Академия Драконов «Фламенхолл». Часть 2. Турнир Стихий

Так не бывает. Дракон на приветствие отвечает всегда — здоровый, больной, злой, спящий. Это не вежливость, это устройство. Всё равно что окликнуть человека по имени и увидеть, что он не вздрогнул.

Лирия обнаружила, что стоит не дыша, и что во рту сухо и кисло, как от медяка на языке.

А потом в дальнем конце нижнего ряда зашуршала солома.

Старый бурый дракон поднимался тяжело, в три приёма, сначала передние лапы, потом задние, и, поднявшись, пошёл к ней через весь ярус, шаркая по камню, — и в свете фонаря она увидела длинный белый шрам через левое крыло и морду, всю в мелких старых рубцах, добрую и сонную, как у большой уставшей собаки.

Он дотянулся до её руки и ткнулся в ладонь тёплым сухим носом.

— Оррин это, — крикнул из бокового хода Хальд, гремя ведром. — Он ко всем лезет! Двести лет ему, а всё как щенок. Под челюстью почеши, он за это душу продаст.

Лирия почесала под челюстью. Чешуя там была тёплая, чуть шершавая, и дракон прикрыл глаза и заворчал от удовольствия так низко, что задрожало под подошвами.

А потом Оррин ответил ей на приветствие.

Он завёл ту же короткую фразу — три ноты вниз и одна вверх, как положено, как отвечают гостю, — и повёл её дальше, к продолжению, к длинному спокойному обороту, который на драконьем значит «дом мой открыт, и я в нём хозяин». Голос у него был низкий, дымный, с трещинкой, красивый старческой красотой.

Он дошёл до середины фразы.

И оборвался.

Не замолчал. Не решил не продолжать. Звук просто кончился на полутакте, на подъёме, там, где остановиться нельзя, — так обрывается нота, если певцу зажали горло рукой. Дракон дёрнул головой, глотнул, попробовал взять снова, взял, дошёл до того же самого места и опять упёрся в пустоту.

После третьего раза он перестал пробовать. Он потоптался, вздохнул, лёг у её ног и положил морду на лапы, и вид у него был виноватый.

Лирия стояла с протянутой рукой и не могла её опустить.

— Что это было? — спросил Каэл очень тихо.

Она не ответила. Она смотрела в темноту яруса, где лежали семеро, не сказавшие ни звука, и через связь в неё медленно, как холодная вода в сапог, входило то, что видел и понимал Зефир, — а Зефир, как всякий дракон, помнил всё, что видел, и умел показывать это картинками, без слов.

Он показал ей насест Фламенхолла в первое утро. Как на чужой шаг отзывается сразу весь ряд.

Показал горную стоянку и Гвинн, старую драконицу Астрид, отвечающую сквозь сон, не открывая глаз.

Показал лазарет Академии, десять искалеченных, снятых с рун, — и как даже они, полудохлые, с мёртвыми пятнами на чешуе, тянули на приветствие свои рваные, заикающиеся, но живые фразы.

А потом показал этот ярус. Восемь ниш. Тишину.

Лирия, — сказал Зефир, и голос его в её голове был совсем не дерзкий, а маленький и очень ровный, каким говорят, когда боятся сорваться. — Дракон не может не ответить. Это не выбор.

Она наконец опустила руку.

Хальд вышел из бокового хода с двумя вёдрами, поставил их с грохотом, посветил вокруг и остался вполне доволен тишиной в ярусе.

— Смирные они, — сказал он с гордостью. — Лучшие драконы в городе. Никакого шума, никакого дурства. Их за то и держат.

Он навалился на створку, и цепь легла в паз.

А Лирия стояла над старым Оррином, который не смог допеть, и знала уже наверняка: семеро в темноте вовсе не смирные. Они не отвечают, потому что не могут.

Кто-то отнял у них песню. Всю, целиком, до конца — а у Оррина не успел, и потому его голос обрывался ровно посередине.

Глава 5. Три к одному

Утро на Гостевом Дворе началось с того, что Нэя потеряла очки.

Она потеряла их не совсем: средние были сломаны ещё в дороге, дальние лежали в футляре, а ближние, для чтения, обнаружились под её же локтем, на скамье, придавленные тетрадью летописца. Но пока они нашлись, Нэя успела обшарить оба тюфяка, залезть под стол, обвинить Элизу и дважды объявить, что без очков она беспомощна, как крот в полдень.

— Крот в полдень, — сказала Элиза, не отрываясь от шнуровки сапога, — по крайней мере молчит.

