Академия Драконов «Фламенхолл». Часть 2. Турнир Стихий

— Проверка снаряжения отряда, — сказал он. — Астрид велела.

— Проверяй.

Он проверял по-настоящему: брал ремень, тянул его на излом, смотрел на просвет, щупал шов ногтем. У Элизы он проверил подпругу и застёжку нагрудника и сказал два слова одобрения. У Лирии он остановился надолго.

— Заклёпка на левом плече не сядет, — сказал он. — Тут кожа в три слоя, ты её шилом не додавишь.

— Додавлю.

— Ты руку сорвёшь.

— Уже срывала.

Он ничего не ответил на это, а вместо ответа снял перчатки, взял с полки пробойник, поставил ремень на свинцовую плиту и придержал заклёпку двумя пальцами.

— Бей.

Лирия ударила. Заклёпка села с одного раза, ровно, вгладь, потому что он держал её именно так, как надо, и ни разу не дёрнул руку. Они стояли близко. Она видела шрам через его левую бровь, и мелкую царапину на костяшке, и то, что рукав у него дорогой, а манжет обтрёпан изнутри, потому что он тоже работал руками, просто об этом не принято было знать.

— Ещё две, — сказал он.

— Угу.

Больше они не разговаривали, и это молчание было лучше всех разговоров, которые у них случались за зиму. Элиза в углу застёгивала бляхи с таким лицом, будто в мастерской вообще никого нет. Пирр за порогом вздыхал. Бранн у окна прошивал свою подпругу и не поднимал головы, но Лирия готова была поспорить, что старик всё видит.

К концу второго часа сбруя была собрана. Чиненая, с двумя заплатами на подпруге, с латунной пряжкой без герба на левом плече, вся в мелких свежих стежках, которые ещё пахли воском. Лирия провела по ней ладонью от нагрудника до хвостового ремня. Держало.

Зефир, вылезая на волю, задел мордой полку с восковой пылью и оглушительно чихнул, обдав Лирию тёплым воздухом с ног до головы. После чего сделал вид, что ничего не произошло, и виновато сунул морду ей под локоть.

Это не я.

Конечно не ты.

Элиза ушла первой, как уходила всегда: не попрощавшись и очень прямо. Каэл задержался на два вдоха дольше нужного, будто хотел что-то сказать, и не сказал. Лирия услышала, как он спускается по лестнице, и только потом заметила на краю верстака банку.

Тюлений жир. Полная, свежая, с бумажной затычкой под крышкой. Такой мажут перепонки крыльев перед высокогорьем, чтобы за ночь на них не намёрзло стекло. Такой стоит денег, которых у неё не было и о которых она никому не говорила.

Лирия постояла над банкой. Потом взяла её обеими руками, как берут что-то живое, и понесла к себе.

Когда за окнами стемнело и по скрипторию понесли лампы, Лирия пришла к Нэе и обнаружила, что комнаты больше нет.

То есть комната, конечно, была, тёплая келья рядом со скрипторием, где всегда пахло чернилами и подгоревшим молоком. Но пола в ней не наблюдалось. Пол закрывали книги: стопками, стенками, башенками, россыпью. Между башенками лежали три раскрытых дорожных сундука, четыре тубуса, связка перьев, две чернильницы дорожного образца с притёртыми пробками и одна обыкновенная, которая протекла.

Посреди всего этого сидела Нэя и держала на весу ручной безмен.

— Так, — сказала она вместо приветствия. — Во-первых, я счастлива. Во-вторых, я не влезаю. Порядок пунктов отражает мои приоритеты.

— Ты счастлива?

— Лирия. — Нэя сняла очки, посмотрела сквозь них на свет, надела обратно. — Меня отпустили в Пирион официальным летописцем поездки. Официальным. С бумагой. С печатью Академии. Это значит, что я не подружка, которая увязалась, а лицо при исполнении, и в описи меня запишут как лицо при исполнении, а не как «и с ними ещё одна».

