Купец

— Для стекла — коротко ответил я. — Я владею стекольной мануфактурой. Поташ, который мы используем, скупили конкуренты, и мне нужно альтернативное сырьё. Я нашёл старый рецепт — «огранённое стекло» Гельмута Кройца. Слышали о таком?

Шпулька замер. Его единственная рука, тянувшаяся к какой-то склянке, застыла в воздухе.

— Кройц, — произнёс он медленно. — О гранении... Трактат двести тридцать четвёртого года. Рецепт Алмазной пыли? — Он резко развернулся ко мне, и в его глазах загорелся фанатичный огонёк. — Так вы по Кройцу работать собираетесь? С очищенной селитрой и горным хрусталём?

— Именно.

— И вы понимаете, что это за рецепт? Что Кройц полжизни положил на эту формулу и в итоге сошёл с ума, потому что не мог добиться стабильного качества? Что каждую пятую плавку разрывало печь, потому что температура была слишком высокой, а охлаждение слишком быстрым? Что это не просто замена поташа на селитру — это совсем другой технологический процесс, требующий перестройки всей производственной цепочки?

Я молча выдержал его взгляд.

— Понимаю. Поэтому я здесь не только за селитрой.

— А за чем ещё?

— За вами, господин Шпулька.

Он моргнул.

— В смысле?

— Я хочу предложить вам контракт. Вы продаёте мне всю партию селитры и становитесь моим консультантом по химическим процессам. Вы помогаете наладить производство по рецепту Кройца — адаптировать его к современному оборудованию, подобрать режимы варки, обучить мастеров. Взамен — достойное жалование, лаборатория на территории мануфактуры, оборудованная по последнему слову алхимики и доля с продаж готовой продукции.

Шпулька молчал. Он смотрел на меня, потом на свою лабораторию, потом на пустой рукав, а потом вдруг расхохотался — хрипло, надсадно, но весело.

— Доля с продаж! Лаборатория! Консультант?! — Он вытер выступившие слёзы здоровой рукой. — Вы хоть понимаете, молодой человек, что я — калека, от которого отказалась Гильдия алхимиков после несчастного случая? Что я живу в этой дыре и перебиваюсь случайными заказами? Что пятьдесят бочек селитры — это моё последнее имущество, и если бы вы их не купили, я бы через месяц пошёл побираться?

— Тем больше причин для вас согласиться на моё предложение. И тем вернее вы мне будете — спокойно ответил я.

Он перестал смеяться и посмотрел на меня — уже без сарказма, серьёзно.

— Вы странный человек, господин фон Канцлер. Обычно люди приходят ко мне, чтобы купить яд для крыс или слабительное для тёщи. А вы предлагаете мне работу. И не какую-нибудь — по рецепту Кройца, на который я молился ещё в студенчестве! — Он помолчал. — Но есть одно условие.

— Какое?

— Рецепт и технология останутся в тайне. Я не хочу, чтобы через полгода все стекольные мануфактуры Империи варили Алмазную пыль. Это знание — оно слишком... драгоценное, чтобы разбрасываться им направо и налево...

— Полностью согласен, — кивнул я. — В контракте будет пункт о неразглашении. И о том, что все права на технологию принадлежат нашему совместному предприятию.

— Тогда по рукам.

Я достал из портфеля заранее заготовленный бланк контракта — один из тех, что я всегда носил с собой на случай непредвиденных сделок. Вписал туда условия: продажа пятидесяти бочек селитры по оговорённой цене (весьма скромной, но достаточной, чтобы Шпулька мог расплатиться с долгами), принятие его на должность главного химика-технолога мануфактуры «Канцлер и Ко», обязательство о неразглашении, доля с продаж. Прочитал вслух. Шпулька слушал, кивая, а когда я дошёл до пункта о неразглашении, добавил:

— Впишите ещё: «Готфрид Шпулька имеет право вето на любые изменения в рецептуре, которые могут ухудшить качество продукции». Это важно. А то знаю я этих ваших купцов — они начнут экономить на хрустале, добавят больше песка... И Алмазная пыль превратится в обычную мутную стекляшку! Я такого не потерплю!!!

Я вписал. Мы ударили по рукам — он своей единственной левой ладонью, шершавой и в химических ожогах, хлопнул по моей правой. Затем я активировал контракт магией, и по комнате разлилось знакомое серебристое свечение — печать договора легла на бумагу и исчезла, впитываясь в самую суть документа.