Лирия сидела у очага и грела руки о кружку. Пол подворья был тёплый снизу, как печная лежанка: город грелся изнутри, и оттого зимой на террасах не держался снег. За ночь она успела привыкнуть и всё равно вздрагивала каждый раз, когда босая пятка вставала на камень и не отдёргивалась.

Через связь дотянулся Зефир. Он был в трёх ярусах выше, в казённых стойлах, и вместо слов прислал ощущение — низкий потолок, спёртый воздух, чужие запахи со всех сторон.

Тут пахнет железом и чужим страхом, — сказал он. — И потолок. Он близко.

«Потерпи. Я приду вечером.»

Я не жалуюсь. Я сообщаю.

Лирия улыбнулась в кружку.

Астрид вошла со двора, впустив в комнату полосу холодного воздуха, и хлопнула дверью так, что с полки съехал ковш. Хромала она сегодня сильно — к сырости всегда хромала на левую, — и от этого была ещё громче обычного.

— Сели все, — сказала она. — Быстро. Пока я не начала объяснять то же самое каждому по отдельности.

Сели все. Даже Каэл, который стоял у окна и до этого выглядел так, будто садиться ему не положено по рождению.

— Город, — начала Астрид, — вам не Академия. В Академии вас, дураков, ловят и наказывают свои. Здесь вас ловят и наказывают чужие, и я за вас в этом случае не заступлюсь, потому что мне нечем. Казна пустая. Вчера последнее серебро ушло приставу за драконий сбор. Ясно?

— Ясно, — сказала Нэя за всех.

— Не ясно. Слушайте правила и запоминайте с первого раза. Первое: над третьим ярусом не летать. Вообще. Никогда. Даже кругом, даже низко, даже если вам покажется, что без этого никак. Гвардия ставит сигнальные сети, и сеть не разбирает, кто в ней запутался — курсант, посол или королевский вестовой. Дракон в сети ломает крыло, всадник платит штраф, которого нет ни у кого из вас.

Лирия невольно задрала голову к закопчённым балкам.

— Второе, — продолжала Астрид. — На пятый ярус без письменного допуска не ходить. Там архивы, казначейство и половина двора, и там у ворот стоят люди, которым платят именно за то, чтобы отличать приглашённых от любопытных. Третье: на седьмой ярус драконов не поднимают вовсе. Никаких. Ни под каким предлогом. Седьмой — королевский, и дракон там бывает один раз в году, в день Договора, и то по особому указу.

— А если дракон сам? — спросила Нэя.

— Тогда, Фаерстоун, у гвардии будет с вами разговор короткий и громкий, и закончится он не в вашу пользу.

Нэя записала. Она записывала всё; тетрадь летописца с печатью Академии была её главной гордостью в этой поездке, и она носила её под плащом, как младенца.

— Дальше, — сказала Астрид. — Припасы. Мази у нас нет, брезента у нас нет, а сбруя после перевала выглядит так, что мне стыдно. Внизу, на втором ярусе, торг. Там дешевле, чем здесь, вдвое. Идёте, покупаете, возвращаетесь до темноты. Деньги — вот. — Она выложила на стол горсть меди и оглядела её так, будто это дохлая мышь. — Тратить как свои последние, потому что они и есть последние.

Элиза, не глядя, подвинула к общей горсти ещё три монеты. Сделала она это ровно так, чтобы никто не успел ни поблагодарить, ни заметить, и тут же сказала:

— Только, будьте любезны, не позвольте Эмбервуд торговаться. Она начнёт щупать товар руками, и по ней всё поймут.

— По мне и так всё поймут, — сказала Лирия. — Я в этом городе родилась.

Это вышло не резко, а просто. Элиза приподняла бровь и промолчала, и в её молчании было больше уважения, чем в любой её фразе.

— Провожатый нужен, — сказала Астрид. — Кто город знает?

— Я, — сказал Каэл от окна.

Он повернулся, и Лирия сразу поняла, что чего-то не будет. Со вчерашнего вечера, с караула шестого яруса, где он назвал её сопровождающей и произнёс это чужим ровным голосом, между ними стояла тонкая стеклянная стенка. А ведь днём раньше, в тумане над ущельем, он сам рассказал ей про долги своего дома канцлеру — никто не тянул. Сегодня он держал спину так, будто с шести лет учился держать её именно перед ней.

— Дом Норрингтон имеет в Пирионе представительство, — сказал он. — Я бывал здесь каждую весну. Провожу.

