким дум и прокрастинации под куполом отрицания.Я молчу. Что мне тут сказать? Он ведь прав... Во всё прав!

ХВАТИТ.Ноги подняли меня из-за стола, тут же я поправил сюртук и вышел в коридор. Я должен был сделать это ещё месяц назад, но так и не сделал. Хватит уже откладывать. Мой шаг внезапно стал тверже, а Кси, наконец, замолчал, удовлетворённо хмыкнув, что уже можно было считать победой.

Комнаты, отведённые Адриану фон Хагену, располагались в восточном крыле — подальше от шумного полигона и поближе к библиотеке, которую бывший судья осваивал с энтузиазмом человека, дорвавшегося до воды после десяти лет в пустыне. Когда я толкнул массивную дубовую дверь и вошёл, меня встретил знакомый запах пыли, старой бумаги и яблочного пирога.

Последний был новшеством.

Хаген как-то обмолвился, что местная кухарка печёт их «почти как покойная жена», и с тех пор яблочный пирог в этом крыле подавали к чаю через день — то ли из милосердия, то ли из страха перед стариком, который умел так смотреть на человека, что тот сам себе подписывал обвинительный приговор.

Сам Адриан обнаружился в кресле у камина — ноги укутаны пледом, на коленях раскрытый том Имперского Устава, а на столике рядом — тарелка с недоеденным куском пирога и чашка давно остывшего чая. Он действительно, как и предсказывал Кси, задремал, но проснулся сразу же, едва скрипнула половица под моей ногой — старые инстинкты не ржавеют.

— Эмиль, — он снял очки, протёр их краем пледа и водрузил обратно на нос. Движения стали куда увереннее, чем в нашу первую встречу в той вонючей ночлежке, тремор почти исчез, а на щеках даже появился слабый румянец. — Проходи, мой мальчик, не стой на пороге, ты же не гонец с дурными вестями...? Или всё же гонец?

— Скорее проситель, — я прикрыл дверь и опустился в кресло напротив. — Адриан, мне нужна консультация. Не по магии контрактов и не по налоговым послаблениям. По Имперскому Уставу о Сословиях и Браке.

Фон Хаген замер ровно на секунду — а потом по его лицу расползлась такая широкая, такая до неприличия понимающая улыбка, что мне захотелось провалиться сквозь пол, просочиться сквозь фундамент и закопаться где-нибудь в саду у Германа среди его драгоценных роз.

— Ага-а-а, — произнёс он мягко, почти ласково. — Значит, всё-таки решился.

— Ты знал?

— Мой мальчик, я был судьёй сорок лет. Я читаю людей быстрее, чем ты читаешь свои ведомости. Вопрос только в том, насколько далеко ты готов зайти и насколько хорошо ты понимаешь расстановку фигур на этой конкретной доске.

Он отложил Устав, потянулся к полке за другим томом — потрёпанным, в тёмно-бордовом переплёте с золотым тиснением, — и бережно раскрыл его на заложенной атласной лентой странице.

— Итак. Статья семнадцатая Имперского Устава о Сословиях и Браке, — Хаген откашлялся и начал читать вслух, явно наслаждаясь процессом, впрочем, я допускал, что это защитная реакция его сознания, старый судья почти никогда не улыбался без сарказма. — «Браки, заключаемые меж лицами благородного сословия, внесёнными в Имперский реестр дворянских родов, и лицами податного сословия, происхождения неблагородного, признаются недействительными с момента заключения, за исключением случаев, особо предусмотренных статьёй восемнадцатой сего устава». Слышишь эту формулировку, а? «Признаются недействительными». Не «запрещены». Не «наказуемы». Просто — недействительны, как если бы ты вовсе не женился, а так, сходил на пикник с невеждой. Улавливаешь разницу?

Я кивнул, чувствуя, как где-то под рёбрами начинает формироваться холодный, колючий комок.

