Академия Драконов «Фламенхолл». Часть 2. Турнир Стихий

Она не успела.

Каэл вышел из тени карниза так тихо, как умел только он, взял штормового дракона за оба повода у самой пряжки и повёл его в сторону. Дракон весил в тридцать раз больше него и мог стряхнуть его одним движением шеи. Он не стряхнул. Каэл шёл ровно, не оборачиваясь и не глядя на Ренника, и штормовой пошёл за ним, потому что рука на поводе была спокойная, а спокойную руку драконы слушают.

— Ваш створ левее, — сказал Каэл, отпуская повод. — Судьи уже смотрят. Не стоит.

— Норрингтон. — Ренник улыбнулся. — Твой отец знает, кому ты нынче держишь стремя?

— Мой отец знает, что я не люблю повторять.

Он сказал это тише, чем предыдущую фразу, и Ренник почему-то замолчал. Каэл отошёл, не взглянув на Лирию. Ни кивка, ни слова, ни даже той короткой мелочи, за которую можно уцепиться. Он держал дистанцию на людях с самого Пириона, и она знала почему: стоит ему один раз при всех встать рядом — и её место в сетке назовут подарком дома Норрингтон. Знала. И всё равно каждый раз в этот момент ремень нагрудника вдруг оказывался затянут слишком туго.

— Вторая четвёрка! По сёдлам!

Лирия взялась за седельную скобу, и Зефир подставил плечо привычным движением, чуть присев. Кожа сбруи была холодной, ремни легли, пряжка — та самая, латунная, запасная, из кармана Элизы, — щёлкнула чисто.

— Эмбервуд, — сказала Элиза.

Лирия обернулась.

— Шестая веха стоит над карнизом, там ветер бьёт снизу. Пирр вчера чуть не собрал этот карниз мордой. — Элиза помолчала ровно столько, чтобы стало ясно, что дальше будет неприятное. — Не геройствуй. Просто пройди.

— Спасибо.

— Я тебе не желала удачи. Я объяснила устройство ветра.

Гонг ударил из чаши — тяжёлый медный удар, от которого дрогнул створ. Зефир подобрался весь, от загривка до последнего когтя, и Лирия почувствовала его радость: чистую, звериную, ничем не омрачённую радость перед высотой.

Готов?

Я родился готовым. Держись, пожалуйста.

Он сказал «пожалуйста». Он никогда не говорил «пожалуйста».

Створ распахнулся в пустоту, и они упали в неё.

Первые полторы секунды это было именно падение — Зефир не взлетал, он сваливался с карниза, складывая крылья, чтобы разогнаться, и город летел навстречу чёрными ступенями. Желудок Лирии остался наверху, в предстартовой зоне. Потом крылья раскрылись, воздух ударил под ними, как вода под днищем, и падение стало полётом.

Ветер вырвал слёзы из глаз мгновенно.

Первая веха, красная, висела над северным бортом чаши, и Зефир прошёл её так близко, что полотнище хлопнуло Лирию по сапогу. Вторая. Третья. Внизу мелькнули трибуны — сплошная серая рябь лиц, и гул поднимался от них тёплым столбом. Хронометристы на вышках переворачивали песочные склянки и дули в свистки, и каждый свисток означал, что кто-то прошёл ворота вовремя.

Слева.

Штормовой шёл слева и выше, и шёл он не по своей линии. Ренник срезал угол между третьей и четвёртой вехой — правила Круга Ветра столкновений не запрещали вовсе, — и от его тяжести воздух за ним рвался длинными закрученными жгутами. Зефир попал в один такой и провалился на добрых три роста, прежде чем выгреб.

Лирию мотнуло, ремень врезался в бедро. Она стиснула колени и перестала думать словами.

Дальше пошло то, ради чего вообще стоило садиться в седло.

Они с Зефиром не разговаривали в полёте. Они делили зрение: она видела вехи его глазами — золотыми, широкими, ловящими одновременно и левый борт, и правый, — а он чувствовал её руки на гребне и вес её тела, наклонённого раньше поворота. Пятая веха, синяя. Шестая — над карнизом, где ветер бьёт снизу.

Элиза не соврала. Восходящий поток поймал их у самого полотнища и подбросил, и веху они прошли брюхом кверху, вниз головой, и весь Пирион на мгновение оказался у Лирии над макушкой, а небо — под сапогами. Зефир вывернулся, дал полкруга бочкой и лёг на курс.

Тебе понравилось.

Мне понравилось.

Мне тоже. Не отвлекайся.