— Вот и славно, — сказала Астрид. — Фаерстоун, ты с ними. Заодно погляди, где у них тут пятый ярус начинается. Глазами, Фаерстоун. Ногами не ходить.

Нэя сделала лицо совершенно невинное. У неё в подкладке плаща был зашит письменный допуск в Белую Башню, выданный ей как летописцу Академии, и об этом знали ровно два человека, и Астрид в их число не входила.

— Я только посмотрю, — сказала Нэя.

— Угу, — сказала Астрид. — Иди, летописец. И очки надень, а то будешь описывать в тетради то, чего не было.

Они вышли впятером во двор, где Гвинн, старая бурая драконица Астрид, лежала у стены и жмурилась на солнце. Каэл пропустил Лирию вперёд в воротах, и это была безупречная вежливость, ровно та, которую оказывают незнакомой даме.

Она предпочла бы, чтобы он толкнул её плечом, как на перевале.

Вниз с третьего яруса на второй вела крытая галерея, а потом каменная лестница в двести с лишним ступеней, стёртых посередине до блеска. Лирия шла и слушала город.

Пирион не умел молчать. Верёвочные подъёмники ходили на противовесах вдоль всей стены, и каждый скрипел на свой лад: один тонко, второй с подвыванием, третий сухо щёлкал через раз. Где-то внизу били по железу. Из решётки в стене толкнулось тёплое, и Нэя ойкнула и схватилась за кудри, которые от пара немедленно встали дыбом.

— Это подземный жар, — сказала она с восторгом. — Я читала. Он идёт из-под города по каналам и греет террасы, и его отводят через отдушины, чтобы не копилось. Лирия, ты знала?

— Знала, — сказала Лирия.

Она знала это не из книги. Она знала это как знает человек, который в семь лет грелся у такой отдушины всю зиму, потому что в приюте при литейне топили только там, где стояли формы.

Но говорить об этом не стала.

Торговая площадь квартала послов ударила по ним сразу, как только кончилась лестница.

Здесь пахло всем сразу: жареным миндалём в меду, чужими специями с южных подворий, кожей, горячим маслом, дымом от жаровен. Кричали на четырёх языках, и Лирия узнавала только один. Послы в тяжёлых бархатных плащах шли через толпу медленно, как корабли, и толпа расступалась перед гербами. Мальчишка-водонос с медным кувшином и связкой кружек на поясе кричал что-то одно и то же, пронзительно, и получал монету примерно у каждого десятого.

Нэя остановилась на первом же лотке и пропала.

— Это что? — спросила она у торговки.

— Орех калёный, красавица. Три за медяк.

— Три за медяк — это грабёж, у нас во Фламенхолле… — Нэя взяла один, попробовала, замолчала и после паузы сказала совсем другим голосом: — Дайте шесть.

Дальше был лоток с гусиными перьями, и там Нэя торговалась всерьёз, с азартом, ссылаясь на цены прошлого года, которых знать не могла, и всё-таки сбила цену на связку. А потом, отступая от прилавка с видом победительницы, задела локтем футляр от очков, и футляр улетел в соседний лоток с сухими травами и утонул в ромашке.

— Ой, — сказала Нэя.

Травница молча выудила футляр из ромашки, вытряхнула траву обратно в короб и вернула хозяйке с таким лицом, что даже Элиза отвернулась.

Лирия занималась делом. Ей нужны были шорная мазь и брезент, и она нашла и то и другое у одного шорника — квадратного человека с руками кузнеца и голосом церковного чтеца.

Мазь была хорошая, дешёвая, пахла дёгтем и салом. А брезент она щупала долго. Разворачивала, тянула на просвет, мяла угол в кулаке, нюхала.

— Берёте? — спросил шорник.

— Кромка прелая, — сказала Лирия. — Тут и тут. Мокло у вас в углу, а вы завернули внутрь.

Шорник впервые за весь разговор поднял на неё глаза.

— Второй рулон возьмёшь? С него на четверть дороже.

— Возьму, если развернёшь весь.

Он развернул весь. Брезент был сухой и жёсткий, как надо. Лирия отсчитала медь и почувствовала себя человеком.

Она обернулась и наткнулась на взгляд Каэла — он стоял в трёх шагах, держал уже купленное и смотрел на её руки. Одну секунду в его лице было что-то живое, почти весёлое.

Потом он шагнул ближе, поднял руку и машинально смахнул с её воротника прилипшую нитку от брезента — коротко, привычно, как делают своим.

