Ведьма

Уже устроившись на печке, я слышу, как открывается дверь, затем до меня доносится звук тихих девичьих шагов. Она будто бы что-то забыла, и уже спустя мгновение, я понимаю, что именно. Ведьма совершенно нага, лишь тяжёлое пуховое одеяло скрывает её фигуру от моих глаз. Пару раз оно спадает с её изящных плеч, будто невзначай, оголив спину, едва ли не до самых ягодиц, и тут же она забрасывает его обратно, под самую шею, словно защитный панцирь. Такая хрупкая, такая нежная, такая ранимая... и такая волнующая.

Срезав несколько полосок вяленого мяса с висящего на стене куска, ведьма садится на корточки у торца печи. В полумраке я вижу её по-девичьи сдвинутые колени, её слегка приоткрытые плечи, красивую шею, и даже манящую ложбинку груди. В какой-то момент она вновь подтягивает одеяло, и на долю секунды мне открывается нечто большее. Но лишь на миг.

Так или иначе, мясо оставлено под печью, ведьма уходит во вторую хату, а я ложусь обратно, чувствуя, как сладкая дрожь проносится по моей коже, будто раскаты грома по весеннему небу.

Дневник сновидений

Приличная мадам настолько прилична, что входит в вагон метро, не удостоив взглядом никого из пассажиров мужского пола. Справедливости ради, стоит отметить, что женщины также вне поля её зрения.

Несмотря на довольно поздний час, народу в вагоне битком. Что поделать, пятница есть пятница, конец недели, и все стремятся по своим неотложным делам, сулящим долгожданный, пусть и весьма сомнительного качества, отдых. Необходимо стряхнуть жир с мозга, хоть чуточку, дав себе любимому возможность ощутить целый букет эмоций, прежде чем вновь вернуться в привычное колесо бессмысленных и монотонных дел.

Приличная мадам настолько прилична, что едет исключительно стоя, даже не прислонившись к двери вагона и принципиально не приближаясь к сидячим местам, дабы никто и подумать не мог о том, чтобы предложить ей присесть. Она смотрит строго себе под ноги, невзирая на многочисленные взгляды в свой адрес. Приличная мадам неприлично красива... как и всегда. Волосы собраны в "луковку" на затылке. Руки скромно держат дамскую сумочку, которая будто бы прикрывает подол неприлично короткого платья. Неприлично красивые ноги манят своим видом, приподнятые высокими шпильками икры и бёдра обретают ещё более желанный вид.

Вагон трогается, втягивая в себя поток прохладного воздуха через открытые оконца. Волнистая светлая прядь предательски высвобождается из общего строя, мило повиснув над её лицом.

Приличная мадам настолько прилична, что тут же закладывает её за ухо, подавляя столь незначительный, но всё же мятеж, правда это не помогает. Очередное дуновение, и она снова свободна.

На лице приличной мадам видна растерянность. Её рука машинально тянется к непослушной пряди, но замирает в воздухе, остановленная взрывом нерешительности, таким же внезапным, как дуновение ветра в открытую форточку вагона.

Всем вокруг плевать. Каждый пассажир увлечён своим миром. Люди в вагоне беседуют, смеются, слушают музыку, читают, играют в игры, но никто не смотрит по сторонам, будто бы боясь разглядеть в глазах окружающих то, что может им не понравиться. То, что таится в них годами, но так и не выберется наружу.

Но у Приличной мадам всё иначе, и в этом плане ей повезло куда больше, нежели остальным людям. Она смогла разжечь огонь в своём сердце и теперь наслаждается его теплом, хоть пока её разум и не приемлет возникшей ласки.

Я замечаю, как по её коже бегут мурашки. На лице отображается замешательство, а взгляд мечется по сторонам, пытаясь убедить рассудок в том, что никто вокруг не видит, что происходит с ней в этот момент. Как меняется её вселенная, и она не в силах остановить этот процесс, как не в силах повлиять на ход времени и смену времён года.

И эта прядь... она предательски выбилась из общего строя и будто бы категорически не желает в него возвращаться, дразнясь, наслаждаясь своей свободой, наплевав на любое приличие.

Всё нутро Приличной мадам бьётся в истерике, крича, вопя, умоляя вернуться в привычные рамки. Её трясёт... Трясёт от страха перед неизвестностью, от всего этого столь непривычного окружения, от осознания необратимости процесса. В её душе тьма — беспросветная, болезненная, всепоглощающая. Она наполнена сотнями ужасных образов, готовыми в любой момент предстать её психике, словно жуткие рыбы из потаённых глубин океана.