— Тебя записали, потому что ты всё равно бы сбежала.

— Одно другому не мешает, — с достоинством сказала Нэя.

Взвешивание шло уже час и заметно портило ей настроение. Она клала стопку пергамента на крюк безмена, придирчиво смотрела на риску, снимала два листа, вешала обратно и смотрела опять. Лирия села на свободный угол сундука и стала разбирать своё: войлочные лётные чулки, шерстяные обмотки, тёплое бельё, запасные варежки на шнурке.

— Унция лишняя, — пожаловалась Нэя. — Всего унция.

— Их у тебя будет сорок таких унций.

— Не говори страшного.

Астрид вошла без стука, потому что стучать в двери учениц она считала лишним расходом времени. Оглядела пол. Хромая на левую ногу сильнее обычного, дошла до середины комнаты, встала над сундуками и вынесла приговор.

— Половину.

Нэя схватилась за сердце обеими руками.

— Наставница.

— Дракон с всадником в броне летит четыре часа, — сказала Астрид. — Потом посадка, хочешь ты того или нет. Три дня по Ветряной Лестнице, три станции, на второй обледенение. Каждая лишняя унция на сквозняке — это не унция, это то, чего у дракона не хватит на подъёме. Половину, Фаерстоун. Сама выберешь или я выберу?

— Сама, — быстро сказала Нэя.

Выбирала она мучительно. Астрид стояла над ней и выкидывала вслух:

— Это что?

— Свод придворного церемониала.

— Зачем?

— Чтобы никто из нас не опозорился при короле.

— Ты его выучишь за три дня в седле?

— Я его уже выучила, — с достоинством ответила Нэя. — Я его беру, чтобы проверять себя.

— Останется, — неожиданно сказала Астрид. — А вот это что?

— Это стихи.

— Это восемь унций стихов.

Стихи улетели в угол, к отвергнутым. Нэя проводила их взглядом человека, отдающего родное дитя в чужие руки. Потом полезла за очередной стопкой, потеряла равновесие, села мимо сундука прямо на собственный плащ, и под ней отчётливо хрустнуло.

Секунду все молчали.

— Это были дорожные, — сказала Нэя тонким голосом. — Средней силы. Которые для чтения на весу.

— Три пары очков, — сказала Астрид. — Две пары очков. Одна унция долой, Фаерстоун, ты делаешь успехи.

Лирия засмеялась в кулак. Нэя обиженно сопела и выковыривала из-под себя гнутую оправу. И тут Лирии стало хорошо и страшно сразу. Вот это всё, чернильные пятна, хруст очков, ворчание наставницы, послезавтра будет за триста лиг отсюда. А послепослезавтра, может быть, вообще не будет.

Астрид тем временем достала из-за пазухи кошель и положила на сундук. Кошель лёг тяжело и звякнул скупо, что было плохим сочетанием.

— Дорожная казна. Считайте.

Нэя сосчитала быстрее всех, потому что считала она всегда быстрее всех.

— Тут на три станции, — сказала она. — Ровно на три. На корм драконам, ночлег и переправу через нижний мост.

— Ровно, — подтвердила Астрид.

— А на еду нам?

— На кашу хватит. На мясо не рассчитывайте, мясо в Пирионе дороже, чем совесть. — Астрид потёрла разбитые костяшки правой руки о ладонь, привычно, как чешут старую мозоль. — Касса заморожена тридцатый день. Это всё, что я смогла достать, и достала я это не из кассы, так что не спрашивайте откуда.

Она посмотрела на Лирию, и Лирия поняла, что сейчас будет главное.

— Эмбервуд. Слово с тебя.

— Какое?

— В Пирионе до официального смотра ты не попадаешься на глаза ни одному чиновнику короны. Ни одному. Не заходишь в канцелярию, не разговариваешь с секретарями, не берёшь бумаг, не подписываешь бумаг. Пришли — сидите тихо, смотрите город, ждёте смотра. Тебя туда вписали чужой рукой, и я хочу, чтобы рука эта увидела тебя первый раз на арене, а не в приёмной, где тебе будет некуда деться.