— Ну вот, — Шпулька откинулся на спинку стула, и я впервые увидел на его лице не сарказм или усталость, а удовлетворение. — Теперь я, значит, опять при деле. И пятидесяти бочкам селитры нашлось применение.

— Завтра пришлю людей, чтобы перевезти их на мануфактуру, — сказал я. — Заодно и лабораторию начнём обустраивать. Какие аппараты вам нужны в первую очередь?

— Перегонный куб с медным змеевиком. Три муфельные печи — нет, лучше четыре. Центрифугу для очистки — есть у меня один знакомый механик, он сделает. Фильтры угольные. Мерную посуду из кварцевого стекла — обычное не пойдёт, слишком большие температуры. И... — он на мгновение замялся, — защитный костюм. У меня старый совсем прохудился, а в прошлый раз, когда я работал с концентрированной селитрой без защиты... — он выразительно посмотрел на свой пустой рукав.

— Будет костюм, — пообещал я. — Всё будет.

Мы вышли из дома Шпульки, когда осенние сумерки уже начинали сгущаться над Болотной улицей. Грегор, всё это время стоявший у двери и внимательно слушавший разговор, хмыкнул:

— Странный он. Но кажется, дело знает.

— Дело он знает. И теперь это знание работает на нас. — Я поправил портфель с подписанным контрактом. — Поехали домой, Грегор. Завтра у нас много дел.

В экипаже, пока колёса выстукивали дробь по булыжникам, я позволил себе расслабиться впервые за несколько дней. Сырьё у нас есть. Специалист есть. Технология есть — или будет, как только Шпулька адаптирует рецепт Кройца к нашим печам. Осталось только воплотить всё это в жизнь. И тогда Фенрихи, думающие, что они перекрыли нам кислород, увидят, как мы не просто выживаем, но и создаём продукт, которого нет ни у кого в Империи.

— Кси, — позвал я мысленно.

— Чего тебе? — демон отозвался с ноткой любопытства.

— Ты что-то говорил про селитру и боевые кристаллы. Если вдруг вспомнишь подробности — расскажи Шпульке. Возможно, это поможет.

— О, я вспомнил, — голос Кси стал почти мечтательным. — Один архимаг, кажется, его звали Заратос, использовал кристаллы из очищенной селитры для накопителей. Они впитывали магию, как губка, и потом могли разрядиться одним импульсом. Если твой алхимик сумеет воспроизвести структуру... парень, твоё стекло может стать артефактным!

Я откинулся на спинку сиденья и улыбнулся. Артефактное стекло... Это уже не просто замена обычному оконному стеклу. Это выход на совершенно другой рынок. Маги-артефакторы, боевые академии, императорский двор, древние рода — все они нуждаются в качественных накопителях. И если мы сможем предложить им то, чего нет у других...

— Сперва нужно запустить производство, — сказал я вслух. — Но идея хорошая. Очень хорошая.

Экипаж свернул на знакомую улицу, и впереди показался особняк Шумахера. В окнах горел тёплый свет, и я знал, что внутри меня ждут: Лиза с горячим ужином, Хаген с новыми юридическими выкладками и Шумахер с новыми рыночными сводками.

А жизнь то налаживается!

Глава 12: Чёрный хрусталь

Следующие несколько дней слились для меня в один непрерывный, дымный и потный марафон. Если раньше мануфактура «Канцлер и Ко» жила размеренным ритмом отлаженного механизма, то теперь она напоминала растревоженный улей, в который запустили пару голодных медведей. Виной тому был Готфрид Шпулька, явившийся на производство ровно через сутки после подписания контракта, да не один, а в сопровождении трёх телег, гружённых бочками с селитрой и его личным алхимическим скарбом.

Старый алхимик, несмотря на отсутствие руки, тут же развил бурную деятельность. Он носился по цехам, как ужаленный, заставляя мастеров перемерять калибры тиглей и пересчитывать углы наклона печных заслонок. Его единственная левая рука то и дело мелькала в воздухе, указывая на недоделки, а голос, охрипший от многолетнего вдыхания химических паров, гремел под сводами мануфактуры так, что стеклодувы старой закалки, включая невозмутимого Отто, только кряхтели и чесали в затылках.