Она вот-вот сойдёт с ума, не выдержав тяжести своих скрытых желаний. Секундное затишье...

И вдруг её щёки покрывает алый румянец, а губы искривляются в мрачной, порочной улыбка — торжестве свободы и безграничного счастья.

Электричка останавливается, дабы принять в себя поток людей. Я знаю эту станцию. На ней всегда полно народу, особенно в такое время.

Двери открываются и волна новых пассажиров заполняет вагон, практически не оставляя в нём свободного места. Я сливаюсь с толпой в направлении площадки, у противоположенных дверей просачиваясь к заветной цели. Она ждёт. Она готова. Она жаждет меня, и мне нужно торопиться, ведь совсем скоро это желание утихнет и всё снова вернётся на круги своя.

Я миную людей. Мужчины, женщины, молодые девушки, парни-подростки. Им некомфортно чувствовать, как об их спины, бёдра и ягодицы трётся протискивающийся вперёд мужик. Что ж, прошу прощения... но мне это нужно. Есть только я и мои звёзды, а Приличная мадам одна из них, и сейчас она горит достаточно ярко, как никогда в жизни.

Я чувствую недовольство людей, но, лишь приблизившись к ней, тут же замечаю, насколько резко меняется эмоциональный фон. Она дышит страстью, желанием и похотью. Она жаждет ласки. За все те годы, проведённые в непонимании и духовном одиночестве, за всю ту пустоту, подаренную ей некогда любимым мужем.

Её запах... он перебивает все ароматы вокруг, но чувствую его только я.

Всё нутро закипает, будто вода в котле, едва моя грудь прижимается к её спине. Ткань платья настолько тонкая, что я чувствую каждый изгиб её совершенного тела, как и его тепло... и эта дрожь, что вызвана страстью. Она усиливается, как только я касаюсь её бедра своей ладонью, нежно провожу по гладкой, ухоженной коже и чувствую, как она буквально вздрагивает, чуть обернувшись, едва мои пальцы проскальзывают под подол.

На ней нет белья. И теперь уже моё дыхание, дрожа, набирает темп.

Приличная мадам чувствует это. Она не раскрывает рта, но я слышу её голос, а это означает лишь одно: я нашёл её, и мои поиски не были напрасны. Она говорит с лёгкой игривостью, при этом на её губах вновь сияет эта томная улыбка. Она рада, что я нашёл её, и, боже, как же сильно она меня ждала. Она говорит, что теперь никогда меня не отпустит. Я нужен ей. Как воздух. Как цель. Как мечта.

Я формирую посыл, и многочисленные спины пассажиров обступают нас ещё более плотно. Вот он — "зелёный свет" от самих богов, и я обязан им воспользоваться.

Она всё ещё выражает радость, но мы оба знаем, что страсть вот-вот прорвёт плёнку столь поверхностных эмоций. И она прорывает... а вместе с ней вхожу и я.

Жарко, томно, влажно... и так хорошо. Приличная мадам настолько прилична, что даже сейчас демонстрирует строгость воспитания и хорошие манеры, изо всех сил не подавая вида, что что-то вообще происходит. Однако хватает её ненадолго. Мне не нужно даже стараться. Её желание так велико, что она оказывается на самом пике уже спустя минуту. И в этот момент всё её тело содрогается в приятных конвульсиях, провоцируя мой оргазм ворваться в её нутро мощным, нестерпимым потоком. Она всё ещё дрожит, а я не спешу оставлять её. Мы едем молча ещё несколько минут, ловя приятные, остаточные вспышки удовольствия. Её дыхание постепенно выравнивается так же, как и моё. Люди вокруг не замечают нас. Они слишком заняты проблемами собственной личности, чтобы суметь разглядеть, почувствовать.

Электричка тормозит, и голос в динамиках объявляет приближение к следующей станции. Я знаю, что там, наверху, находится сеть ночных клубов, поэтому где-то две трети салона сейчас опустеет. Выйдет ли Приличная мадам или нет? Не знаю. Одно мне известно наверняка: это будет уже совсем другой человек, и только свисающая над лицом прядь её светло-русых волос будет напоминать о нашей встрече.