И тут же убрал руку. Отдёрнул. Так, будто обжёгся о собственный жест.

— Прошу прощения, — сказал он ровно.

— За что? — спросила Лирия.

— Здесь так не делают.

— Здесь — это где?

— Здесь, — сказал Каэл, и это было всё, что она получила.

Он отвернулся и пошёл вперёд, и спина у него была прямая, как чертёж. Лирия постояла, чувствуя на воротнике место, которого он коснулся, и обозлилась — на него, на город, на себя за то, что заметила.

Он опять? — спросил Зефир откуда-то сверху. — Я чувствую, ты злишься.

«Не лезь.»

Я не лезу. Я рядом. Это разное.

Нэя нашлась у стены менялы, где щурилась на вывеску, задрав голову.

— Тут написано «репа», — объявила она. — Меняла торгует репой. Это какая-то столичная шутка, которую я не понимаю.

Элиза подняла взгляд на вывеску.

— Это вепрь, Фаерстоун. Гербовый вепрь дома Ольгард.

— У него ботва.

— Это клыки.

— Это ботва, — упрямо сказала Нэя, — а очки мои сломались на перевале, и я вам всем ещё припомню, кто на них сел.

Про то, кто сел на очки, спорили ещё половину площади, и Лирия слушала и почти успокоилась.

А потом они вышли к книгам ставок.

Конторы стояли в ряд у северной стены площади, под навесами, и каждая выставила наружу аспидную доску в человеческий рост. У досок толпились. Зазывала у крайней конторы — тощий парень в переднике с меловой пылью — колотил деревянным молотком по раме и кричал:

— Санстрайк! Ивет Санстрайк, дом Санстрайк, дракон Аурелия! Один к пяти на выход в третий круг, господа, один к пяти, лучше цены в городе нет!

Нэя остановилась как вкопанная.

— Ох, — сказала она. — Ох, вот это интересно.

Доски были расчерчены мелом на столбцы: имя, дом, дракон, цифры. Мел скрипел не переставая: служка в фартуке лазил по стремянке и правил числа, стирая старые ладонью, и от этого над досками висела белая пыль.

Ивет Санстрайк стояла в самом верху. Против её имени было написано столько, что Лирия сначала решила, будто это не деньги, а какой-то счёт судейства.

— Это ставка? — спросила она.

— Это сумма ставок, — сказала Элиза. Голос у неё был спокойный, но доску она разбирала строчку за строчкой. — Восемь тысяч крон на то, что она дойдёт до третьего круга. Половина двора уже при ней. Вторая половина ждёт, пока цена подрастёт.

— Восемь тысяч.

— Крон, — подтвердила Элиза. — Не медяков.

Лирия попыталась переложить восемь тысяч крон в то, что понимала: в дни работы, в мешки угля, в брезент по цене шорника. Не переложилось. Число просто стояло на доске белым по чёрному и ничего ей не говорило, кроме одного: там, наверху, живут по-другому.

Она пошла вдоль доски глазами вниз. Имена шли столбцом, и чем ниже, тем мельче писал служка.

Своё она нашла в самом низу.

«Эмбервуд Л., Фламенхолл, дракон Зефир».

И рядом — «3 к 1 против выхода из отбора».

— Это как читать? — спросила она. И сама услышала, что голос вышел не свой.

Нэя открыла было рот, но её опередил зазывала. Он уже стоял рядом — почуял покупателя, как чуют мухи мёд, — и сказал бодро, весело, без всякого зла:

— А это, красавица, значит, что ставишь медяк — берёшь три, если девчонка из Фламенхолла продержится в отборе. Дают три к одному, потому что не продержится. Никто на неё не берёт. Ставки чистые, деньги в конторе, книга казённая, всё по закону.

— А почему не продержится? — спросила Лирия.

— Так а с чего бы? — Зазывала пожал плечами и почесал мелом за ухом, оставив белый след. — Первый курс, роду нет, дракон молодой, года под седлом не отходил. Против неё в первом круге — люди со своими манежами и своими наставниками. Я тебе больше скажу: её и вписали-то не для счёта, а для вида, чтобы Академия была представлена. Три к одному — это ещё по-божески. Утром было четыре.

Лирия стояла и слушала, как ей объясняют, во что она обойдётся.

Странно было не то, что он говорил. Странно было, как он говорил: без злобы, спокойно, как говорят о погоде или о цене на сено. Для него на доске не было никакой Лирии. Была строчка, которая приносит контору три медяка с одного, и её ещё утром пришлось поправить, потому что кто-то всё-таки поставил.