К десятой вехе они шли вторыми. К двенадцатой Ренник понял, что провинциальная гончая не отстаёт, и перестал притворяться, что просто летит.

Двенадцатая веха стояла в узком месте: полоса шла между двумя выступами шестого яруса, и над ней, на два роста выше, тянулся сигнальный трос. Пространства там было ровно на одного дракона. Зефир входил в горловину первым, на полкорпуса впереди.

Штормовой пошёл на него сбоку — всей массой, разворачиваясь так, чтобы вытеснить лёгкого на внешнюю дугу виража, где ждали гасящие сети. Лирия увидела это чужим, драконьим зрением: тёмно-синюю стену, идущую наперерез, распахнутую пасть — и глаз штормового, круглый, ни в чём не виноватый глаз животного, которое ведут туда, куда оно не хочет.

Времени не было ни на что.

Она навалилась вперёд, всем телом, и Зефир понял раньше, чем она додумала.

Он сложил крылья.

Они провалились под брюхо штормового так близко, что Лирия слышала, как чужая чешуя идёт над её спиной, и её обдало сухим жаром, как от печной заслонки. Гребень штормового прошёл в ладони от её затылка. Она пригнулась к шее Зефира и уткнулась лицом в его чешую, и чешуя была тёплой.

А Ренник, довернув в пустоту, где только что был враг, задел крылом сигнальный трос.

Звук пришёл отовсюду разом: звонкий, дребезжащий, длинный — так рвётся натянутая проволока. С вышек взвыли свистки. Штормового мотнуло, он захлопал крыльями, теряя ход, и остался позади, а на трибунах поднялся тот особый рёв, который бывает, когда двадцать тысяч человек одновременно понимают, что произошло что-то незаконное.

Круг Ренника не засчитали. Лирия узнала об этом потом.

А тогда впереди была последняя веха, белая, и песочная склянка на главной вышке уже показывала дно.

Зефир вытянулся в струну. Крылья били коротко и часто, воздух свистел так, что закладывало уши, и Лирия перестала чувствовать пальцы. Веха росла. Веха была близко. Веха оказалась вплотную — и полотнище хлестнуло по крылу, и медный свисток ударил в тот самый момент, когда последние песчинки ушли вниз.

Три секунды. У них осталось три секунды до штрафа.

Гул трибун накрыл их с головой, и Зефир, вместо того чтобы пойти на посадку, встал на крыло и прошёл над рядами низко, красуясь, — потому что на него смотрели, а он этого ждал всю жизнь.

Прекрати.

Ни за что.

На посадочной полосе к ним подбежал распорядитель с доской и объявил результат так буднично, будто читал список белья из прачечной. Время такое-то. Штрафов нет. Место в сетке — четырнадцатое из шестнадцати.

Четырнадцатое. Последние два места разыгрывали ещё два заезда, и это уже не имело значения.

Они прошли.

Лирия слезла с седла и обнаружила, что ноги её не держат. Она села прямо на камень, тут же, у Зефирова плеча, и стала смеяться, и смех выходил рваный и совершенно дурацкий, и остановить его не получалось.

Кто-то встал над ней, заслонив свет.

Ивет Санстрайк смотрела сверху вниз, сложив руки на груди. На ней была лётная куртка королевского крыла, золотые кольца в ушах, и вид у неё был такой, будто она пришла сообщить о чьей-то смерти.

— Ты вошла в шестую веху с недобором высоты, — сказала она. — Тебя спас восходящий поток, а не расчёт. Если бы ветер в это время шёл вниз, ты бы собрала карниз лицом.

— Спасибо, — сказала Лирия.

— Я не хвалила. — Ивет чуть склонила голову. — Пике под брюхо в горловине. Ты решала это меньше чем за секунду?

— Я вообще это не решала.

— Хуже. Значит, у тебя это в руках, а не в голове. — Ивет помолчала. — С этим на Круге Ветра тебя не хватит. Приходи на вышку послезавтра, я покажу, как считают вираж. И, Эмбервуд. — Она уже повернулась уходить. — Стормвейл теперь будет ждать тебя весь Турнир. Он не умеет проигрывать по-другому.

Она ушла. Лирия сидела на камне и медленно понимала, что чемпионка прошлого Турнира только что предложила ей учить её летать.

Она мне нравится, — сказал Зефир. — У неё дракон тоже ленивый и притворяется, что ему всё равно.

К вечеру они спустились на третий ярус, и Пирион успел смениться другим городом. Наверху был холод и звон проволоки, здесь — тёплый камень, дым из низких труб, скрип верёвочных подъёмников, которые в этом городе не замолкают никогда.