Лирия подумала о свитке. О тени вычеркнутого имени, проступившей на свету. О том, что имя это она знает и до сих пор не сказала о нём вслух ни одному человеку, включая ту, что сейчас стояла над ней.

— Даю слово, — сказала она.

Астрид посмотрела на неё чуть дольше, чем требовалось.

— Хорошо, — сказала она и ушла.

Когда дверь закрылась, Нэя долго возилась с плащом, расправляя подкладку. Потом достала из-под стопки книг узкий сложенный лист с сургучом и очень аккуратно, двумя пальцами, задвинула его в шов подкладки, туда, где ткань шла вдвое.

— Это что? — спросила Лирия.

— Письменный допуск. — Нэя разгладила шов ладонью и посмотрела на Лирию поверх очков, и в лице у неё не осталось ни капли прежней бестолковости. — В Белую Башню. Королевские архивы, пятый ярус. Пускают только по бумаге, выносить нельзя ничего, сидеть за столом можно только при служителе. Летописец Академии имеет право просить допуск. Подружка, которая увязалась, не имеет.

— Ты поэтому так рвалась в летописцы.

— Я поэтому месяц выпрашивала бумагу с печатью, — сказала Нэя. — Лирия, там лежат описи. Все. За триста лет. Если кто-то в столице подчистил ножом одно имя на одном свитке, то в описи это имя есть, потому что описи никто не чистит, их слишком много и они никому не интересны.

Лирия молчала.

— Я не спрашиваю, чьё имя ты там увидела, — тихо добавила Нэя. — Я вижу, что увидела. Захочешь, скажешь. А бумагу я всё равно зашью.

Ночь была короткой, и Лирия честно проспала из неё часа три.

К половине шестого утра Верхний скальный насест уже жил. Насест этот вырубили в самой макушке скалы, над обрывом, и в тихую погоду с него открывался весь мир до синей полосы Перевала. Тихой погоды на нём не бывало никогда. Ветер шёл снизу, из ущелья, ледяной и плотный, будто река встала на дыбы, и по каменной площадке ползла наледь, а по наледи ползли дежурные курсанты с корзинами, разнося драконам жир для смазки перепонок.

Зефир стоял, растопырив крыло, и терпел, пока Лирия втирала тюлений жир в перепонку у самой кости. Перепонка была тёплая и тонкая, как хорошо выделанная кожа, и под пальцами шли жилки.

Щекотно.

Терпи.

Я и терплю. Я просто сообщаю, что щекотно, чтобы ты знала.

Рядом Элиза застёгивала Пирру нагрудник, и красный дракон недовольно рычал каждый раз, когда пряжка касалась холодного. Нэя стояла у стены с двумя сумками, замотанная по глаза, и на лице у неё было написано, что она вспомнила про высоту. Каэл проверял свои узлы молча и тщательно.

Тарис появился так, как появлялся всегда: только что не было и вот уже стоит. В перчатках, в дорожном, с обмотанным шарфом горлом, из-под которого всё равно выглядывал край старого ожога. Он молча обошёл всех по кругу и молча взялся за седло Лирии.

Он ощупал каждый узел. Потянул подпругу на себя всем весом. Нашёл латунную пряжку, задержал на ней пальцы, ничего не сказал. Проверил заклёпки на левом плече. Дёрнул хвостовой ремень.

— Кто клепал?

— Я, — сказала Лирия. — Норрингтон держал.

— Держал хорошо. — Тарис отпустил ремень. — Слушай сюда, девочка, повторять не буду. На второй станции обледенение. Крыло смазывать на ночь и утром, не только утром. Спать в чулках. Воду держать за пазухой, иначе замёрзнет. Если дракон говорит, что устал, он не жалуется, он предупреждает, и садиться надо сразу, а не через четверть часа.