Ей стало холодно и обидно, и она разозлилась на себя за обиду. Она вытерла ладони о плащ.

— А кто поставил? — спросила Нэя.

Голос у неё был совершенно другой, чем минуту назад над репой и вепрем. Ровный, вежливый, скучающий голос человека, который спрашивает из вежливости.

— Да мало ли, — сказал зазывала.

— Мне для летописи, — Нэя показала тетрадь с печатью. — Академия ведёт запись поездки. Мне велено вписать, сколько на курсантов идёт денег. Сколько — не кто. Это ведь можно?

— Это можно, — согласился зазывала, польщённый печатью. — Суммы у нас открытые, у нас книга казённая.

Он поманил их под навес.

Внутри конторы пахло мелом, чернилами и сургучом. На стойке лежала толстая книга, разграфлённая от руки. Служка с неохотой развернул её и ткнул ногтем в столбцы, а Нэя, сдвинув на нос ближние очки, повела по строчкам — быстро, без выражения, губами повторяя числа.

Лирия смотрела через её плечо и понимала одно из трёх слов. Но одно она поняла точно: против нескольких строк стояло не имя дома, а короткая пометка и оттиск печати — маленькой, аккуратной, с зубчатым краем.

И суммы против этих строк были большие. Гораздо больше всего остального на этой странице.

— А это чьё? — спросила Нэя, не поднимая головы.

— Это через канцелярию, — сказал служка. — Такие ставят закрыто. Имя не пишем, пишем «казённое поручение». Законно.

— Через какую канцелярию?

— Через лорд-канцлерскую, красавица. У нас другой нету.

Нэя кивнула так же скучающе и записала три числа в тетрадь, и Лирия увидела, что записала она их не в строчку, а вразбивку, будто расходы на овёс.

— Благодарю, — сказала Нэя.

Каэл, стоявший всё это время у входа, шагнул внутрь.

— Довольно, — сказал он.

Зазывала повернулся к нему с прежней весёлостью и осёкся. Каэл не повышал голоса. Он его понизил — и от этого в конторе стало тише, чем было.

— Вы объяснили девушке, что она вписана для вида, — сказал он. — Вы не знаете ни её, ни её дракона, ни того, сколько она летает. Вы знаете цифру, которую вам утром написали мелом. Я бы на вашем месте не считал это знанием.

— Господин хороший, — начал зазывала, — да я ж без обиды…

— Я вижу, что без обиды. Это хуже.

Он положил на стойку медяк — один, — и сказал:

— Ставлю. На Эмбервуд, на выход из отбора. Запишите.

Служка молча записал.

Каэл вышел, не оглядываясь, и остальным пришлось идти за ним. На площади он остановился и подождал, пока подойдут, и лицо у него снова было безупречно вежливое и ничего не выражающее.

— До темноты нужно вернуться, — сказал он. — Идём верхней галереей, там короче.

— Ты поставил медяк, — сказала Лирия.

— Я поставил медяк.

— Один.

— У меня в кармане был один, — сказал Каэл. — Остальное у нас общее и на брезент.

Он пошёл вперёд. Лирия шла сзади и злилась уже совсем по-другому.

Элиза поравнялась с ней и, глядя строго перед собой, обронила:

— Три к одному — хороший коэффициент, Эмбервуд. На меня в прошлом году давали два. Я выиграла, и никто не разбогател. Унизительнее со мной ничего не случалось.

Верхняя галерея вывела их к переходу между вторым и третьим ярусами — открытой террасе, повисшей над пустотой, с чугунными перилами и чугунными же решётками в полу вдоль всей внешней стороны. Солнце уже висело низко и красное, за зубцами верхнего яруса, и по камню тянулись длинные тени.

Нэя ушла вперёд с Элизой, споря про репу, и голоса их удалились за поворот.

Лирия остановилась у перил.

— Ты сегодня со мной как с чужой, — сказала она.

Каэл ответил не сразу.

— Я веду себя так, как здесь принято, — сказал он. — В Пирионе всё видно. Кто с кем стоит, кто кому подаёт руку, кто чей воротник трогает. За этим следят люди, которым за это платят, и к вечеру об этом знают в трёх домах.

— И что?

— И то, что на тебя ставят три к одному, — сказал он. — А завтра поставят иначе, если решат, что ты чья-то. У нас говорят не «девушка Норрингтона». У нас говорят «протеже дома Норрингтон». Это звучит вежливо и означает, что всё, чего ты добьёшься, будет засчитано моему отцу.