— Статья восемнадцатая, — продолжил Хаген, перевернув страницу. — «Исключения из запрета, установленного Статьёй семнадцатой, допускаются в нижеследующих случаях: Первое — добровольное разжалование благородного лица, сопряжённое с отказом от титула, всех привилегий состояния дворянского и исключением из Имперского реестра; либо Второе — основание благородным лицом нового дворянского рода, с предоставлением сему новому роду прав состояния, равных прочим, и последующее возведение супруга либо супруги в дворянское достоинство через включение оного лица в новый род в качестве сооснователя». И всё, мой мальчик. Третьего, как любили говаривать наши предки, не дано.

В комнате повисла тишина. Часы на каминной полке отсчитывали секунды с методичностью опытного палача на рассвете, и я вдруг понял, что Хаген смотрит на меня не с сочувствием — с профессиональным интересом, как смотрит хирург на сложный, почти безнадёжный случай, который тем не менее бросает вызов его мастерству.

— Разжалование отпадает, — сказал я вслух, и от звука собственного голоса стало немного легче — будто констатировал очевидное и тем самым лишил его силы. — Если я теряю титул и привилегии, род Канцлеров остаётся без меня. И как активу тайной канцелярии, фон Бок немедленно найдёт способ напомнить, что контракт есть контракт и заберёт меня к себе. К тому же, Лиза в таком случае всё равно останется простолюдинкой, только теперь ещё и привязанной к нищему безродному мужу. Это путь в никуда.

— Браво, — Хаген чуть склонил голову, — ты мыслишь как юрист, а не как влюблённый дурак, это уже половина успеха. Остаётся второй вариант.

— Основание нового рода.

— Именно!

Я встал и прошёлся по комнате, обогнув стопку судебных протоколов, высившуюся у стены, собранную словно башня из пыльных кирпичей. Новый род. Это звучало почти как насмешка — я, человек, который всего пару месяцев назад не мог выбить у собственного кузена за стеклом даже на уровне «здороваться не плюя на пол», теперь должен создать отдельную династию, с собственным гербом, реестром и правами.

— Условия? — спросил я, останавливаясь у окна.

За стеклом клубился серый, промозглый туман — осень вступила в права и теперь неспешно пережёвывала последние тёплые дни, как корова жвачку.

— Три условия, — Хаген загнул палец. — Первое: экономическая состоятельность. Ты должен внести в Имперскую казну залог, подтверждающий, что новый род не станет бременем для государства и не будет клянчить подачки. Сумма зависит от ранга — для баронского рода это примерно двадцать тысяч золотых, внесённых единовременно и подтверждённых гномьим банком. У тебя, насколько я понимаю, есть три мануфактуры, доля в рудниках и контракт с Воронцовыми. Двадцать тысяч ты соберёшь, если продашь что-то из активов и чуть ужмёшься в расходах на год-другой.

— Уже легче, — пробормотал я, хотя лёгкого было мало: двадцать тысяч — это почти вся ликвидность, которую я накопил за эти месяцы, и расставаться с ней вот так, одним махом, было... скажем так, непривычно для человека, который привык считать каждую серебрушку.

— Второе, — Хаген загнул следующий палец. — Рекомендация. Три действующих главы аристократических родов должны письменно подтвердить, что ты — лицо благонадёжное, честь аристократии порочить не намерен, а посему они, так уж и быть, согласны принять тебя в свой узкий круг избранных. Без этого — никак.

— Канцлеры дадут рекомендацию, — я пожал плечами. — Дядя подпишет не глядя, особенно после всего, что случилось.

— Канцлеры — одна, — Хаген покачал головой, и в его глазах мелькнула тень. — Тебе нужны две другие. Не связанные с твоим родом кровными узами или вассальными обязательствами. Независимые. А теперь подумай, Эмиль: кто из аристократов даст рекомендацию выскочке-счетоводу, который публично уничтожил род Демидовых? Даже если они Демидовых терпеть не могли — ты показал пример, что один человек с магией контрактов может обрушить целую династию, укоренённую в имперской экономике как сорняк в огороде. Они будут бояться тебя. А страх — плохой фундамент для дружбы.

Я смотрел в окно на серый туман и считал про себя до десяти, чтобы не выругаться вслух. На счёте «семь» Кси в голове понимающе хмыкнул и заметил:

— Старик дело говорит. Аристократы — стая шакалов, они чуют страх и чужую слабость, но ещё сильнее они ненавидят тех, кто ломает правила игры, которым они поклонялись веками. Ты для них — аномалия. Ходячее исключение из законов магии и социума. С какой стати им подписывать тебе рекомендацию?