Я двигаюсь к выходу, не дожидаясь остановки, готовясь слиться с всеобщим потоком. И вдруг я слышу тихое "спасибо". Обернувшись, я вижу приличное выражение лица Приличной мадам. Строгий, сосредоточенный взгляд, застёгнутые на груди пуговицы, и даже её лёгкое платье больше не кажется вызывающим. Быть может, из-за отсутствия вызова в её глазах?

Всё может быть. Я покидаю вагон.

9

Тихий металлический лязг доносится из сеней, моментально вырывая меня из сна. В тишине деревенской ночи все звуки воспринимаются острее. Лунный свет, ниспадающий на снег, озаряет округу, проникая сквозь оконное стекло. Звук шагов за дверью невозможно спутать ни с чем.

Они перешёптываются, и, судя по голосам, их явно больше двух. До меня доносятся приглушённые смешки. Голоса, очевидно, мужские, а слегка заплетающиеся языки выдают наличие алкоголя в их желудках.

Если бы входная дверь в этом доме была оборудована хорошим замком... Но нет. В глухих деревеньках, подобной этой, максимальной защитой от воров может служить лишь чугунный крючок, который теперь благополучно валяется на полу, вместе с запорной петлёй.

Это явно местные, а значит им должно быть доподлинно известно, что в доме ведьмы брать попросту нечего. Эта мысль ввергает меня в шок. Несколько пьяных мужиков пробрались в дом к одинокой молодой девке, очевидно, не для того, чтобы украсть пару луковиц или старую посуду.

Дверь, ведущая в сени, отворяется с тихим скрипом. Сверху мне хорошо видны их крадущиеся силуэты, идущие друг за другом, будто персонажи какого-то детского мультика. Всё-таки их двое. Или, возможно, кто-то третий остался снаружи, так сказать, "на стрёме". И, чёрт возьми, мне кажется, будто я видел их раньше. Даже при столь дрянном освещении я узнаю фигуры рыбаков, что провожали нас взглядами по дороге к берлоге. Возможно, я ошибаюсь, и причина этого кроется в разыгравшемся воображении и окружающем меня полумраке. А может, так и есть. Теперь уже поздно судить.

Двое внизу замирают, как замираю я, сжимая в руке рукоять охотничьего ножа, того самого, острие которого не так давно прошило медвежью плоть. В тишине ясной зимней ночи я слышу их шёпот:

— Зажмёшь суке рот. Только сразу. — Небольшая пауза. — Я буду первый, потом ты.

Ледяная волна ужаса прокатывается по моей спине.

— Может, нож к горлу приставить? Она молчать будет.

— Не, в прошлый раз она так завопила, что пришлось свалить. Ещё и Сане рожу расцарапала...

Очередная холодная волна, на этот раз ещё массивнее и больше. Молодая, хрупкая девушка, совсем одна в этом доме, предоставленная самой себе. И только ночь вокруг... Она скроет всё.

Последняя мысль внезапно будто бы сбивает с меня невидимые оковы, наполняя душу уже знакомой мне лёгкостью. Мой разум невесом, отчего каждый вывод, каждое решение принимается с небывалой скоростью и полным отсутствием гнетущих сомнений. Ночь не выдаст, она скроет всё, а значит пора бы выпустить зверя наружу.

Я буквально чувствую, как мои губы растягиваются в улыбке предвкушения, а по спине бегут уже приятные мурашки, вызванные глубоким чувством нетерпения. Разум бросает многочисленные "стоп-сигналы": их больше, они сильнее, у них может быть оружие, в сенях могут находиться их дружки, они могут вернуться позже — причин отступить не перечесть. Но лишь один-единственный довод топит их разом, как старую дырявую лодку. И этот довод есть горящая решимость в моей груди. Ощущение близости смерти снова пьянит, конечно, не так, как в берлоге, но всё же, этого вполне достаточно.

Я не спускаюсь осторожно. Я прыгаю на пол, слыша, как лязгает посуда на металлических полках. В этот момент мне почему-то хочется именно заявить о себе во всеуслышание, а не скрываться в тени, словно напуганная мышь. Двое замирают у двери во вторую хату, растерянные, обескураженные, и прежде чем хоть кто-то из них успевает сообразить, что к чему, мой нож уже упирается лезвием в грубую мужскую кожу, покрытую густой щетиной. От них несёт перегаром и сырой рыбой, что лишь подтверждает мои догадки о том, кто именно решил почтить ведьму столь поздним визитом. Я не умею читать мыслей, однако мне кажется, что, помимо страха, эти двое испытывают ощущение вселенского прокола. Они видели меня, там, на берегу, но всё это время думали только о ведьме, даже не беря в расчёт её компаньона. Возможно, они просто не увидели во мне угрозы, но что-то внутри подсказывает, что обо мне банально забыли.