— Значит, ты бережёшь мою честь.

— Я берегу твою победу, — сказал Каэл. — Это разные вещи, и вторая мне сейчас важнее.

Прозвучало правильно. Ровно, разумно, по-норрингтоновски.

И всё-таки он смотрел мимо неё, на перила, а Лирия уже знала, что смотреть мимо он начинает тогда, когда сказанное — правда, но не вся.

— Дальше договоришь? — спросила она.

— Не сегодня.

Вот и всё. Он не умел отмалчиваться, когда спрашивали прямо, поэтому научился молчать заранее.

Снизу сквозь решётку ударил пар.

Он пошёл плотным горячим столбом, серым и мокрым, пахнущим окалиной и серой, и на секунду закрыл всю террасу. Лирия зажмурилась и отступила, а когда открыла глаза, столб уже редел, расползался, уходил вверх рваными клочьями.

Что это? — Зефир дёрнулся в её голове, раздражённый, взмокший в своей каменной нише тремя ярусами выше. — У вас там тоже дышать нечем?

«Тут просто пар.»

«Просто». Ты стоишь и смотришь вниз. Я чувствую. Что там?

Лирия вернулась к перилам и перегнулась через тёплый чугун.

Терраса нависала над обрывом уступами, и уступы уходили вниз, ярус за ярусом, всё темнее и теснее, и на самом дне, там, где город кончался и начинался подземный жар, лежали Нижние Печи.

Отсюда, сверху, они были похожи на угли, которые забыли залить.

Красное марево стояло над кровлями ровно, не мигая, и в нём проступали чёрные горбы литейных крыш и трубы. Труб было много, десятки. Все дымили в одну сторону, и дым не поднимался, а стелился, потому что был тяжелее воздуха. Между крышами шевелились крошечные огни — открытые горны, которые видно с полулиги. И снизу шёл звук: ровный сплошной гул, будто там, под городом, медленно дышало что-то большое.

Лирия смотрела и узнавала.

Вон там, где две трубы стоят рядом и между ними мостки, — литейня Гроума. Приют был при ней, за стеной, в бывшем складе формовочной земли, и стена всегда была тёплая, и на ней спали кошки, и дети тоже, если пускали. Вон дальше, где красное гуще, — красильни: там пар цветной, и по утрам он розовый, и это было единственное красивое, что она в детстве видела бесплатно.

Она отработала в этих галереях шесть лет. Сначала таскала воду, потом подавала формы, потом уже её пускали к горну — и первый ожог на кончиках пальцев, тот самый, который потом стал вечным, был оттуда, с формы, которую она взяла без рукавицы, потому что рукавицы были одни на троих и в них работал старший.

А наверху, в двух ярусах отсюда, служка мелом писал восемь тысяч крон против имени девушки, которая, как говорят, хорошо держится в седле.

Лирия стояла и складывала это в голове, медленно, как складывают тяжёлое.

Верхний Пирион делил ставки, титулы и места на трибунах. Он спорил о фаворитках, носил бархат с гербами и платил конторам, чтобы конторы называли числами живых людей. Он ел жареный миндаль в меду и торговался за гусиные перья.

Всё это стояло на угле, железе и людях, которые внизу с четырёх утра держали горн.

И никто наверху про них не помнил. Не из злобы. Просто не думал — как не думают о фундаменте, пока он держит.

Она знала этот фундамент изнутри. Знала, сколько там стоит день жизни и во что обходится ошибка. И вот это, оказывается, и было её единственное настоящее преимущество в столице: она одна из всего отряда умела читать нижнюю половину этого города.

Дым внизу шевельнулся, и ей показалось, что горны на секунду вспыхнули ярче — все разом, как будто там открыли какую-то большую дверь.

Лирия. — Зефир будто убавил голос. — Ты вспоминаешь плохое?

«Я вспоминаю своё.»

— Пора, — сказал за спиной Каэл. — Ворота подворья закрывают с темнотой.

— Иду.

Она отошла от перил и ещё раз оглянулась вниз, на красное марево, на трубы, на дым, который стелился по кровлям и не хотел подниматься.

И только на лестнице, уже в темноте, поняла, что́ её зацепило.

Дым из Нижних Печей шёл, как и положено, из всех труб.

Кроме двух.

Над двумя трубами литейни Гроума — тех самых, между которыми мостки, тех самых, за стеной которых она спала ребёнком, — не было ничего. Ни дыма, ни пара, ни красного.