— Поняла.

— Теперь главное.

Он подошёл ближе, и Лирии пришлось задрать голову. Ветер выл под краем площадки.

— Голос. Ты его в столице не применяешь.

— Совсем?

— Совсем. — Тарис говорил ровно, и от этой ровности было хуже, чем от крика. — Ты думаешь, у тебя оружие. Оружие можно убрать в ножны. Голос Пламени убрать нельзя. Его слышат все драконы в округе на две лиги, и чужие тоже. Две лиги, девочка. Пирион вдоль стены — полторы. Споёшь в самом низу города, в ремесленных печах, — услышат во дворце, на верхней террасе. Не заподозрят. Услышат.

Лирия сглотнула, и глотать было нечего. За эту зиму она думала о своём даре по-разному: подарок, беда, работа. Костром, который носишь с собой и ничем не прикроешь, он ей ни разу не показался.

— Это маяк, — сказала она.

— Это маяк, — согласился Тарис. — Он горит над тем местом, где ты стоишь, и гаснет, когда ты замолчишь, а не когда ты захочешь. Помни это, когда решишь кого-нибудь спасти.

Он прав, — сказал Зефир, и в его голосе не было ни капли обычной дерзости. — Я тебя слышал из лазарета через всю скалу. Я думал, ты знаешь.

Не знала.

Теперь знаешь.

Тарис кивнул, будто на этом дело кончилось, и пошёл к своему седлу.

И вот тут Лирия увидела вьючный мешок.

Она видела за зиму, как Тарис собирается. Он собирался как человек, который тридцать раз мёрз в горах: сухари, жир, запасные ремни, смена шерстяного, свёрнутый войлок, соль. Мешок всегда получался тугой и тяжёлый, с двумя перехватами.

Сейчас мешок был вполовину. Перехват один. Войлока нет вовсе.

Лирия смотрела на этот мешок, и пальцы у неё сами собой сжали ремень так, что латунь врезалась в ладонь. Полмешка. Один перехват. Столько берут, когда собираются вернуться рано.

— У вас сбор на два дня, — сказала она.

Тарис затянул ремень своего седла. Затянул спокойно, до конца, проверил пальцем.

— На два, — сказал он.

— Мы летим три.

— Вы летите три. — Он затянул второй ремень. — Я схожу на второй станции и возвращаюсь назад.

На площадке стало очень тихо, насколько может быть тихо там, где воет ветер. Элиза перестала застёгивать. Нэя перестала топтаться. Каэл медленно повернул голову.

— Наставница знает? — спросила Лирия.

— Знает.

— А мы?

— Теперь знаете.

— Почему?

Тарис поднял на неё глаза. Так смотрит человек, у которого дело уже решено и обсуждению не подлежит, и которому от этого нехорошо. Он не ответил. Он протянул руку и показал вниз, за край насеста, туда, где лежало ущелье и медленно, слоями, ворочалась синеватая тьма, ещё не тронутая рассветом.

— Дальше вы летите сами, — сказал он.

Глава 3. Ветряная Лестница

К полудню Лирия поняла, почему перелёт назвали лестницей. Ущелье шло вверх ступенями: скальная полка, обрыв, снова полка, и на каждой ступени воздух вёл себя по-своему. На нижних он был плотный и тяжёлый, держал крыло, как вода держит ладонь. Здесь, на высоте двух тысяч локтей, он стал тонким и злым, и Зефиру приходилось грести чаще, чтобы оставаться на месте.

Внизу лежала синева — густая, слоистая, без дна. Лирия один раз заглянула туда через колено и второй раз не стала.

Строй шёл клином. Впереди тяжело и ровно, как гружёная баржа, тянул Пирр Элизы; за ним справа держался Каэл на своём буром Гранате, слева — Нэя на смирной академической самке по кличке Рябина, которую в Фламенхолле давали всем, кто боится летать. Тарис шёл замыкающим и выше всех, откуда видно каждого. Зефир должен был идти вторым слева и не отставать.