Как бы там ни было, оба застыли, не шевелясь. Тот, что ближе к двери, поднимает руки, демонстрируя желание сдаться, правда, я ему не верю. Здесь и сейчас — в полумраке и с ножом в руке, глядя в глаза настоящему ужасу, ибо одному только дьяволу известно, на что способны наши ночные гости. Как же пьянит это чувство... Я не собираюсь убивать их, нет умысла даже кого-либо ранить, но этот миг — миг, когда ты чувствуешь полное превосходство над всеобъемлющим страхом, — я готов наслаждаться им вечно.

Однако, как и всё сущее, он имеет свой конец. Лунного света вполне хватает, чтобы разглядеть лица незнакомцев. Обоим уже за сорок. Оба потасканы жизнью и, очевидно, пьяны. Просто местные браконьеры. Просто решили развлечься. За годы, проведённые на природе, они настолько хорошо научились читать всё живое, что заметить сомнение, мелькнувшее в моих глазах, для них не составляет ни малейшего труда. Какой же я придурок... Они больше не боятся, и, кроме того, знают, что я не способен причинить им вред. Взгляды обоих меняются. Теперь в них сияет любопытство, вперемешку с хитростью. Сейчас они заговорят со мной, и всё пропало. Вся глупость и бессмысленность моих действий окатывают с головы до пят, словно тазик ледяной воды, а всеобъемлющие чувства свободы и превосходства подло посмеиваются в дальнем углу.

Дверь второй хаты медленно открывается, приковывая к себе всё внимание незваных гостей. Я испытываю и ужас, и облегчение в единой связке, в глубине души проклиная себя за столь внезапный упадок духа. Теперь я знаю, то же самое ждало меня в берлоге, не окажись ведьма достаточно проворной, только тогда бы, как и теперь, к страху добавилась бы ещё и смерть.

Ведьма абсолютно нага. Молча застыв в дверном проёме, она сверлит незнакомцев уже знакомым мне взглядом прекрасных зелёных глаз. Густые рыжие волосы ниспадают за спину буйным водопадом. Могу поклясться, она нарочно закинула их назад, дабы ничто не препятствовало лицезреть её небольшую, но упругую грудь. Даже в полумраке зимней ночи я вижу несколько веснушек, покрывающих нежную хрупкую шею, будто само лето мягко коснулось её кожи своей ласковой тёплой рукой.

На губах ведьмы застыла улыбка, но совсем не та, что она даровала мне во время наших бесед. Так, как она сейчас, улыбаются все эти инстаграмные модели, с явным превосходством и даже лёгким презрением в глазах. Улыбка говорит за себя: "Смотрите, мальчики, наслаждайтесь. Таким телом вам никогда не овладеть". Но мальчики слишком глупы, чтобы прочесть это на её лице, опрометчиво приняв данный поступок за смирение с неизбежным. Они научились читать природу, но лишь одна её книга так и осталась для них нетронутой, и имя ей Женщина. Они больше не обращают на меня внимание. Они молча приближаются к хрупкой обнажённой красотке, всё так же воняя рыбой, всё так же чувствуя себя хозяевами положения. В последний момент в голове моей проносится глупое предположение: а что, если она заколдовала их? Она же ведьма. И тут же здравый смысл выставляет меня дураком перед самим собой. С такой внешностью, чтобы крутить мужиками, не нужно никакой магии, жаль только...

Острое лезвие влетает в горло браконьера так быстро, ловко и естественно, что приятель последнего невольно вскрикивает. Удивление длится недолго, поскольку участь товарища постигает и его самого, только на этот раз острие ножа проносится по кадыку, лишь на долю секунды оказавшись внутри. Ничего страшного, этого вполне достаточно. Тот, что был первым, протягивает дрожащие руки к ведьме, затем ко мне, и, не найдя помощи, медленно садится на корточки, пытаясь изо всех сил зажать рану руками. По испуганному, но всё же собранному взгляду, мне ясно: он понимает, что сейчас умрёт, но всё равно пытается зацепиться за жизнь. Второй незнакомец, похоже, сразу смирился с участью трупа и просто ложится на пол. Я вижу, как вокруг его головы растекается чёрное пятно, стремительно увеличивая свой диаметр.