— Есть ещё третье условие, — напомнил я вслух, оборачиваясь к Хагену.

— Да, — тот вздохнул, и я вдруг увидел, что ему неуютно — по-настоящему неуютно, как бывает с человеком, который вынужден сообщить плохую новость и знает, что она ударит по собеседнику. — Третье условие — это три заслуги перед Империей. Не просто заслуги, Эмиль. Признанные лично Императором. Или, как вариант, колоссальное пожертвование в казну, размером примерно с бюджет небольшого графства плюс одна весомая заслуга. Понимаешь, к чему я клоню?

— Понимаю, — медленно произнёс я, и комок под рёбрами стал ледяным.

— Заслуги перед Империей не раздают за разбор архивов и даже за разоблачение культа Хранителей Крови, — Хаген закрыл фолиант и погладил обложку старыми, но уже не дрожащими пальцами. — Фон Бок, конечно, может замолвить за тебя слово, но он — глава Тайной канцелярии, а не личный секретарь Императора. Его резолюция будет учтена, но не заменит официального признания. Тебе придётся совершить что-то действительно значимое. Что-то, что заставит Императора лично взглянуть на твои бумаги и сказать: «Да, этот человек стоит нового рода».

— Например, выиграть войну, — раздалось из угла комнаты, и в воздухе материализовался Кси — на этот раз в полный рост, во всём своём четырёхруком, четырехглазом, седовласом великолепии, заполнив собой добрую треть помещения и заставив Хагена вздрогнуть так, что чашка на столике опасно звякнула.

— Ты не мог бы предупреждать, когда собираешься вылезать⁇— проворчал старый судья, поправляя очки.

— Не мог бы, — отрезал Кси с той особой, ленивой надменностью, которая была его фирменным стилем. — Я древний магический контракт, обретший самосознание, а не комнатная собачка, чтобы стучать хвостом перед появлением. Итак, парень, ты хочешь жениться на своей горничной — точнее, на девушке, которая работает горничной, что в глазах света почти одно и то же, — так вот я говорю: забудь про залоги и рекомендации. Всё это — пыль на сапогах завоевателей, бумажки, которые придумали тыловые крысы вроде этого старика, чтобы оправдать собственное существование, не имея ни капли магии смерти в крови.

Хаген побагровел, но смолчал — кажется, из чистого профессионального любопытства.

— Настоящий способ получить признание, — продолжал Кси, сложив все четыре руки на мощной груди и сверкая глазами, в которых плясали отблески далёких, давно погасших звёзд, — это война. Я уже говорил тебе, но повторю для этого старого бумажного червя: один из моих создателей, Аларик Молчаливый, маг смерти, равных которому не рождалось уже тысячу лет, лично вёл легионы Империи против северных варваров, когда те вздумали перейти Обледенелый хребет. За одну кампанию — одну, ты слышишь⁇ — он получил титул, земли, право основать три новых рода от своего имени и плюс к тому — личную аудиенцию у тогдашнего Императора, где они пили вино из черепов поверженныхвождей. Война — это единственный контракт, который признают все, от последнего крестьянинадо первого советника. Контракт, подписанный кровью, и в нём нет пунктов, набранных мелким шрифтом.

— Браво, — Хаген медленно, раздельно захлопал в ладоши, и хлопки эти прозвучали как удары судейского молотка по столу. — Блестящая речь. Пафосная, архаичная, возомнившая себя полководцем и дурно влияющая на подрастающее поколение. Скажи мне, о великий демон контрактов, — ты хотя бы представляешь, сколько времени прошло с тех пор, как твой Аларик Молчаливый крушил варваров на Обледенелом хребте?

— Какая разница, если принцип не изменился? — Кси оскалился, демонстрируя зубы, которых во рту у него было чуть больше, чем положено человеческой анатомией.