Зефир отставал.

Он не быстрее меня, — сказал он в голове у Лирии, и слышно было, как он злится. — Он просто тяжелее. Тяжёлое падает медленнее. Это не заслуга.

Он идёт первым, потому что Тарис так поставил.

Тарис поставил неправильно.

Лирия улыбнулась в шарф. Спорить с Зефиром на высоте было делом безнадёжным: тщеславие у него работало ровнее крыльев.

А потом ущелье сделало поворот, и в них ударил сквозняк.

Он пришёл сбоку, из распадка, и шёл поперёк дороги сплошной ледяной рекой. Пирра снесло на полкорпуса, и он выправился. Рябину качнуло, и Нэя завизжала так, что её услышали все, даже без пения. Зефира развернуло почти боком.

Лирия вцепилась в луку. Ремни держали, латунная пряжка Элизы врезалась в бедро, и это было хорошо, это значило, что снаряжение работает. Плохо стало через несколько взмахов.

Плечи.

Сначала будто в плечи загнали по мёрзлой спице, потом спицы стали жечь, и Лирия узнала это ощущение раньше, чем поняла его. Так у неё болело, когда болело у Зефира. Резонанс не спрашивал разрешения: он просто отдавал ей чужую боль как свою.

Она поймала его зрением. Похоже на то, как окунаешь лицо в талую воду, — и вот она уже смотрит на мир сверху и вбок, с рези в глазах от встречного ветра, и видит на просвет собственное крыло.

Перепонка серебрилась.

По тонкой коже между костями насыпало мелкой крупки, будто инея на стекло. Крупка нарастала. Каждый взмах давался тяжелее предыдущего, потому что крыло теряло гибкость, и в суставе, там, где кожа крепится к локтю, ломило.

Не смотри, — сказал Зефир. — Я справлюсь.

Ты теряешь высоту.

Я её потом наберу.

Он терял её быстро. Клин ушёл вперёд и вверх, Пирр таранил сквозняк своей тяжестью, а Зефир, вёрткий и лёгкий, оказался в этом ветре щепкой. Лирия видела, как Тарис наверху развернулся и пошёл вниз к ним, и ей стало стыдно так, как бывает стыдно только на людях.

Не отстать. Она твердила себе это одно от самого Фламенхолла, всю дорогу до перевала, — и вот отстала на второй день.

— Ну хорошо, — сказала Лирия вслух, в шарф, потому что вслух ей думалось лучше. — Хорошо. Не мешай ветру. Ищи, где он вверх.

В горах Лирия не выросла. Она выросла при кузнице, и всё, что она знала про воздух, знала оттуда: горячий идёт вверх, холодный ложится вниз, и если открыть заслонку не с той стороны, дым пойдёт тебе в лицо. Кузнечная правда была маленькая, но своя.

Она подняла голову и стала смотреть на скалу.

Восточная стена ущелья с утра стояла под солнцем. Камень там был рыжеватый, сухой, без наледи, и над одним выступом — широким, покатым, похожим на лоб, — воздух заметно дрожал. Так дрожит над раскалённой наковальней. Лирия смотрела на эту дрожь, и сердце у неё колотилось, и она не могла понять, от страха или от радости.

Зефир. Правее. К стене.

К стене — это в стену.

К стене и вдоль. Над рыжим лбом. Там тепло, и оно идёт вверх.

Дракон молчал ровно столько, сколько нужно, чтобы обдумать и не показать, что обдумывал.

Если я разобьюсь, я тебе этого не прощу.

Мы разобьёмся вместе, дурак.

Тем более.

Он завалился на правое крыло и пошёл к стене.

Камень надвинулся страшно быстро. Лирия успела разглядеть на нём всё: жёлтые лишайники, трещину с торчащим кустиком, тёмный потёк от воды. Зефир прошёл над рыжим выступом так низко, что она почувствовала лицом сухое тепло, идущее от нагретого камня, — и в тот же миг их подбросило.