— Вы мне не поташ плавить собрались, господа хорошие! — надрывался Шпулька в первое же утро, тыкая пальцем в схему печи. — Селитра, она, понимать надо, капризная дама! Ей температуру подавай ровную, как дыхание спящего младенца, а не скачки, как у вашего подмастерья после получки в таверне! Перегреете хоть на полградуса — и получите не стекло, а мутную соплю с пузырями!

Мастера ворчали. Отто, сложив руки на груди, наблюдал за стариком с видом мрачного достоинства. Он проработал со стеклом тридцать лет и не привык, чтобы какой-то пришлый алхимик учил его обращаться с печью. Но я видел, как он всё же прислушивается — украдкой, делая пометки в своём замурзанном блокноте, куда он заносил все важные цифры.

Первая пробная плавка провалилась с треском. Буквально с треском — тигель дал микротрещину, и расплавленная масса, булькнув, выплеснулась из печи, мгновенно застыв безобразной зеленоватой лужей. Шпулька рвал на себе остатки волос. Шумахер, приехавший было посмотреть на триумф, тихо выругался и уехал обратно в город — успокаивать нервы очередной выкуренной трубкой.

— Я же говорил — угол наклона! — кричал Шпулька. — Селитра плавится быстрее песка! Если не перемешивать массу каждые полчаса, она расслаивается! Переделываем!

Вторая попытка дала стекло получше — прозрачнее, но всё ещё с отчётливым желтоватым отливом, как у дешёвого трактирного стакана. Шпулька придирчиво осмотрел образец, лизнул его (чем поверг в шок всех присутствующих) и изрёк: «Медный купорос недоварили. И фильтр угольный засорился — я же говорил менять его каждые три часа!».

Я же в это время корректировал «контракт эффективности». Старый договор, хорошо показавший себя на обычном стекле, постоянно давал сбои с новой рецептурой — параметры были слишком грубыми. Так что я сидел в углу цеха, прямо на ящике с песком, и переписывал подпункты, сверяясь с трактатом Кройца. Лёгкий звон в ушах, предупреждавший рабочих об ошибке, теперь должен был учитывать новые точки контроля: равномерность перемешивания, чистоту фильтрации, точный момент добавления толчёного горного хрусталя и от всего этого к меня голова пухла. Кси, дремавший в глубине сознания, ворчал, что я превратил магию в «бухгалтерию для стеклодувов», но встревать не спешил — чуял, что я не в настроении для шуток.

На третий день всё изменилось.

Был ранний вечер, и сквозь пыльные окна мануфактуры пробивались косые лучи заходящего солнца. Шпулька лично засыпал в тигель последнюю порцию хрустальной крошки — её привезли ещё вчера, страшно дорогую, закупленную Шумахером по знакомству у какого-то ювелира. Отто стоял у печи, положив руку на рычаг заслонки. Бригитта и ещё несколько рабочих сгрудились поодаль, затаив дыхание.

— Плавим — скомандовал Шпулька, и в его голосе, всегда скрипучем и ворчливом, я впервые услышал что-то похожее на надежду.

Печь загудела, набирая температуру. Прошёл час. Два. Я чувствовал, как напряжены рабочие — их сердца бились чаще. Только новые индикаторы опасности, которые я вплёл в их договоры, молчали, подтверждая: процесс идёт ровно.

Когда же Отто наконец подцепил длинной трубкой пробную каплю расплавленного стекла и начал выдувать первую форму, в цехе стало так тихо, что я услышал, как потрескивают остывающие капли стекла в печи.

Мастер работал молча, сосредоточено. Его движения были скупы и точны — тридцать лет опыта никуда не денешь. Шар рос, превращаясь сначала в цилиндр, потом в пластину, которую Отто тут же ловко подрезал ножницами и отправил в печь для отжига — медленного, постепенного охлаждения, чтобы стекло не пошло трещинами.

Ждали мы в итоге до утра. Я не уходил с мануфактуры, задремав прямо на том же ящике с песком, где работал днём. Лиза, обеспокоенная моим отсутствием, прислала Грегора с ужином, но еда так и осталась нетронутой — я слишком сильно нервничал, ожидая результатов. Каждый день простоя приносил мне чудовищные убытки и почти физическую боль, отчего глаза совершенно отказывались смыкаться.

На рассвете Шпулька, который тоже не сомкнул глаз, собственноручно открыл камеру отжига. Достал пластину щипцами, поднёс к свету — и замер.

— Матерь Божья... — выдохнул Отто, заглядывая ему через плечо.

Я подошёл ближе.