Наконец тот, что сидел на корточках, падает на бок, издав перед этим несколько хриплых булькающих вздохов. В полумраке я всё ещё вижу осознанность и разум в его глазах, а затем жизнь покидает их, будто неуловимая составляющая человеческой харизмы, которая не меняет мимики и взгляда, но, оставив личность, она превращает человека в пресную безжизненную куклу. Вроде бы всё тот же взгляд, всё то же выражение лица, но сразу ясно, что он мёртв.

Ведьма снова залита кровью, но на этот раз принадлежит она зверю пострашнее медведя. Я стараюсь не касаться её взглядом или, по крайней мере, не пялиться слишком уж откровенно. Получается с трудом, ведь альтернативная картина ещё менее привычна моему взору. Два трупа на полу, всё вокруг перепачкано вязкой тёмно-коричневой жижей, и так сильно, что кажется, будто отмыть пол не получится никогда. Я хочу зажечь лампу, но ведьма тут же одёргивает меня, предотвратив очередное необдуманное действие.

— Там, в сенях, может быть третий. — Внезапно вспоминаю я, дивясь тому, насколько твёрдо звучит мой голос.

Ведьма лишь качает головой:

— Нет, их было двое. Тебе показалось. Они следили за мной в окно, когда я кормила... — Она замолкает. Голос её так же твёрд и ничего в поведении не выдаёт ни намёка на слабость или страх, но слёзы всё-таки пробиваются наружу. Мне хочется утешить ведьму, хотя бы обнять, но один её внешний вид тут же включает в сто раз больше стоп-сигналов, нежели решение напасть на двоих незнакомых здоровых мужиков.

К счастью, плачет она совсем недолго. Собравшись с мыслями, хозяйка произносит:

— Помоги мне бросить их под печь.

Всё моё нутро сопротивляется данной затее, вгоняя психику в дребезжащий стресс, но ведьма уже тащит одного из наших гостей, подхватив труп под руки. Такая хрупкая, нежная, но такая сильная и безжалостная. Она по-прежнему не одета, но кровь на её коже, вдобавок к полумраку, хорошо скрывает все прелести молодого тела.

Из-под печи доносится беспокойный шум, будто огромная голодная собака мечется в будке, предвкушая заветную трапезу, и, как бы я ни старался представить на её месте кота, пусть даже очень крупного, ничего не выходит. Впрочем, собаку мой мысленный взор также не рисует.

Тела с лёгкостью улетают в большое чёрное окно у самого пола. Видно плохо, но складывается впечатление, будто некто помогает им поскорее оказаться под печью, утаскивая в это зияющее, зловещее пространство. Что ж, стресс и дикая усталость способны заставить видеть то, чего нет на самом деле, не говоря уже об умозаключениях.

— Принеси воды из сеней. — Просит меня ведьма, второпях растапливая печь.

Благо, вечером я набрал четыре огромных ведра, которые ещё не успели замёрзнуть. Два из них ведьма ставит поближе к огню, два других несёт к двери во вторую хату.

— Помоги мне. — Она протягивает сухую тряпку. — Нужно оттереть эти пятна.

Я не сопротивляюсь. Происходящее кажется чем-то невероятным, но я не произношу ни слова. Всё вокруг похоже на какой-то кошмарный сон, который никак не желает закончиться, но я молчу. Методично и размеренно удаляю всё ещё тёплые пятна и лужицы, которые, к слову, достаточно хорошо отходят от деревянного пола, вопреки моим ожиданиям. На дворе глубокая ночь, но луна по-прежнему светит настолько ярко, а глаза так хорошо адаптировались к подобному освещению, что ни одно пятнышко не в силах остаться незамеченным. По крайней мере, пока.

Возможно, поисковая собака или ультрафиолетовая лампа смогли бы выявить картину произошедших здесь событий, но я не думаю, что ближайшее отделение милиции оснащено чем-либо подобным. Да и утром, я уверен, ведьма ещё не раз отдраит пол.

Из сеней доносится шум воды, однако волнуют меня совсем другие звуки, которые исходят из-под печи: громкий хруст костей и жадное, быстрое чавканье, иногда сменяющееся смачным посасыванием. Не хочу даже думать, что именно происходит в той тёмной нише, хотя, кажется, это и так понятно.

Двух вёдер вполне хватило. Я также убрал кровавые "дорожки" ведущие в кухню, но истинный результат моей работы можно будет увидеть лишь при дневном свете.