Не подкинуло рывком, а именно подняло: тёплая струя подхватила его целиком и понесла вверх ровно и мощно, как чужая ладонь. Лирию вдавило в седло. В ушах щёлкнуло. Наледь на перепонке начала таять, по краю крыла побежали капли, и боль в плечах отпустила так резко, что у Лирии выступили слёзы.

Зефир заорал.

Он орал по-драконьи, во всю глотку, длинно и торжествующе, и это было слышно, наверное, на обе станции разом.

Я нашёл! — сказал он. — Ты видела? Я нашёл!

Это я нашла.

Ты сказала. Нашёл я.

Он выкрутил вверх по спирали, набрал разом всё, что потерял, и ещё столько же, и вышел из потока выше строя. Оттуда он спокойно, красиво, с ленцой сложил крылья и обошёл Пирра по короткой дуге сверху.

И, проходя над его хвостом, пустил вниз короткое колечко пара.

— Эмбервуд! — Голос Элизы догнал их вместе с ветром. — Твой ящер только что плюнул на моего дракона!

— Это не плевок, — крикнула Лирия. — Это пар!

— Это наглость!

Это была наглость, — согласился Зефир довольно.

С Тарисом они поравнялись через минуту. Он ничего не сказал. Он посмотрел на оттаявшее крыло, потом на Лирию, потом на рыжий выступ внизу — и коротко кивнул, один раз, и ушёл выше.

Лирия потом весь остаток пути думала, что этот кивок был лучше любых слов, и злилась на себя за то, что ей это так важно.

До Первой станции шли ещё три часа. Дракон под всадником в броне держит четыре, и к концу четвёртого Рябина тянула уже совсем низко над карнизом.

Станция оказалась не крепостью и не башней, а просто широкой каменной полкой с вырубленными в скале нишами, деревянной пристройкой и коновязью для драконов, которую никто, конечно, не использовал по назначению. На полке пахло дымом, мокрой овчиной и варевом.

Смотритель вышел встречать в тулупе до пят, с сигнальным рогом на боку. Был он круглый, красный и очень довольный тем, что кто-то прилетел.

— Пятеро! — сказал он вместо приветствия. — Пятеро и пять голов. Я зимой по двое принимаю, а тут пятеро. Кормовая яма левая, правая с прошлой недели засыпана, туда не пускайте, там осыпь.

Нэя сползла с Рябины на четвереньки и так, на четвереньках, отползла от края на три шага.

— Я больше никогда, — объявила она в камень. — Слышите? Никогда в жизни я не оторвусь от пола библиотеки. Пол библиотеки — прекрасное место. Он ровный. Он не двигается. Под ним нет двух тысяч локтей.

— Тысячи девятисот, — сказал Каэл, снимая перчатки.

— Норрингтон, я тебя укушу.

Смотритель уже вёл драконов к левой яме и говорил без остановки — было видно, что за зиму он выговорился только сам с собой.

— Мясо мёрзлое, но доброе, як прошлой недели. Вон, внизу гонят, видите? — Он махнул рукой куда-то за край, и Лирия, подойдя, увидела далеко под собой обледенелый карниз и на нём цепочку чёрных мохнатых точек, ползущих гуськом. Ей стало нехорошо от того, насколько они маленькие. — А наверху вы, значит, из Академии. На Турнир?

— На Турнир, — сказала Элиза таким тоном, каким объявляют титул.

— Ну-ну. — Смотритель поворошил в яме. — Вы там, в столице, глядите. И на север глядите тоже.

— А что на севере? — спросила Нэя, немедленно забыв про пол библиотеки.

— А на севере тени. — Он сказал это буднично, как про осыпь. — Белые. Шестого дня Гарм со Второй сигналил: над северными хребтами белые ходят, крылатые, штук десять, и светятся. И не драконы, потому как драконы так не ходят, драконы идут прямо, а эти вьются. Он вечером сигналил, а к утру они ушли.