Гостевой Двор Академии встретил их запахом подгоревшей ячменной каши.

— Она не подгорела! — крикнула Нэя из-за стола. — Она с корочкой! Это разные вещи!

— Это одна и та же вещь, — сказала Элиза, вешая куртку на гвоздь. — С двух сторон.

Общий зал подворья был низкий, закопчённый, с очагом посередине и щербатым столом на восьмерых. Академия держала это подворье с восьмого года Договора и все триста лет не могла его себе позволить. Сальные свечи чадили. В окне было видно двор, а во дворе — насест, а на насесте Зефира, который делал вид, что спит, и при этом одним глазом следил за дверью кладовой.

Нэя прошла в сетку в своём заезде тоже — шестнадцатой, последней, с двумя штрафами и разбитой губой, и была этим счастлива до неприличия.

— Так, — говорила она, раскладывая на столе медяки стопками по десять штук. — Во-первых, я летала ужасно. Во-вторых, я в сетке. Порядок пунктов отражает мою честность, а не мои достижения. В-третьих!

Она подтолкнула к Лирии четыре стопки.

— Это твоё. Точнее, не твоё, а Норрингтона, но он сказал отдать тебе, а я передаточное звено при исполнении, я обязана.

Лирия посмотрела на медь.

— Он поставил на меня?

— Три к одному, — сказала Нэя с восторгом. — Последний свой медяк. Я видела книгу, там его имя, там всё написано, я летописец, я записала. — Она вдруг понизила голос до заговорщицкого шёпота, что при её голосе означало, что услышали все. — И заметь, он не подошёл. Он передал через меня. Он передал. Через. Меня.

— Нэя.

— Молчу. Я просто фиксирую для потомков.

Каэл сидел у очага и чинил ремень нагрудника, не отрываясь от работы. Уши у него, впрочем, покраснели, и Лирия старательно разглядывала свою кружку.

Элиза уже достала суровую вощёную нить и зашивала продранный о базальт край лётной перчатки — молча, ровными стежками, наклонившись к свече. Она делала это так же, как всё: будто перчатка была последним, что у неё осталось, и никто не должен был об этом догадаться.

Лирия отогревала пальцы о кружку. Пальцы были сбиты в кровь о ремни, и Нэя, договорив, взялась их перевязывать полосками старой рубахи, и делала это плохо, туго и с большой любовью.

За дверью раздался шум, потом возмущённое хмыканье Каэла, и все обернулись.

Зефир протиснул морду в дверной проём — целиком он туда не помещался, и его это никогда не останавливало. Он положил подбородок на порог, потянулся и очень аккуратно, тёплыми губами, вытянул из кармана Каэлова плаща кусок сушёной репы.

Каэл не шевельнулся. Он продолжал чинить ремень с лицом человека, который совершенно не замечает, что у него из кармана ворует дракон.

— Он тебя грабит, — сообщила Нэя.

— Я знаю.

— И ты ничего не сделаешь?

— Я положил её туда утром, — сказал Каэл.

Зефир захрустел с достоинством победителя, и Лирия впервые за день выдохнула по-настоящему.

Астрид вошла, когда каша уже остыла окончательно.

Она пришла с улицы, в мокром от вечернего пара камзоле, расстёгнутом, как всегда, и хромала сильнее обычного — значит, к ночи будет дождь. Она не стала снимать плащ. Не подошла к очагу. Она остановилась у стола, и по тому, как она остановилась, Лирия поняла, что праздник кончился.

— Драконхарт? — Элиза отложила перчатку.

Астрид молчала. Она смотрела на медные стопки, на перевязанные пальцы Лирии, на Нэину разбитую губу, и Лирия видела, как ей не хочется говорить то, за чем она пришла.

— Сегодня вы обе хорошо летали, — сказала Астрид наконец. — Это правда, и я хочу, чтобы вы её помнили, потому что дальше я скажу другое.

Она вытащила из-за пазухи свёрнутый лист и положила на стол.

Это была выписка из судейской канцелярии — плотная бумага, две колонки, приписные номера участников, печать внизу. Обыкновенная скучная бумага, каких Лирия за жизнь видела сотни.

— Я ходила за приписным номером, — сказала Астрид. — Их выдают по заявкам школ. Я хотела заодно узнать, почему нам дали два места, когда просили одно. — Она помолчала. — Нам не давали два места, девочка. Нам дали одно. Второе пришло не от нас.