Ведьма проскакивает мимо, на носочках, теперь уже робко прикрывая грудь руками. В полумраке кухни мне открывается вид её стройных ножек, но лишь на миг, прежде чем их обладательница ускользает во вторую хату, где, покопавшись в старом шкафу, облачается в помятую льняную накидку. Как ни странно, её длина едва доходит до середины бедра, а отсутствие пояса и каких-либо пуговиц не позволяют ни застегнуться, ни хотя бы прикрыться.

— Ну как, оттирается? — Интересуется ведьма. Одной рукой она придерживает края льняного халата, дабы те не разошлись, другой же орудует полотенцем в длинных мокрых прядях.

— Вроде да. — Я стараюсь не смотреть на её ноги, и, признаться, даётся мне это с трудом. — Если воды не хватит, возьму ещё на веранде.

— Хорошо. — Она не уходит. Просто стоит надо мной, вытирая волосы, теперь уже держа полотенце обеими руками. — Утром баню вытопим. Тебе тоже помыться не помешает.

— Ага. - Пятен на полу я больше не вижу, однако ведьма всё ещё здесь, всё ещё стоит над душой, как бы ожидая чего-то, и мне доподлинно известно — чего. — Ты ждёшь, что я потребую каких-либо объяснений? — Произношу я, на удивление, всё ещё твёрдым голосом. — Или поклянусь никому ничего не говорить, в обмен на обещание не поступить точно так же со мной? — Теперь мой голос явно выдаёт насмешку. — Я не боюсь тебя, ведьма. Я просто ничего не чувствую. Вся жизнь, как в тумане.

— Чувствуешь. — Тихо произносит ведьма, и мой мысленный взор буквально рисует на её лице улыбку. — Уже чувствуешь. — Она уходит почти неслышно, лишь на миг обернувшись у двери во вторую хату. — И, по правде, я ждала другого.

Что ж, похоже, мне также стоит поупражняться в "чтении". Хорошо хоть, что, в отличие от браконьеров, моя безграмотность не стоила мне жизни.

10

Выливая разбавленную кровью воду с крыльца на веранде, я почувствовал, как поднимается ветер, а ближе к утру опять началась метель.

Угли в печи тлели до рассвета, наполняя первую хату жаром, да так сильно, что мне пришлось перебраться на кровать у стены. Не помню, как провалился в сон, однако разбудили меня ведьмины шаги.

В хате всё ещё достаточно тепло, однако ревущий ветер за окнами подсказывает, что это ненадолго. Вчерашняя ясная погода дала надежду на скорое приближение весны, чего не скажешь о сегодняшнем буране, наполнившем весь дом привычными для него серостью и унынием. Бьющие в стену холодные воздушные массы сотрясают оконные стёкла, за которыми не видно ничего, только тусклая белёсая мгла, в непроглядной массе которой иногда проскальзывают крупные снежные хлопья. Этот дом будто бы находится вне времени и пространства, на отшибе всего мироздания, и в такие моменты складывается ощущение, будто законы бытия не в силах оказать какого-либо воздействия на его обитателей.

На ведьме серое длинное платье, под самую стать окружающей атмосфере. Медленно прошагиваясь по облупившемуся полу, она внимательно изучает его поверхность на предмет не трудно догадаться, чего. Похоже, я поработал на славу, ведь ни единой капли пока что не видно. Оценив состояние пола, хозяйка дома так же пристально осматривает старый сервант, под завязку набитый такими же старыми книгами, затем взгляд её перемещается на шкаф, печь, и даже холодильник. Медленный, тщательный осмотр — и никаких следов насилия.

— Выспался? — Внезапно произносит она, даже не взглянув в мою сторону.

Молчу в ответ. Её интонация ставит в тупик, являя собой смесь грубости и претензии, воплощённой в голосе. Знать бы, что именно вызывает у неё такую реакцию.

Ведьма тем временем приближается к печи и, привычно встав на четвереньки, заглядывает в чёрное окно у самого пола. Звуки чавканья давно утихли. Вероятно, её питомец крепко спит, вдоволь насытившись столь внезапно обломившемся лакомством. Однако что-то всё же её беспокоит. Присмотревшись получше, я замечаю бардовую лужицу у плиты. Вероятно, я просто разлил немного грязной воды из ведра во время уничтожения следов того, что было здесь ночью, но ведьма рушит моё предположение.