Лирия оглянулась на Тариса.

Он стоял у своего дракона, спиной, и разбирал упряжь. Спина у него была совершенно спокойная. Именно по этой спокойной спине Лирия и поняла, что он услышал каждое слово.

— Мало ли что светится в горах, — сказал смотритель и с грохотом опрокинул в яму ведро мяса. — Ешь, серебряный, не смотри на меня так.

Ночь на Первой станции прошла скучно, и это было лучшее, что можно сказать про ночь в горах.

---

Вторая станция висела над обрывом на голом карнизе, и туман пришёл вместе с темнотой. К одиннадцати он загустел так, что от жаровни до края полки не было видно ничего, кроме серого. Часовые ходили парами и меняли факелы, потому что факелы промерзали и гасли, и каждый раз при смене в тумане возникало рыжее пятно, плыло и пропадало.

Лирия сидела на корточках возле Зефира и растирала ему локтевой сустав.

Работа была простая и долгая. Ветошь макалась в тёплый тюлений жир, жир втирался в кожу против шерсти складок, потом сустав нужно было медленно сгибать и разгибать, пока не перестанет хрустеть. Хрустело. Зефир лежал, положив голову на камень, и на каждое сгибание шумно выдыхал через ноздри, обдавая Лирию жирным горячим паром.

Сильнее.

— Тебе будет больно.

Мне уже больно. Сильнее.

Она нажала сильнее. Под ладонью прошёл длинный вздох во всё драконье тело.

Локоть под ладонью был твёрдый и горячий, как ремень, который передержали у горна. Она вела ветошью вдоль складок и считала про себя до тридцати на каждое сгибание: со счётом Зефир терпел дольше.

Банка была та самая, оставленная Каэлом, с плотной жестяной крышкой, и Лирия каждый раз, открывая её, вспоминала, сколько такая стоит, и каждый раз запрещала себе об этом думать.

У жаровни делили ужин. Копчёное мясо резали ножом на весу, мёрзлые сухари стучали о чугун, как камешки. Элиза заявила, что сухарь надо сначала подержать над углями, Нэя — что его надо просто размочить в кипятке. Спорили всерьёз, минут десять, пока Каэл молча не сделал по-своему: положил сухарь на край жаровни и накрыл кружкой.

Нэя в конце концов уснула сидя, привалившись к тюкам, обняв дорожный кожаный тубус с летописью и уткнувшись в него лицом. Ей завтра предстояло рассказывать, что она вела записи всю дорогу.

А Тарис седлал дракона.

Он делал это тихо, у самой границы света, и Лирия поняла, что он уходит сейчас, а не утром, и что он специально ждал, пока Нэя заснёт, чтобы не прощаться со всеми по очереди.

Она бросила ветошь и пошла к нему.

— Ночью? В туман?

— Туман внизу. — Тарис затянул подпругу. — Наверху чисто.

— Тридцать два дня, — сказала Лирия.

Он остановился.

— Что?

— Прошение наставницы лежит в канцелярии тридцать два дня. Без ответа. Тридцать в Академии и два, пока мы летим. Я считала. — Лирия набрала воздуха. — Вы возвращаетесь из-за него?

Тарис проверил пальцем ремень — не глядя, на ощупь, до конца.

— Я возвращаюсь, — сказал он.

— Это не ответ.

— Это весь ответ, девочка.

— Наставник. — Она встала так, чтобы ему пришлось на неё посмотреть. — Если там что-то плохое, я хочу знать. Я лучше знаю, чем не знаю. Я всю жизнь лучше знаю.

Он посмотрел. У него было такое лицо, будто он взвешивает: сказать половину или не говорить ничего. Лирия видела это лицо не первый раз и знала уже, чем такое взвешивание кончается.

— На север глядеть будешь? — спросил он вдруг.