Стекло было... другим. Оно не было прозрачным в привычном смысле слова — по нему словно струился лёгкий, едва уловимый дымчатый оттенок, какой бывает у горного хрусталя, извлечённого из самой глубины шахты. Но когда я взял пластину в руки и повернул к утреннему солнцу, то ахнул сам. Внутри стекла, словно в глубине драгоценного камня, вспыхнули десятки крошечных искр. Они преломляли свет, дробили его на радужные осколки, играли и переливались, будто в толще материала застыли невидимые алмазные грани.

— Работает... — прошептал Шпулька, и его голос дрогнул. — Двести лет никто не мог... А у меня... У нас получилось!!! МЫ ЭТО СДЕЛАЛИ, СОЖРИ ВАС ДЬЯВОЛ!

Тут же новость о том, что на мануфактуре «Канцлер и Ко» произошло нечто из ряда вон выходящее, долетела до Шумахера быстрее, чем я успел послать курьера. Видимо, у него были свои глаза и уши среди рабочих, что, в целом, всегда было очевидно. Гюнтер ворвался в цех около полудня, запыхавшийся, в расстёгнутом сюртуке, что для него было признаком крайней степени волнения.

— Где? — только и спросил он с порога.

Я молча протянул ему пластину.

Шумахер взял её обеими руками — бережно, словно новорожденного ребёнка. Подошёл к окну. Повернул под одним углом, под другим. Поднёс почти вплотную к лицу, щурясь и беззвучно шевеля губами. Потом вдруг отступил на шаг и встал так, чтобы солнечный луч упал точно в центр пластины.

В цехе вспыхнула радуга. Сотни крошечных зайчиков заплясали по стенам, по потолку, по усталым лицам рабочих. Кто-то тихо ахнул, а кто-то счастливо засмеялся.

Шумахер молчал долго. Так долго, что я уже начал беспокоиться — не случился ли с ним удар. Но когда он повернулся ко мне, я увидел, что он улыбается — широко и открыто.

— Эмиль... — произнёс он, и голос его звучал странно — торжественно и азартно одновременно. — Ты не выиграл войну с Фенрихами. Ты изобрёл оружие, которого у них нет. Это не стекло. Это... «Чёрный хрусталь»!

Название прилипло к новому стеклу тут же. Кто-то из рабочих повторил его шёпотом, пробуя на язык, и оно покатилось по цеху, как эхо, набирая силу. ЧЁРНЫЙ ХРУСТАЛЬ!

Это звучало...! Звучало как вызов! Как марка и брэнд одновременно.

— Но чёрный — неправильное слово, — заметил Шпулька, протирая очки. — Он скорее дымчатый, а не чёрный. Может, «Дымчатый алмаз»?

— «Дымчатый алмаз» хорошо для ювелирной лавки, — отрезал Шумахер, в котором уже проснулся коммерсант. — А нам нужно имя, которое запомнит и герцог, и лавочник, и императорский дворецкий. «Чёрный хрусталь». В этом есть и тайна, и мощь, и претензия на исключительность. Оставь это мне, алхимик. В маркетинге ты понимаешь столько же, сколько я в твоей селитре.

Шпулька обиженно засопел, но спорить всё же не стал.

Дальше началось то, что я позже в шутку назвал «Операцией с бокалом». Шумахер, вдохновлённый успехом, развернул такую маркетинговую кампанию, какой позавидовал бы любой аристократический род. Он не дал ни одного объявления в газетах. Не разослал ни одного рекламного проспекта. Вместо этого он сразу пригласил барона Винтерфельда — того самого, что первым отказался от услуг Фенрихов и перешёл к нам, — на приватный ужин в ресторан «Золотая лилия».

Я присутствовал на этом ужине и видел всё собственными глазами. «Золотая лилия» была заведением высшего класса — с хрустальными люстрами, белоснежными скатертями и официантами, вышколенными так, что они, казалось, могли предугадать каждое желание гостя ещё до того, как оно у него возникало.

Барон Винтерфельд, грузный мужчина с красным лицом и густыми бакенбардами, уже хорошо принял аперитив и пребывал в благодушнейшем расположении духа. Мы говорили о погоде, о ценах на зерно, о последних сплетнях при дворе. Шумахер был сама любезность. Я старательно подыгрывал, хотя чувствовал себя в этом зале неуютно — слишком много золота и слишком много чужих ушей было за соседними столиками.