— Такая, что с тех пор Империя трижды меняла военный устав, дважды переписывала реестр дворянских родов и единожды — полностью перекроила систему признания заслуг, — отчеканил Хаген, поднимаясь с кресла и оказываясь на две головы ниже фамильяра, но ни капли не теряя в достоинстве. — Сейчас, чтобы получить признание за военную кампанию, нужно пройти через Военный Департамент, согласовать действия с Имперским Штабом, получить резолюцию минимум трёх генералов — и только потом твоя заслуга попадёт на стол к Императору, где её будут рассматривать ещё полгода, если не год. Это не эпоха Аларика, когда можно было прискакать с мечом в одной руке и головой врага в другой, и тебе тут же выдавали графство. Сейчас всё решает бюрократия.

— Бюрократия! — Кси всплеснул всеми четырьмя руками, и в воздухе запахло озоном. — Вот куда вы загнали величие Империи! В бумажки, формуляры и согласования! Да твой Устав, старик, — это гнилая подпорка для прогнившей системы, которая рухнет при первом же хорошем ударе, а вы всё продолжаете перекладывать бумажки с места на место, думая, что это спасёт вас от хаоса!

— По крайней мере, мои бумажки не предлагают юноше с тремя мануфактурами идти воевать неизвестно с кем, чтобы потом предъявить голову неизвестно кому, — парировал Хаген, и голос его зазвенел сталью. — Я не против войны как концепции. Я против идиотизма, обёрнутого в красивую фразу.

Они стояли друг напротив друга — древний демон-контракт в теле четырёхрукого гиганта, и сухонький старик с Имперским Уставом под мышкой, — и воздух между ними потрескивал так, что волосы на затылке начинали шевелиться, будто живые.

— Хватит.

Я сказал это негромко, но оба замолчали и повернулись ко мне. Может, в голосе прорезалось что-то от Кси, а может, просто сработала та самая магия контрактов, которая, как я начинал подозревать, влияла не только на бумагу, но и на людей, но в комнате вдруг стало очень тихо. Часы на камине перестали тикать. Пламя в камине замерло на секунду, прежде чем продолжить плясать.

— Я услышал оба варианта, — я обвёл взглядом сначала Хагена, потом Кси, и мне показалось, что в четырёх глазах фамильяра промелькнуло что-то похожее на уважение. — Залог и патенты — это медленный путь. Война — быстрый. Я не выбираю ни один из них прямо сейчас. Я собираюсь обдумать всё это, взвесить и составить план. Но для начала, Адриан, ответь мне на один вопрос.

— Спрашивай, мой мальчик. — Хаген вернулся в кресло и снова стал похож на старого доброго наставника, только в глазах ещё догорали отблески недавней перепалки.

— Был ли в истории Империи хотя бы один прецедент, когда аристократ успешно основал новый род ради брака с простолюдинкой?

Хаген замолчал. Снял очки. Протёр их особенно тщательно, будто от чистоты линз зависело то, что он собирался сказать.

— Был, — тихо произнёс он. — Сто лет назад. Барон Шталь. Женился на дочери кузнеца из какого-то захудалого городишки на восточной границе. Основал новый род — формально всё чисто, все три условия выполнил почти без помарок, даже заручился рекомендациями трёх баронов с соседних земель, которые были должны ему денег.

— И что случилось?

— Его бойкотировали. Не сразу, не в открытую — аристократы никогда не действуют в лоб, если можно удавить шёлковым шнурком за закрытыми дверями. Сначала перестали приглашать на приёмы. Потом — исключили из торговых гильдий. Поставщики разорвали контракты, ссылаясь на «непредвиденные обстоятельства». Его дети — а у него их было трое — не смогли найти партии, ни одной, хотя приданое предлагалось вполне приличное. Род угас во втором поколении — дочери ушли в монастырь, сын спился и погиб на дуэли с каким-то заезжим наёмником. Поместье отошло кредиторам, а герб Шталей вычеркнули из реестра как «несостоятельный».

Я молчал. Комок под рёбрами стал свинцовым, он больше не давил — он тянул вниз, к земле, как будто кто-то привязал к сердцу чугунную гирю и с интересом наблюдал, сколько я продержусь.