Наконец, когда подали горячее, произошло то, ради чего всё затевалось. Официант — молодой парень, которого Шумахер, как выяснилось позже, нанял лично и проинструктировал до мелочей, — проходя мимо столика барона, «случайно» споткнулся о складку ковра. Поднос в его руках дрогнул. Стоявший на нём бокал — изящный, дымчатый, с лёгкой гравировкой по краю — соскользнул и с мелодичным звоном упал на мраморный пол.

Барон вздрогнул. Наши соседи по залу обернулись. На мгновение в «Золотой лилии» повисла та особенная тишина, какая бывает перед неизбежным звоном разбитого стекла, но...!

Но звона не последовало.

Бокал стукнулся о мрамор, подпрыгнул высоко вверх, снова упал, перекатился на бок и... замер.

Целый. Без единой трещины. Только лёгкая вибрация пробежала по его граням, и в свете хрустальной люстры по стенкам бокала заструились те самые алмазные искры, которые я впервые увидел в цехе.

— Прошу прощения, господа! — воскликнул официант, подхватывая бокал и ставя его обратно на поднос, от чего солнечные зайчики и разноцветные искры пробежали по залу. — Ради Бога, простите мою неуклюжесть!

Но барон уже не слушал его. Он, как завороженный, протянул руку вперёд и взял бокал. Поднёс к глазам. Повертел. На его лице отразилась сложная гамма чувств — от недоверия до жадного любопытства.

— Он не разбился... — произнёс Винтерфельд медленно. — Стекло упало на мраморный пол и не разбилось. Эмиль, дорогой, что это за чёртовщина?! Признайтесь, это ваших рук дело? Для этого вы решили позвать меня столь внезапно?

Я отпил вина из своего бокала и пожал плечами с самым невинным видом:

— Новая разработка нашей мануфактуры. Мы называем его «Чёрный хрусталь». Он примерно в три раза прочнее обычного стекла и не даёт осколков при падении. Может быть только паутина трещин, если уж совсем сильно ударить.

— Почему вы молчали?! — взревел барон, но тут же понизил голос, заметив, что на него оглядываются. — Почему я до сих пор ничего не знаю об этом?

— Потому что мы только что закончили первую партию, — мягко вмешался Шумахер. — И первым, кому мы решили показать новинку, стали именно вы, барон. В знак признательности за ваше доверие к нашей мануфактуре.

Винтерфельд тут же расцвёл. Лесть попала прямо в яблочко — он любил, когда его выделяли, и этот жест "первенства", "выделения" его из всех других клиентов тут же упал на благодатную почву.

— Я хочу заказать сервиз — тут же заявил он категорично. — Полный обеденный сервиз на двенадцать персон. И бокалы. И графины. И... у вас есть вазы из этого материала?

— Будут — расплываясь в довольной улыбке произнёс Шумахер. — Всё будет, барон.

На следующий день слух о «небьющемся хрустале Канцлера» разлетелся по столице быстрее лесного пожара. Винтерфельд, сам того не желая, стал нашей лучшей рекламой — он рассказал о бокале жене, жена рассказала кузине-герцогине, кузина — фрейлинам, а те — уже самой Императрице, по крайней мере, так утверждали сплетники. Через день о «Чёрном хрустале» говорили уже во всех купеческих гильдиях. Ещё через день — в Академии. Ещё через два — в аристократических салонах.

Я не стал играть с Фенрихами в их игру. Пока они заливали рынок дешёвым стеклом, пытаясь задавить меня ценой, я выставил «Чёрный хрусталь» по цене, втрое превышавшей стоимость стандартного товара. Шумахер поначалу сомневался — не отпугнёт ли это покупателей? — но я настоял и оказался прав, утверждая:

— Мы не конкурируем с Фенрихами за сегмент дешёвого стекла — объяснил я ему. — Мы создаём новый рынок. Рынок роскоши. Пусть те, кто хочет сэкономить, идут к ним и покупают обычное стекло. А те, кто хочет продемонстрировать вкус, достаток и положение, придут к нам.

Так оно и вышло. Первая партия «Чёрного хрусталя» — двадцать пластин, тридцать бокалов, десять графинов и пять ваз — была распродана по предзаказам в течение трёх дней. Заказы поступали от дворян, от купцов первой гильдии, от посольств и даже из Академии, где маги-артефакторы, прослышав о необычных свойствах материала, захотели изучить его подробнее.