— Тебя будут душить, — резюмировал Хаген, глядя мне прямо в глаза, и в его голосе не было ни осуждения, ни сочувствия — только усталая правда. — Не потому, что ты плох. Не потому, что нарушаешь закон. А потому, что ты посмел. Ты — выскочка, счетовод, человек, который раздавил Демидовых их же методами, и теперь каждый аристократ в Империи знает твоё имя. Они боятся тебя, Эмиль, и ровно поэтому, когда ты объявишь о намерении основать новый род... они вспомнят барона Шталя. И сделают всё, чтобы повторить тот сценарий.

— Кроме одного, — произнёс я, и сам удивился тому, насколько спокойно прозвучал мой голос. — У барона Шталя не было Тайной канцелярии за спиной.

Хаген моргнул. А потом медленно, очень медленно кивнул:

— Это аргумент. Но даже фон Бок не всесилен мой мальчик. Его влияние заканчивается там, где начинается личная воля Императора.

— Значит, осталось только дойти до Императора.

Кси за моей спиной издал звук, похожий на смех, — низкий, рокочущий, как далёкий гром, в котором слышалось что-то доисторическое, почти звериное:

— Вот теперь я узнаю своего контрактора. Давно пора было перестать рефлексировать и начать действовать!

Поздним вечером, когда поместье затихло и даже вездесущий Рихтер перестал гонять стражу по полигону, я поднялся в свои покои и обнаружил Лизу.

Она сидела в кресле у окна, поджав ноги и укутавшись в старый плед, который я помнил ещё с детства, — его вязала матушка, когда отец был жив и наш род ещё не висел на волоске над пропастью. На столике рядом дымились две чашки чая и тарелка с ванильными булочками — Лиза осваивала кухню с упорством, достойным боевого мага, и, надо сказать, результаты уже превосходили всё, на что была способна местная кухарка.

— Ты долго, — сказала она, не оборачиваясь, и в голосе её не было упрёка — просто констатация факта, мягкая, как тот самый плед на её плечах. — Я уже думал послать за тобой Германа, но вспомнила, что он вряд ли оторвётся от своих роз.

— Прости. Разговор с Хагеном затянулся. А потом этот... — я замялся, подбирая слово, — ...демон решил, что без его мнения невозможно обойтись.

— Кси? — Лиза наконец повернулась, и свет свечи мягко очертил её лицо — глаза цвета весеннего неба, пухлые губы, слегка растрёпанные светлые локоны, которые она всегда заправляла за ухо, когда волновалась. — Он опять предлагал тебе идти воевать?

— Ты знаешь о наших разговорах?

— Я знаю тебя, — она пожала плечами, и в этом жесте было столько простого, спокойного понимания, что я почувствовал, как комок под рёбрами начинает понемногу рассасываться. — Ты в последнее время всегда возвращаешься от Хагена с таким лицом, будто тебе только что огласил приговор, а потом долго сидишь и смотришь в одну точку. А когда в твоей голове говорит Кси, у тебя левый глаз чуть дёргается.

— Правда?

— Правда. Садись уже, чай стынет.

Я сел. Взял чашку. Сделал глоток — чай был именно той температуры, которую я любил: горячий, но не обжигающий, с капелькой мёда и ломтиком лимона. Лиза помнила. Она вообще помнила все эти мелочи, которые обычно теряются в суете дней, — как я люблю чай, с какой стороны класть перо на столе, в какой день недели Шумахер присылает отчёты и когда лучше не подходить с вопросами.

— Я должен тебе кое-что рассказать, — произнёс я, ставя чашку на блюдце. — И это будет долгий, сложный разговор. С кучей юридических терминов и... перспективами, от которых у меня самого волосы шевелятся.

Лиза отставила свою чашку и развернулась ко мне всем корпусом.

— Говори.

И я рассказал.

Всё, без утайки и без попыток сгладить острые углы: о Статьях семнадцатой и восемнадцатой, о трёх условиях — залоге в двести тысяч, трёх рекомендациях и трёх заслугах перед Империей. О бароне Штале, чей род увял, как те засохшие розы в кабинете Германа. О Хагеновском предупреждении про «удушение». О Кси, который предлагал быстрый путь через войну, и о том, что этот путь — тоже не гарантия, а скорее ставка на красное в рулетке, где крупье — сама судьба и у неё на рукаве краплёные карты.