Шпулька, получивший первый процент с продаж, не спал трое суток — воодушевлённый успехом и вдруг оьретённым богатством он проектировал новую, более мощную печь, способную давать до трёх плавок в день вместо одной. Отто, который раньше ворчал на алхимика, теперь ходил за ним хвостом, жадно записывая каждое слово.

Лиза, услышав о ценах на новый продукт, долго качала головой, а потом смущаясь спросила, может ли она заказать себе маленькое зеркальце из «Чёрного хрусталя», о котором говорят все дамы столицы? Я со смехом пообещал, что первое же зеркальце будет её. Она покраснела, но улыбнулась невероятно счастливо.

Даже Кси, вечно язвительный и недовольный всем человеческим, изволил вылезти из глубин моего сознания, чтобы прокомментировать:

— Парень, ты продаёшь стекло по цене серебра... И у тебя его покупают. Я абсолютно не смыслю, как такое может работать, но ты, так уж и быть, наконец-то сделал что-то достойное! Хвалю!

Я мысленно показал ему средний палец и продолжил работать.

В это же время в особняке Фенрихов тоже не дремали. Лорд Корнелиус сидел в своём кресле у камина, когда Клаус, мажордом, вошёл в кабинет и положил на стол доклад. Глава рода прочёл его дважды, после чего аккуратно сложил лист и отложил в сторону.

— Позовите Маркуса — произнёс он негромко.

Третий сын появился в дверях через минуту. Он, судя по слегка растрёпанному виду, только что вернулся из города — и, судя по выражению лица, новости уже знал.

— Ты слышал? — спросил Корнелиус.

— Да, отец. «Чёрный хрусталь». Небьющееся стекло с алмазным блеском. Цена — тройная против обычного. Первая партия продана за три дня. Заказы расписаны уже на месяц вперёд. — Маркус опустился в кресло напротив отца. — Я разговаривал с нашими людьми на рынке. Они в панике.

— Паника — не наш метод — отрезал Корнелиус. — Что по существу?

— По существу — Канцлер не стал играть по нашим правилам. Мы ждали, что он начнёт демпинговать в ответ на наш выброс дешёвого стекла. Мы были готовы к ценовой войне — у нас больше резервов. Но он просто... вышел из этой игры! И создал новую нишу. Премиальный продукт, которого пока нет ни у кого в Империи.

Корнелиус долго смотрел в окно. Осенний сад за стеклом был пуст и сер, голые ветки деревьев чертили по небу сложные узоры.

— Умно, — произнёс он наконец. — Очень умно. Он не стал обороняться там, где слаб, и не стал нападать там, где мы сильны. Вместо этого он перевернул доску и заставил нас играть в его игру...

— Но уязвимость осталась, отец — Маркус подался вперёд. — Его продукт дорог. Он зависит от одного поставщика — старого алхимика Шпульки. И рецептура, насколько мы знаем, пока не запатентована.

Корнелиус повернулся к сыну.

— Мы проиграли битву, но не войну, — сказал глава Фенрихов. — Начинай готовить документы на патент. Узнай, зарегистрировал ли Канцлер рецептуру. Если нет — мы запатентуем её сами и подадим на него в суд. Если да — будем искать другой способ выдавить его с рынка.

— Какой именно?

— Пока мы давили на него через сырьё — он нашёл замену. Мы давили через Надзор — он отделался мелким, даже по меркам дельцов - простолюдинов, штрафом. Мы давили через семью — он и тут выстоял. Осталось две вещи, которые могут его сломать: патентный иск и... — Корнелиус сделал паузу, — сам Шпулька.

— Убрать алхимика?

— Зачем же так грубо? — Корнелиус едва заметно улыбнулся, и эта улыбка не предвещала ничего хорошего. — Можно предложить ему работу. Или купить его лабораторию. Или напомнить ему о старых долгах — у такого, как он, наверняка есть долги. Узнай, Маркус. Узнай всё.

Маркус кивнул, поднялся и вышел из кабинета. Корнелиус остался один. Он снова взял доклад, пробежал глазами по цифрам продаж и тихо произнёс в пустоту:

— Эмиль фон Канцлер. Ты заставил меня уважать тебя. Это ошибка — я редко уважаю противников. Но когда уважаю, то бью наверняка.

Он отложил доклад и потянулся за чистым листом бумаги. Предстояло написать несколько писем — тем людям в Имперском Патентном Бюро, которые были должны Фенрихам.

Г